Умирание. Триптих

Глава 1

Мысль о смерти более жестока,

чем сама смерть

[особенно, если мысль чужая - а смерти наши - автор]

Боэций

Умирание

– Сами об себя истираемся. Об жизнь и обстоятельства. Как та сотенная!

Умирающий лежал на кровати уже в саване. Изголовье кровати было приподнято – возможно, по просьбе старика, возможно, чтобы его всем лучше видеть. В большой комнате оказалось несколько десятков человек. К тому же кто-то постоянно то приходил, то уходил. Из основной массы выделялись распорядитель, страшной худобы и потому без возраста мужчина, и две женщины, одна ровесница умирающего, другая заметно моложе. Кем они были старику никто не прояснил, но, очевидно, родственницами.

Голос человека был для его предсмертного состояния на удивление бодрый. Просто умирающий говорил тихо и медленно, подчиняясь обстановке.

– Будете исповедоваться? – тихо спросил из-за спины распорядителя батюшка.

Возникла пауза. Умирающий размышлял над необходимостью исповеди.

– А чего мне исповедоваться? Люди тебе и ему скажут, что старался в жизни, хотел принести всем благо. К тому же Бог будет говорить со мной всё оставшееся время – дайте сейчас высказаться мне.

Священник не стал спорить. От своей невостребованности батюшка было хотел уйти, но его знаком удержала старшая будущая вдова. Мало ли как пойдёт дело.

– Устал, родной. А ведь каким живчиком прожил, дай Бог каждому! – старшая скорая вдова говорила поверх головы умирающего, будто читала молитву.

– Что ты причитаешь раньше времени? Не отошёл я ещё, – старик добавил металла в голос.

– Значит, не всё ещё высказал, – младшая будущая вдова приблизилась и погладила человека по голове. – Говори, мы никуда не торопимся.

– Да, я немного устал. Нам, обычным людям, приходится же что, только беспрерывно трудиться. И не ждать воздаяния. По крайней мере, в этой жизни.

Тут ему в ноги прыгнула кошка, она бесцеремонно и не обращая ни на кого внимания стала налаживать себе лежак на планируемый отдых. Никто не решался её убрать, чтобы не потревожить умирающего. К тому же, вдруг он хотел бы присутствия животного при последнем часе.

– Уберите зверька, пожалуйста. А то он напоминает мне чертёнка – словно ждёт моего отхода. И снимите покрывало: жарко мне.

Распорядитель за одно движение сделал и то, и другое. Кошка ушла по рукам в конец комнаты и затем за двери.

– Невозможно найти благодарность на земле. Я давно это заметил. И потому, не помню, когда, решил её не искать. И, оказывается, нельзя никого переделать – остаётся только вместе жить и притираться. Тритесь друг о друга – без сожаления. Но не об себя. Это ни к чему.

– Ну как же, мы вот вам благодарны! – вклинился с непрошенными словами распорядитель, хотя ему, конечно, следовало молчать. Но, как видно, он тоже проникся к умирающему или давно знал его – так что ему захотелось выразить поддержку.

– Хотя я вроде вчера это уже говорил. Про нельзя переделать… – старик задумался.

Присутствовавшие не смели какими-либо словами ни поддержать старика, ни возразить ему. Они покашливали, переминались, иногда накоротке переговаривались шёпотом. Становилось душно, и чья-то невидимая заботливая рука открыла окно. С волной весенней свежести в комнату ворвалось пение птиц.

От неизвестных мыслей, а может от залетевшей невидимой волны пыльцы у старика потекли редкие слёзы. Он кончался даже в малых движениях. Умирающий приподнял правую руку, прикрыл глаза и так замер. Дальние от одра участники забытого ритуала умирания уже начали думать, что вот оно, то, ради чего все собрались, свершилось и потянулись к выходу.

– Цыц! – приглушённо сказала всем младшая будущая вдова. – Он ещё дышит.

Она нависла над умирающим всем телом, прислушиваясь к знакам жизни. Действительно, саван совсем незаметно ходил вверх и вниз, мимические мышцы лица подрагивали – сами по себе и, наверное, от каких-то мыслей. Женщина коснулась щекой лба умирающего. Это живое прикосновение будто добавило энергии старику – он резко приподнялся, схватил человека за руку. Но при этом он смотрел не в глаза родственнице, а мимо неё.

– Пойдёшь со мной? Вы все пойдёте со мной? Да-да, туда. Я буду заботиться обо всех вас и там. Или оттуда. – он не отпускал руку.

– Да-да, пойду. Как же я… как же мы без тебя?! – женщина с трудом, по одному пальцу, мягко высвобождалась с этими словами от хватки умирающего.

Тот снова лёг.

– Вот и хорошо.

– А дети, дети придут? Может внуки. Говорите, как есть, – старик переключил обращение к старшей будущей вдове; на последней фразе добавил нажима.

– Да, дети едут. Будут. А внуки… внуки не хотят. Да и не к чему им, маленьким, видеть тебя таким, вообще наблюдать умирание.

Старик сморщился в недовольной гримасе.

Тут в размеренную атмосферу из соседней комнаты ворвался скрежет кофемашины – он вкручивался в каждого и остановить его было никак невозможно. Распорядитель почему-то – в стыде за другого – покраснел.

– Прости, Господи! – автоматически сказал батюшка.

– Кто из друзей и соратников хочет что-то сказать? – распорядитель повернулся к присутствующим и стал осматривать каждого по очереди.

В основной массе все прятали глаза, оглядывались на соседей. «Вроде бы и сказать, конечно, нужно, но почему я первый, зачем высовываться…» – примерно так думали участники церемониала. Даже кофемашина замолчала – как оказалось её шум был вполне уместен, занимая собой пространство и продолжая действие. Сейчас же, в тишине, начали множиться частные и коллективные воспоминания и мысли, как будто твари с картины Гойи «Сон разума рождает чудовищ» стали врываться через открытое окно, но в гораздо большем – сотнями и тысячами – числе. На мгновение перед всеми, включая умирающего, появилось это единое ощущение, картины пролёта адских созданий из нашего мира в раскрывшееся потустороннее пространство, повеяло холодом от взмахов их крыл. И страшного добавляло абсолютное упорное молчание, с каким пролетали над людьми и сквозь них демоны – многим показалось, что так произносится над ними безгласный приговор.

Никто из друзей и соратников не выступил. А того, кто мог бы сказать – и все знали, кто это – недавно отлучили от старика. И за дело – за предательство, а больше даже за то, что порвал человеку душу. А души касаться точно никак нельзя. Такое позволено только самому человеку – как он это метко сказал «истираться самому об себя».

– Включите, пожалуйста, новости. Мне стало легче.

Люди расступились от большого экрана.

– Нет, звук не надо. Можно и так догадаться.

Человек и остальные вместе с ним стали смотреть телевизор. Привычные предсказуемые картинки перемежались с ведущими и корреспондентами.

– Надо бы сказать им, чтобы добавили больше жизни, – умирающий махнул рукой и телевизор выключили.

Распорядитель заметил, что люди устали стоять – по его незаметному сигналу в комнату внесли скамейки. Все со вздохом и благодарностью начали на них рассаживаться и устраиваться. Поскрипывания мебели разбавили новую тишину.

Двое мужчин потихоньку выбрались из помещения и довольные этим стали спускаться по лестнице, устремившись наружу. Оба достали по пачке сигарет – Winston и Camel – и засеменили по долгим ступеням, один пролёт, поворот, другой, третий. Наконец они вышли во двор. У входа стояло и прохаживалось несколько мужчин. На них никто не обратил внимания.

– Вроде бы на сегодня всё!? – кто постарше, весь в благородной седине, сам не понял, то ли он это утверждает, то ли спрашивает.

– Да, блатная у нас работа, но надоедливая. И рассказать никому нельзя. Душу излить. Вот только между собой и можем обсуждать, – у молодого почему-то затряслись руки, и он, извиняясь, посмотрел жалобно на более опытного коллегу.

– Да, брат! И бросить думаешь, но нельзя. И платят, дай Бог! А куда после пятидесяти сейчас возьмут?!

– Ага. Я вот стал больше курить. По две пачки с собой ношу.

– Я тоже. Всё нервы.

Они закурили прямо у входа, хотя можно было из вежливости отойти в сторону. От удовольствия мужчины дымили, задрав голову, пуская дым в солнечное небо, радуясь свободному воздуху.

– Завтра опять пойдём. Может, что новое скажет.

Тут седого похлопали по спине.

– Ну что, братцы! Сегодня опять не получилось! Я хоть и не курю, но дайте что ли сигарету.

Старик стоял перед ними прямо в саване и белых тапочках, с довольством во взгляде и теле, щурился на свет и широко улыбался.

Литсовет, или рождение духа питерратуры

(основано на реальном материале)

Что такое лаборант на филологическом факультете, Нелли не понимала. Как и никто вокруг, даже в самом деканате. Но надо было как-то подрабатывать, что на очном было непросто.

Она опасалась, что её будут за такое гнобить, но, оказалось, большинство отнеслись с пониманием, плюс загасили намеревавшихся из курса подонков. Подонков вообще как-то быстро прижали – по нынешним временам удивительно. Людей оказалось больше, чем блатных.

– Зато у тебя какой чёткий закуток, – разъяснил её уральский земляк, тоже второкурсник, но с другого факультета. – Пригодится.

Нелли оказалась распорядителем небольшой лаборантской, которая примыкала к залу учёных советов. Там копились ещё с советских времён диссертации, учебники, разные плакаты и транспаранты на все случаи предыдущей и нынешней общественной жизни и другая всячина. Постепенно студентка наводила там порядок. Живун, это пространство для жизни, стал шире и более обитаем. Но от наведения порядка образовалось неожиданное неудобство – появилось эхо от речи из зала.

Земляк стал наведываться чаще, соорудить чая, или просто поболтать. Про пригодится уже стал надоедать. Нелли не сразу поняла, что он имеет в виду. Но когда эти, выражаемые им общие намерения про место для тайных тусовок и чего ещё, что будет в студенчестве образовываться, стали проясняться чётче, девушка его не развернула, а решила подумать, не спеша определиться со своим местным «начальственным» положением. Она себе с самого поступления наметила, что из отличниц в питерскую студжизнь будет двигаться постепенно.

Про себя Нелли стала упражняться в вариантах применения своей должности к литературе. Лаборатория и лаборант. Что, может быть, доведётся припарировать новых «Гоголей», или травить дустом какую диссидентствующую литсволочь… Но интереснее было бы, например, создавать новые, небанальные рифмы, или заготавливать для мэтров аллитерации. На горизонте маячил ещё фронт против искусственного интеллекта в литературе, но для такого надо было ещё учиться. А биться за человечество, она точно знала, придётся.

Как всё будет у неё и, возможно, у них с земляком и человечеством, мы пока не узнаем. Сейчас мы расскажем лишь о малом эпизоде из неллиного лаборантства.

Намечалось заседание с какими-то диссертантами. Нелли решила пропустить пару по неясной для литжизни высшей математике. Тем более, что она и так по предмету была в передовых. Плюс замдекана нагрузила её вычиткой некоторых трудов соискателей степеней.

«Зачем степень по нашему предмету? Напиши один достойный рассказ – и можно сразу попасть в литературу! Но пусть будет, конечно».

А работа Нелли нравилась всё больше: попутно с трудами можно же было думать. И не про мелочи, а действительно важное.

Проходя к себе в лаборантскую, Нелли увидела несколько десятков человек. Постарше – мэтры и оппоненты, молодые – соискатели. Одна была прямо ровесницей. В образе держательницы литературного салона – в интересной шляпке с убранными под слаучем волосами и в белых кружевных перчатках. При этом в современном дамском костюме. Весь ансамбль выглядел на удивление органично. Оказалась эта центральная для всего собрания девушка к Нелли больше спиной, так что даже полупрофиля было не видно.

«Когда всё успела?! – не без ревности подумала Нелли. – Надо бы рассмотреть её после совета».

На доске высветили список – фио и темы. «Связь времён в литературе: духовное родство…» Кого и с кем – Нелли рассмотреть не успела, поспешив к себе в «пригодится» (она так называла про себя свой кабинетик – да, глаголом, это же веселее, ну и вполне литературно).

И тут зазвучал звонкий форсированный голос нашей femme fatale. Сомнений быть не могло – и в голосе она выделялась над всеми.

Эхо гуляло и множилось в небольшом пространстве так, что речь чётко обозначалась только фрагментами.

– Театр… продолжает искать всё новые и новые пути творческого поиска, тем или иным способом привлекая к себе аудиторию.

…

Проект… призван обратить внимание на совершенно разных и при этом в чем-то неуловимо схожих авторов.

Если… широкой публике лишний раз представлять не надо, то про… сказать особо.

…

Перед нами не какая-то небрежная ленивая недоделанность, а особая ипостась… Происходящее вовсе не скучно.

Нелли глазами поискала старорежимную раковину – чтобы, на всякий случай, знать, куда тошниться. «Кстати, как бы салонные дамы могли называть такое действо? Ведь наверняка бывали подобные конфузы. Пусть пока останется «тошниться» – вполне кофильфо».

Лаборант стала делать пометки прямо на оборотной стороне чьей-то диссертации, запечатлевая нетленные обороты. В ней просыпались Тэффи-Зощенко-Аверченко – она прямо мурашечно поняла, как рождались у них темы. «Тот же Донатыч! Да он бы… о…ел!»

К ней пришёл испанский стыд, до неприличного покраснения, и он останется с ней на весь день. Опять же стыд «тем или иным образом».

«Какое бы слово подобрать?! Жупел! Это самый жупел, который я видела, ever!!! У них, – обобщила для литературности Нелли. – … это называется: духовное родство! Миль пардон!»

Действо при том продолжалось [чувствуете (?), пошёл аверченковский слог?!].

А Нелли начала заходиться в раблезианском смехе, пытаясь безуспешно сдерживать этот порыв (в эти минуты она заодно поняла и особенно зауважала Гаргантюа, прозрела про миссию всех лаборантов от филологии – мощно и пока неосознанно сподвиглась к питерской литературе // «питерратуре» (с ударением на «рр» – это новоязовское словечко она пока прибережёт – «пригодится»). Поначалу она подавляла хохот, но потом решила, что даже если это прорвётся – и пусть, и п…уй!

– … протекает целая жизнь, переход от смеха к слезам и наоборот происходит моментально, абсурд пронизывает…

…

И в столь уютную атмосферу, полную вкусов, цветов, запахов, вплетается даже не абсурд – горькая страшная хтонь… И всё же есть тонкая звенящая надежда на свет и призрачное счастье, что не позволяет говорить о его творчестве как о чем-то исключительно безысходном…

Ближе к концу этого духоподъёмного доклада Нелли стало отпускать. И вроде как наметилось что в конце тоннеля.

Нелли передумала глядеть на кого-либо и долго не выходила из кабинетика: вычитывала диссеры до полного духовного родства. Кого и с кем она, уже по-питерски, не хотела бы знать.

Умирание - 2

После перекура покойник задумался.

– Вот, завтра умирать не буду. Займёмся, пожалуй… философией!

– Как скажете, – согласились одновременно который постарше и который помоложе.

С лестницы послышался шум шагов и приглушённые разговоры. Каждый из группы скорбящих старался высказаться про сегодня. И они никак не ожидали встретить здесь виновника своих будней, думали, что он ушёл к себе, ну, или в туалет. Ещё бы, снова столько пролежать.

– Ой!! – вырвалось коллективное. – Здрасьте!

– Вот вам и «ой!» – развеселился недавний покойник. – Да не умер я, не умер. Вот, здравствую!

Все про это знали, но, пройдя для своей каждодневной практики обязательные актёрские курсы (а кто и не по одному разу), постарались удивиться. Хор жестов прозвучал несвеже, но заказчика такое вполне устраивало. «Нельзя же требовать от людей постоянного напряжения! Ну, по крайней мере, от ближайших. Хотя, конечно, тоже те ещё сволочи, – господину в саване идея про завтра всё больше нравилась. – Будет очередной сюрприз».

Он зыркнул на куряк, у которых стрельнул сигарету – но те и не думали проговориться. Оба уверенно заулыбались невысказанному приказу и своему немому, но чёткому ответу.

«Взгреть бы этих раздолбаев! – беззлобно продолжал думать покойник. – Но выдам им премию! Пусть меня запомнят милостивым».

«Не надо!» – мужики сделали щенячьи глаза, улавливая про первое, но никак не ожидая второго.

Народ во главе с родственниками безмолвно топтались на месте.

– Да идите уже с богом! – покойник помахал им бледной ручкой.

– Да, до свидания! Всего хорошего!

Люди такой же сплочённой толпой, как стояли на выходе, пошли единственной дорогой наружу двора.

Мужики-куряки на всякий случай остались: на эти минуты они невольно выделились из группы поддержки, со всеми плюсами и минусами такого положения.

– Да идите тоже.

Те робко двинулись тем же путём.

Покойник начал подмерзать, но никак не хотел покидать этой сцены. В этом маленьком происшествии он исполнился новой гордости за свою непредсказуемость. «Вот то-то будет завтра! Я уж выдам всем «Сократа»!» Захотелось вспомнить какую песенку, но назло на память не приходило ни маломальской мелодии. Старик резко разозлился. «Надо всё-таки наказать тех! Холопьё!» Последнее он придумал сам, но говорил только про себя – вслух не позволяло воспитание.

Незаметно на его плечах оказалась модная флиска. Но он уже зашёл в просторный холл, и его обдало благодарной волной тепла. Покойник смахнул не подходившую к савану цветом кофту прямо на пол.

«Какой, некстати, Сократ?! Он же плохо кончил. Лучше: Гегель!»

С утра, после некоторых дел, старик наконец переоделся к очередному действу. Этот ритуал – и переодевания, и всего последующего – нравился ему до невозможного. «Как я придумал!? Классно же!»

Когда все дружно вошли в традиционный зал, покойник возлежал на подушках на локте, уже в античном образе. Для пущего подобия в пространстве оказались расставлены настоящие древние амфоры разного размера и разного возраста. В воздухе висел крепкий аромат кипарисовых воскурений. Ладан и мирру он почему-то не выносил.

«Чуть переборщили. Ну и ладно, кто поймёт?»

Все догадались, что умирания сегодня не будет. Но никто не мог, как всегда, предугадать, а что же всё-таки будет.

– Приветствую вас, мои ученики! – поднял руку возлежавший.

– Приветствуем вас, наставник! – первыми нашлись его товарищи по перекуру.

– Привет вам! – подхватили с задних рядов, подвигая передовых повторить эти неожиданные и при других обстоятельствах неуместные здесь слова.

– Да, сегодня будем философствовать. Вы же давно этого просите. Так давайте! Спрашивайте. Или мысль какую задайте.

Вчерашний покойник пришёл в возбуждение – поёрзал на локте, чтобы удобнее устроиться. Он в общем ожидал такой реакции – молчаливого испуга. Собственно, этого пришлось добиваться долгими годами трудов. И вот, результат налицо – и преотличный результат!

– В конце концов… – старик задумался, какую первую истину выдать, но не мог между целями выстроить иерархию, все ведь важны, и в мировой динамике они выходят наперёд то одна, то другая. – В конце концов от каждого из нас останется только слово. Так вот, в этом смысле… – мысль снова потерялась, стала тыкаться наподобие котёнка в щиколотки, щекотать неопределённостью. – А высказанное слово, как говорят буддисты, есть ложь. Стало быть, любое последующее, оставшееся слово есть ложь, а значит надо сейчас высказывать ложь, чтобы потом оно обернулось истиной!

С задних рядов запустили робкие аплодисменты. Философ поднял руку, останавливая разрастание эмоций, но все заметили, что он остался доволен.

– Дело надо какое сделать – для доброго слова! – осмелел вчерашний постарше.

– Да, дело – это хорошо. Но надо знать сначала для чего. Вот, бывало, что необходимо заполнить какую пустоту. Скажем, «отремонтировать» какой путь. Но только – экзистенциальный. Его не засыплешь гравием, как в асфальте яму. Такое не заполнить просто идеей, просто мыслью – требуется плоть, жертвенная плоть. Вы меня понимаете?!

Были вопросы, на которые – и все это знали – не нужно отвечать. Да и мог ли кто на них ответить?!?

Рука говорящего дёрнулась в воздухе неопределённым жестом.

– Экзистенциальная, психологическая яма – это вам не… поле… того…

– Ну да, не поле, – для порядка согласились из плакальщиков.

Дежурный батюшка стал понемногу протискиваться телом назад. Получалось у него весьма ловко – сказывалась давняя привычка. Ближе к концу этого упражнения он глазами извинился перед старшей вдовой. Та кивнула в знак того, что принимает эту ретирацию: философский спор был не по его части.

(Вскорости, а буквально ввечеру, внеурочно оказавшись на храмовой службе он выскажется к возрастному большинству паствы, от накопившегося: «Вы же уже пожили. Предоставьте шанс потомкам!» Что он имел в виду, никто из окружающих прихожан и сановных не поймёт – только прямо назавтра от дежурств его отстранят и отправят по первости в Иркутск, чтобы со сроком решить впоследствии. На всякий случай с паузой: а вдруг он такое вынес оттуда?!)

Долгое молчание уплотнялось. Будто даже до образа чертёнка-подростка. Который стал подходить к каждому и заглядывать в глаза. Выдерживать этот взгляд не получалось – все по очереди отводили взгляд. Многие – к потолку. Так, что даже философ в итоге посмотрел на потолок, что там такое. Не обнаружив там ничего нового (разглядел ли он бесёнка, неизвестно; это, если не считать того возможным предустановленным участником или нанятым на время из нечистой силы – а что, такое вполне, не всё же нежить сама из себя беспрерывно пакостит, бывает и в найм идёт, для интереса – часто люди придумывают злости больше ихнего – и для прибыли), начальствующий поиграл желваками, определяясь с дальнейшим образом действий. Платоновский диалог явно не складывался.

– Вы мне хотя бы «нет» скажите! Хоть раз!

От волнения, или играя, покойник сел в постели. Ему мгновенно подложили под спину и подбили подушки.

– А знаете что!?!

В продолжение привстания старик вскочил на постели во весь рост. Саван неприлично задрался, не успев за движением, показывая наготу выше приличного. Но философ его не одёрнул, принимая такое за естество жизни и в расчёте – а он ничего не делал без расчёта, пусть часто и невыгодного – на то, что пусть все примут это за постановочное и предзадуманное.

Старшая вдова и следом остальные перекрестились – кто крупнее, кто мельче. Покойник на всякий случай себе заметил, кто когда, и как.

– Я скажу нет… – самому себе! Да, отрицание себя – это же высшая форма… – он, к своей досаде, вдруг забыл слово.

Герой покраснел и продолжал краснеть до невозможности. Это особенно звучало на фоне белеющего савана (а для некоторых и на фоне чернеющего чертёнка).

– Идите все вон! – мягко и негромко вмешался, вовремя всё почувствовав, распорядитель.

Куряки сегодня, для своей обезопаски, так же как вчера, задержались внизу. Вдруг сегодня снова окажется на покурить.

Помладше достал три пачки разного импорта – на выбор.

– Не, вот смотри.

Постарше достал пять своих марок, всё больше советских, «Приму», «Яву», «Стюардессу».

– А вот такое ты видел?! – седой театрально, в замедленном движении, даже не двенадцать кадров, а все восемь, предъявил чёрно-зелёную квадратную коробку, «Герцеговину Флор».

– Ты дурак что ли?! Давай по «Приме».

Они пустили дым по первой, следом по второй и по третьей. Больше уже не могли.

– Значит, сегодня «всё!»

– Не каркай! Позвонят.

Всё или не всё – было неизвестно. Только наутро сообщили, что умираний больше не будет.