Улика

Глава 1

Шли ранним утром по деревенской дороге участковый, ведьма и кот по имени Улика. Мир ещё тонул в полупрозрачной серой дымке: шаги, едва родившись, затихали, знакомые очертания домов, крыш, заборов и палисадников расплывались в тумане. Деревня казалась нереальной — как обрывок сна между звонком будильника и «я ещё только минутку…».

Улика гордо двигался на шаг впереди.

Огромный, дымчато-серый, с белым пятном на подбородке, рваным ухом и янтарными глазами. Да, не красавец, как эти ваши котики с Pinterest, зато живой и настоящий.

Опытный.

Немного помятый, немного наглый. Хвост с лёгким изгибом на конце. На шее — старый красный ошейник. На металлической пластинке гравировка:

НЕ ВОЗВРАЩАТЬ!

Следом, почти нога в ногу, шли люди.

Мона появилась в деревне в конце сентября. Приехала на тёмно-синем Jeep Cherokee XJ — угловатом, почти квадратном, словно сошедшем с фотографии двадцатилетней давности. Но сама машина была в безупречном состоянии, ухоженная до мелочей. Мона выгрузила два чемодана, ноутбук и здоровенный мешок с чем-то шуршащим. Сняла дом на самом краю деревни — там, где за огородами начинался лес.

Через три дня во дворе появился кот.

Через неделю — репутация.

— Городская, — сказала продавщица из магазина.

— Странная, — уточнила соседка.

— Ведьма, — подвёл итог председатель сельсовета после того, как Мона за три минуты починила сельский интернет, а неделю спустя из архива местной администрации сама собой исчезла вся переписка.

Мона утверждала, что это совпадение.

Председатель утверждал, что колдовство.

Участковый Власьев считал, что это пахнет статьёй 272 УК. Но доказательств не было.

Власьев поглубже запахнул старую куртку. Сырость пробиралась под воротник. Он вздохнул.

Дорога ещё держалась, но всё, что начиналось за её обочинами, неприятно расплывалось в той самой туманной дымке. Заборы, кусты, деревья — всё исчезало метрах в десяти, будто деревня не успевала толком загрузиться и ворчала себе под нос: «Пять утра! Имейте совесть!»

Власьев не имел. Желания. Тащиться в такую рань.

Ему дико хотелось спать. Или хотя бы кофе — того самого, который готовила невеста сына, когда они приезжали в гости. Но лучше всё же спать. До завтра. А ещё лучше — недельку.

Мысль о недельном сне вызвала у него одновременно улыбку и зевок. Результатом стала настолько нелепая гримаса, что Власьев сам от неё поперхнулся.

Он покосился на спутников. Ни кот, ни Мона не обратили на него ни малейшего внимания.

Особенно Мона. Она вообще шагала с такой завидной бодростью, словно её внутренние часы показывали не пять утра, а самое подходящее время для начала рабочего дня. И шаги её звучали как-то слишком ровно, размеренно — почти механически.

Власьев исподволь глянул на Мону ещё раз.

Лет сорока на вид. Длинный чёрный плащ поверх худи, на запястье — умные часы, на шее — что-то вроде старого медальона, но не медальон. Ну то есть… не совсем какой-то медальон. Да и бог с ним! В рюкзаке, судя по тому, что Власьев успел разглядеть, вместо ведьминских трав были сложены пауэрбанк, сушёные мухоморы и ноутбук с наклейкой:

«Не трогать. Проклято».

На носу — узкие очки. Младшая Власьева уверяла, что это очки дополненной реальности. Она в таких вещах разбиралась, поэтому отец поверил.

Сейчас в стёклах отражался кот — такой же призрачно-размытый, как дома, заборы и деревья по обочинам. Власьев прищурился, но отражение никуда не делось.

Усмешку пришлось проглотить. Вторая за утро уже могла сойти за издевательство над мохнатым достоинством.

Кот шёл не оборачиваясь.

— Мона, — наконец осторожно произнёс участковый. Просто чтобы не молчать. — А можно я ещё раз уточню? Почему вы называете кота Уликой?

Мона не ответила сразу.

Сначала моргнула. Потом перевела взгляд с туманной дали на кота.

Тот продолжал идти впереди. Лапы бесшумно переступали по влажному асфальту, хвост неторопливо покачивался из стороны в сторону.

— А что? — спросила Мона.

— Ну… — Власьев поискал формулировку, которая не звучала бы глупо. Не нашёл. — Почему Улика?

Мона подняла брови. Выражение её лица было настолько искренне удивлённым, что Власьев на секунду даже засомневался, его ли именно глупость её удивила.

Наконец она ответила:

— Потому что он видел преступление.

Власьев сбился с шага. Подошва скользнула по мокрому асфальту, руки сами собой взлетели в стороны. Он качнулся, нелепо переступил раз, другой и всё-таки удержался на ногах.

— Твою ж…

Ругательство оборвалось вместе с коротким шлепком подошвы. Звук будто провалился в туман, не успев толком разнестись по дороге.

Мона даже не обернулась. Улика лишь дёрнул ухом и продолжил путь, явно подобные выходки людей давно перестали его интересовать.

Власьев поправил куртку — на всякий случай, будто именно она была виновата в потере равновесия.

— Какое ещё преступление? — буркнул он, догоняя спутников.

Мона пожала плечами, ничуть не задетая его тоном.

— Пока не знаю. Не говорит.

Власьев хмыкнул.

— А кто знает?

Мона кивнула вперёд.

— Кот. Он видел.

— Но не говорит?

Усмешка вырвалась сама собой — громче, чем следовало. В этой тишине она прозвучала почти неприлично.

Мона наконец посмотрела на Власьева. В стёклах её очков мелькнул бледный прямоугольник интерфейса. Или просто отразился туман. Власьев решил не уточнять.

— Потому что он кот.

От её улыбки, Власьев тут же вспомнил, как младшая объясняла про «эффект зловещей долины». Когда что-то выглядит почти как человек, но всё-таки немного не дотягивает, мозг начинает нервничать. Особенно если это что-то ещё и ведёт себя неправильно.

После улыбчивой Моны Власьев покосился на кота.

Кажется, с этой стороны дела обстояли ещё хуже.

Он отвернулся и несколько секунд шёл молча. В голове с неприятным скрипом складывалась схема: преступление, свидетель, кот…

Схема разваливалась.

Кот в ней явно был лишним.

Но почему-то именно он двигался впереди и выглядел единственным, кто понимал, куда они идут.

— Тогда зачем вы с ним разговариваете? — всё-таки отозвался Власьев, уже с оттенком детской мести.

Мона улыбнулась ещё вежливее — а по сути, издевательски.

— У него API закрытый.

Власьев посмотрел на неё.

— А по-русски?

— По-русски он тоже не отвечает.

На этот раз её тонкая улыбочка была вполне человеческой. Оттого ещё более обидной.

Кот, шедший впереди, остановился.

Медленно обернулся.

Сначала посмотрел на Мону. Потом на Власьева.

Янтарные глаза в тумане казались двумя маленькими фонарями.

— Мяу, — произнёс Улика. Хрипло, почти по-человечески.

Власьев вздохнул.

— Угу. Уже показания даёт.

Улика отвернулся и снова пошёл вперёд.

— Это не показания, — сказала Мона.

— А что?

— Подтверждение соединения.

Власьев поморщился.

— Мона, вы понимаете, что нормальный человек после таких слов вызвал бы психиатра?

— Нормальный — да.

— А вы?

— А я ведьма.

Она поправила очки. В линзах на секунду вспыхнуло зелёное свечение.

— В деревне одинокую женщину с ноутбуком всё равно рано или поздно сочтут не пойми кем. Так почему бы не выбрать профессию заранее?

Участковый хмыкнул.

Кот сделал вид, что не слышит.

Впрочем, по положению его ушей было совершенно очевидно: слышал.

Власьев посмотрел на часы. Пять ноль пять.

В кармане лежал телефон с фотографией пропавшей коровы. Собственно, с неё всё и началось.

В начале пятого позвонил Кузьмич.

— Власьев? Ты спишь?

— Уже нет.

— Корова пропала.

— Какая?

— Моя.

— Кузьмич, у тебя их сколько?

— Тридцать две с половиной. Но дело не в этом. Она вышла.

— Из себя?

— Из коровника. По камере — сама. Ворота открылись, корова вышла. И рядом с ней кто-то пошёл.

— Кто?

— Камера пишет: «Человек».

— А на видео?

— Тоже человек. Вроде.

Власьев сел на кровати.

— Кузьмич, чего ты от меня хочешь в пять утра?

— Приезжай, посмотришь.

— А сам?

На том конце помолчали.

— Я уже три раза посмотрел.

— И?

— А теперь не хочу смотреть один.

После этого Власьев перестал спорить. Собрался, оделся и по дороге неожиданно встретил эту… ведьму с котом.

Через двадцать минут они подошли к одноэтажному казённому зданию. На фасаде висели две таблички: «АДМИНИСТРАЦИЯ» и «ПОЛИЦИЯ». Одна была прикручена ровно, вторая съехала набок. Между ними темнел след от старого скотча — видимо, раньше здесь размещалось что-то ещё. Возможно, налоговая. Возможно, пожарная инспекция. А может, всё сразу.

У закрытой двери топтался невысокий, широкоплечий мужик в тёплой куртке, пережившей не одну зиму, пару ремонтов крыши и попытку перевести хозяйство на электронный документооборот. В одной руке он держал смартфон, в другой — связку ключей.

Кузьмич.

Рядом стояла его старая, но ухоженная «Нива» с прицепом. На заднем стекле белело: «ГРЯЗИ НЕ БОИТСЯ». Ниже, другим почерком и заметно мельче, кто-то добавил: «НО БОИТСЯ РЕМОНТА».

Кузьмич поднял голову.

— А, — сказал он и уставился на Мону.

Улика прошёл мимо него, запрыгнул на капот «Нивы» и улёгся, поджав лапы. Мужик, машина и кот на несколько секунд образовали странную композицию, в которой только один участник чувствовал себя на своём месте.

«Нива» никак не отреагировала.

Мона тоже.

Власьев хмыкнул.

Кузьмич поморщился, но решил не связываться.

Они договорились встретиться у администрации, и Кузьмич явно рассчитывал увидеть одного участкового. Мона в его планы не входила. Впрочем, она и сама собиралась совсем в другую сторону — по своим делам. В пять утра. С котом.

— Это Мона, — пояснил Власьев. — Разбирается в интернете и камерах. Согласилась помочь нам. А это Кузьмич.

Мона чуть повернула голову.

— Давайте запись.

Кузьмич посмотрел на участкового.

— Точно?

— Угу.

Власьев произнёс это скучно.

Улика оглядел двор, здание и всех троих, после чего прикрыл глаза. Похоже, программа мероприятия пока его устраивала.

Кузьмич протянул Моне смартфон. Разблокировал не с первого раза, промахнулся по экрану, выругался себе под нос и наконец открыл запись.

— Наружная камера, — пояснил он.

— Я вижу, — отозвалась Мона.

Кузьмич покосился на неё, но промолчал и развернул изображение.

На экране была почти ночь.

Тёмно-серый двор, чуть светлее — ворота, белёсая полоса фонарного света. В углу записи светилось: 03:17:42.

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом ворота начали медленно открываться.

Мона и Улика чуть прищурились. Власьев заглянул через её плечо, Кузьмич пристроился с другой стороны. Все четверо склонились над экраном, словно пытались разглядеть там собственное будущее.

Из ворот вышла корова. Большая, белая, с чёрным пятном возле левого глаза. Шла неторопливо, переваливаясь с ноги на ногу, время от времени мотая головой.

Рядом двигалась тёмная фигура.

Не кралась, не оглядывалась, не пряталась в тени. Просто шла с коровой рядом.

— Это кто? — спросил Власьев.

— Увеличьте, — сказала Мона.

Кузьмич раздвинул пальцы по экрану. Изображение рассыпалось на крупные серые квадраты. Корова превратилась в плохо собранный пазл, фигура стала больше, но яснее не сделалась.

— Человек? — спросил Власьев.

— Похоже, — ответила Мона.

— А почему камера не распознала, кто именно?

Мона промолчала.

— Ещё увеличьте, — попросила она.

— Да куда ещё? — вздохнул Кузьмич, но на всякий случай потыкал в экран. Телефон послушно показал ту же картинку, только крупнее и хуже.

Мона наклонилась ближе. В стёклах её очков пробежали тонкие зелёные строчки. Она долго смотрела на запись, потом выпрямилась.

— Плохо.

— Что именно? — спросили Власьев и Кузьмич одновременно.

Они удивлённо посмотрели друг на друга. Кузьмич первым отвернулся.

Мона указала на экран.

— Камера не ошиблась.

Власьев перевёл взгляд с фигуры на неё.

— А что она тогда увидела?

— Человека. Без лица.

— Может, капюшон?

— Нет.

— Маска?

— Нет.

— Лицо отвернул?

Мона покачала головой.

— Он смотрит прямо в камеру.

Власьев снова посмотрел на экран. Тёмное пятно над воротником было обращено точно к объективу. Никакого лица, даже размытого. Не засвеченное, не скрытое тенью. Просто гладкая темнота на том месте, где оно должно было быть.

— Это невозможно, — сказал Власьев.

— Обычно, — согласилась Мона.

— Что значит «обычно»?

Она не ответила. Забрала телефон у Кузьмича и перемотала запись назад.

Ворота. Корова. Фигура.

Мона остановила видео, вернулась на полсекунды и запустила снова.

Корова вышла из темноты. Фигура появилась рядом с ней в тот же миг.

Не вышла следом. Не подошла сбоку. Просто возникла в кадре, словно всё это время шла рядом, но камера почему-то не замечала её до самого выхода.

Мона остановила запись.

— Странно, — сказала она.

— Очень, — согласился Власьев.

Голос прозвучал тише, чем ему хотелось.

Кузьмич смотрел на экран, потом на ворота, потом снова на экран.

— А может, монтаж?

— Кто имеет доступ к камере? — спросила Мона.

— Не знаю. Я. Ещё племянник настраивал, когда мы её ставили.

— Он мог изменить запись?

— Да откуда мне знать? Он сказал, всё настроил. Я ему заплатил.

Кузьмич произнёс это с обидой человека, которому только что предъявили претензию за некачественную работу.

Мона вернула ему телефон.

— Тогда проверим и это.

Кот спрыгнул с капота.

Без потягиваний и обычных кошачьих церемоний. Подошёл к Моне и сел у её ног.

Улица была пуста. Туман затягивал заборы и медленно полз по дороге. Где-то далеко скрипнула калитка.

Улика поднял голову, посмотрел на Мону, потом повернулся в сторону леса.

— Мяу, — произнёс он тихо.

Мона сняла очки.

Власьев заметил это сразу. За всё утро она не расставалась с ними ни на минуту. Теперь аккуратно сложила дужки, убрала очки в карман плаща и посмотрела на кота.

— Вот теперь я думаю, что это не просто странно.

Кузьмич попытался усмехнуться.

— А что тогда?

Мона кивнула на Улику.

— Он впервые за всё утро со мной согласился.

Кузьмич посмотрел на кота. Усмешка исчезла.

Власьев подумал, что ему снова хочется кофе.

И что, судя по всему, это пока единственное желание, которое можно исполнить без котов и ведьм.