Угличский узел: Князь, старец и византиец в тени Московского царства

Глава 0 Углич на закате независимости: Князь и его Тень

XV век для Руси стал временем мучительного перерождения. Старая система удельных княжеств, где каждый брат-князь чувствовал себя полноправным хозяином в своей вотчине, доживала последние десятилетия. Из тени лесов поднималась новая, пугающая сила — Москва великого князя Ивана III. Это была эпоха, когда рождалось понятие «самодержец», а независимые города один за другим теряли право на собственную историю.

Углич в этой драме занимал особое место. Это не был просто провинциальный город; при князе Андрее Васильевиче Большом он превратился в блестящую столицу, которая по своему культурному весу могла соперничать с самой Москвой [53-54]. Но именно это величие и предопределило его трагедию.

Золотой век «Горяя»

Андрей Васильевич, младший брат Ивана III, получил Углич в удел в 1462 году и правил им почти тридцать лет [50]. В народе его прозвали «Горяем» — прозвище, в котором современники слышали предчувствие его горькой судьбы, хотя сам он делал всё, чтобы его княжество процветало.

Углич тех лет — это огромная строительная площадка. В то время как большинство русских городов стояли деревянными и часто выгорали дотла, Андрей Большой затевает амбициозное каменное строительство. В кремле возводится величественный Спасо-Преображенский собор, который должен был стать символом его власти [53]. Князь приглашает лучших мастеров, иконописцев московской школы (возможно, из круга великого Дионисия), заказывает драгоценную утварь [54].

Но это процветание имело горький привкус. Андрей чувствовал себя обделенным. После смерти другого брата, Юрия, его земли перешли не к Андрею, а были захвачены великим князем Иваном III [51]. Эта несправедливость — «нелюбие», как называли это летописи — стала трещиной, которая со временем расколола фундамент общерусского единства. Андрей Большой был одним из последних защитников старой «удельной правды», и за это Москва его ненавидела [51-52].

Монастырь как идеологическая крепость

В средневековой политике монастырь никогда не был просто местом для молитвы. Это был интеллектуальный штаб, банк, дипломатическое представительство и, прежде всего, духовная легитимация власти. Князь, не имеющий «своего» святого старца или влиятельного монастыря, считался слабым.

Для Ивана III таким центром был Троице-Сергиев монастырь. Для Андрея Угличского создание собственной духовной опоры стало вопросом выживания. Ему нужен был человек, чей авторитет был бы безупречен, чья святость не вызывала бы сомнений ни в Москве, ни в Литве.

Именно поэтому приглашение Паисия из Калязина в Углич было политическим ходом гроссмейстерского уровня. Паисий не был просто «популярным монахом» — он был племянником Макария Калязинского, человека, перед которым склоняли головы сами великие князья [9, 27]. Привозя Паисия к себе, Андрей Угличский словно говорил Москве: «Духовная сила теперь на моей стороне».

Тень Москвы

Конфликт между братьями — Иваном и Андреем — не был личной ссорой. Это было столкновение двух концепций мира. Иван III строил централизованное государство, где все должны были стать «холопами» государя. Андрей же отстаивал право быть «братом», союзником, а не подчиненным.

Летописи тех лет рисуют мрачную картину: подозрительность, тайная переписка с Литвой, взаимные обиды [51, 56]. Иван III пристально следил за Угличем. Каждый новый каменный собор, каждая новая привилегия, дарованная Андреем Покровскому монастырю Паисия, воспринимались в Москве как акт неповиновения.

Монастыри Углича в этот период стали узлами, в которых сходились нити большой игры. Здесь принимали послов, здесь прятали важные документы, здесь же формировалось то особое «угличское сознание» — гордое, независимое и глубоко религиозное. Паисий Угличский оказался в самом центре этого политического урагана. Будучи аскетом и молитвенником, он волей-неволей стал участником грандиозного противостояния, которое закончится арестом князя, гибелью его детей и концом независимости Углича [50, 57].

Духовный щит

К середине 1470-х годов ситуация в Угличе стабилизировалась. Покровский монастырь, основанный Паисием, стал не просто обителью, а культурным магнитом. Князь Андрей не жалел средств: он понимал, что пока жив старец Паисий, пока его монастырь процветает, Углич остается сакральным центром Руси.

В этой главе мы видим декорации, в которых будет разворачиваться жизнь нашего героя. Мы видим богатый, гордый город, который живет в предчувствии катастрофы. Мы видим князя, который пытается застроить свой страх каменными храмами. И мы видим монаха, который становится единственным человеком, способным сказать правду обоим братьям.

Эпоха заката независимости Углича — это время великих людей и великих жестов. Именно в эту эпоху, на стыке старого мира уделов и нового мира империи, Паисий Угличский создаст нечто, что переживет и князей, и сами каменные стены — он создаст духовный код города, который не сломается даже после его разорения.

Список использованных источников к главе:

[9] — Предисловие к исследованию Е. Г. Сосновцевой. Биографические сведения о рождении Павла (Паисия) в 1397 г., его сиротстве и постриге у дяди Макария Калязинского.[27] — Сведения о происхождении Паисия из дворянского рода Гавреневых и его ранних годах в Троице-Калязинском монастыре.[50] — Историческая справка о княжении Андрея Васильевича Большого (1462–1491) и его смерти в заточении в 1493 г.[51] — Описание конфликта Ивана III с братьями (Борисом и Андреем) из-за раздела уделов и «нелюбия» великого князя.[53] — Данные о каменном строительстве в Угличе и роли Андрея Большого в создании Спасо-Преображенского собора.[54] — Анализ культурного подъема Углича в XV веке: приглашение московских мастеров и иконописцев.[56] — Сведения из Угличского летописца об обстоятельствах гнева Ивана III на брата.[57] — Отражение в агиографии (житиях) процесса формирования «угличского пантеона» святых как формы регионального самосознания.

Глава 1. Мальчик с книгой (1397 – 1460-е гг.)

В тихих залах Тверского государственного объединенного музея хранится тяжелый фолиант в потемневшем переплете [15]. Это «Слова Григория Богослова» — кодекс, созданный в середине XV века [15]. Если открыть его на листе 377, в самом низу страницы, под ровными рядами убористого полуустава, можно заметить странную, словно бы торопливую приписку [15]. Текстологи расшифровали эту средневековую тайнопись как смиренную формулу: «грешный раб... инок Паисий» [15].

Эта книга — не просто музейный экспонат. Перед нами редчайшее явление для русской средневековой культуры: физическое, осязаемое свидетельство жизни человека, чье имя позже станет синонимом духовной независимости Углича [9, 14-15]. Прежде чем стать великим старцем, чудотворцем и советником князей, Паисий Угличский был обычным мальчиком по имени Павел, который учился держать в замерзших пальцах гусиное перо [9, 27].

Павел Гавренев родился в 1397 году [9]. Это было тревожное время. Русь едва оправлялась от опустошительных эпидемий чумы («черной смерти») и затяжных княжеских усобиц. Отец мальчика, Иван Гавренев, принадлежал к угличскому дворянству — сословию, чья жизнь была неразрывно связана с военной и административной службой местному князю [27]. Мать, Ксения, происходила из известного боярского рода Кожиных [27].

Детство Павла оборвалось внезапно. В средневековой Руси сиротство было обыденным делом: эпидемии, голод и ранние смерти уносили целые семьи. Оставшись круглым сиротой в возрасте около десяти лет, мальчик оказался перед лицом неопределенного будущего [9, 27]. В ту эпоху сирота из благородного сословия часто становился разменной монетой в спорах родственников за наследство. Но Павла ждала другая судьба.

Его забрал к себе брат матери — Матвей Кожин, который к тому времени уже принял монашество под именем Макария и основал Троицкий монастырь на левом берегу Волги, напротив города Калязина [9, 27]. Макарий Калязинский был фигурой колоссального масштаба, авторитет которого признавали и простые крестьяне, и великие князья.

Именно в Калязинской обители десятилетний Павел принял постриг с именем Паисий [9, 27]. По современным меркам пострижение ребенка кажется чем-то экстраординарным. Однако в XV веке посвящение малолетних сирот Богу было распространенной практикой. Для мальчика из дворянского рода монастырь становился не просто убежищем от жестокого мира, но и единственным местом, где он мог получить лучшее по тем временам образование. Дядя-игумен лично следил за духовным воспитанием племянника, определив его на одно из самых важных послушаний — в монастырский скрипторий [9].

Средневековый скрипторий — это не тихий кабинет современного писателя. Это холодная, плохо освещенная келья, где пахнет растопленным воском, дешевым лампадным маслом и кисловатым дубильным составом, которым обрабатывали кожи для переплетов.

Юный Паисий учился искусству, которое на Руси приравнивалось к духовному подвигу. Переписка книг требовала железной дисциплины и колоссального физического напряжения. Писец работал, сидя на низкой скамье, держа лист пергамена или привозной бумаги на коленях — столов для письма в то время почти не использовали. Гусиные перья приходилось постоянно затачивать специальным ножом («пенизом»), а чернила, приготовленные на основе сажи и ржавого железа, замерзали в чернильницах в холодные зимние месяцы.

Каждая буква должна была выводиться без малейшего наклона, строго между двумя прочерченными шилом линиями. Ошибка в сакральном тексте считалась грехом, поэтому за работой следили сурово. Но именно здесь, за перепиской богословских трудов, формировался характер Паисия.

Упомянутая выше рукопись «Слова Григория Богослова» содержит 378 листов, исписанных одним ровным, уверенным почерком [15]. Историки книги, детально изучившие этот кодекс, утверждают: Паисий работал над ним годами. Вчитываясь в византийские тексты, переведенные на церковнославянский язык, молодой инок впитывал сложнейшие концепции христианской философии. Григорий Богослов писал о хрупкости земной власти, о величии человеческого духа и о том, что истинная мудрость обретается лишь в глубоком уединении. Эти идеи спустя десятилетия определят позицию Паисия в его отношениях с удельным князем Андреем [9, 54].

Интересно, что спустя три столетия, в 1761 году, настоятель Покровского монастыря архимандрит Геннадий проведет настоящее текстологическое расследование [15]. Он сравнит почерк «Слов Григория Богослова» с напрестольным Евангелием XV века (так называемым Паисьевым Евангелием) и официально засвидетельствует: обе книги написаны одной рукой — рукой преподобного Паисия [15]. Современный анализ подтверждает точность этого вывода [15].

К 1460-м годам Паисий превратился из робкого мальчика-сироты в зрелого, глубоко образованного монаха. Его авторитет в Калязинской обители был непререкаем. Он не просто копировал книги, он стал духовным ориентиром для младшей братии.

Житие рассказывает, что однажды во время ночной молитвы в калязинской келье Паисию явился ангел [9]. Вестник предсказал иноку, что его молитвенное делание вскоре переместится в другое место, где ему суждено основать новую великую обитель [9, 23]. В средневековой агиографии образ ангела часто служит метафорой внутреннего созревания человека, готового выйти за рамки привычного круга жизни.

Паисий чувствовал, что его ученичество в Калязине завершено. За пределами монастырских стен бурлила большая политика. В Угличе утверждался новый правитель — молодой князь Андрей Васильевич Большой, которому суждено было превратить свой удел в процветающее государство, а затем трагически погибнуть в московском плену [50]. Пути тридцатилетнего князя и семидесятилетнего старца (а Паисий к тому времени уже перешагнул этот порог) должны были неизбежно пересечься [9, 27].

Мальчик, когда-то пришедший в монастырь со страхом и сиротской тоской, готовился сделать шаг навстречу своей судьбе — навстречу Угличу, который он прославит и в истории которого сыграет ключевую, трагическую роль [9, 54].

Глава 2. Молодой князь и старый монах (1462–1482 гг.)

В начале 1470-х годов в Угличском кремле произошла встреча, которая определила судьбу города на десятилетия вперед. Перед молодым, полным амбиций князем Андреем Васильевичем стоял глубокий старец — инок Паисий. Князю едва исполнилось двадцать лет (он унаследовал удел десятилетним мальком в 1462 году). Паисию же шёл седьмой десяток. Один олицетворял собой молодую энергию угасающей удельной вольности, другой — вековую мудрость монастырской тишины.

Эта встреча не была случайной. Князю Андрею требовался не просто духовник, а союзник, способный укрепить легитимность его власти перед лицом нарастающего давления со стороны Москвы. Паисий, с его безупречным авторитетом ученика и племянника Макария Калязинского, подходил на эту роль как никто другой.

Зов на Мимошню

Согласно житийной традиции, князь Андрей сам приехал в Калязинский монастырь, чтобы упросить Паисия переселиться в Углич. Но за благочестивым паломничеством скрывался точный политический расчет. Андрей Большой строил свою суверенную территорию. Ему требовались очаги лояльной интеллектуальной и духовной элиты.

Паисий принял приглашение, но отказался селиться в самом Угличе. Шумный кремль с его политическими интригами, военными сборами и княжеским двором мало подходил для иноческого делания. Старец выбрал тихое место в трех верстах выше города по течению, на левом берегу Волги, в устье небольшой речки Мимошни (в древности — Немошни). Река огибала выбранное место естественной петлей, создавая природную преграду и уединение.

Здесь началось строительство Покровского монастыря. Поздние угличские источники окружили основание обители поэтическим мифом. Рассказывали, что дважды заложенный фундамент деревянного храма чудесным образом переносился ночью на другое, более возвышенное место, а самому Паисию явился ангел, указавший окончательную точку строительства.

Для современного историка этот житийный мотив (в науке его называют «переносом основания») — классический способ сакрализации пространства. Угличанам XVIII–XIX веков, переписывавшим эти тексты, было важно доказать: Покровская обитель возникла не по воле княжеского указа, а по прямому божественному соизволению. Так осваивались и подчинялись культуре дикие волжские берега.

Строительный манифест 1482 года

Очень быстро деревянная пустынь превратилась в богатый и влиятельный монастырь. Князь Андрей не скупился на пожалования: монастырь получал земли, рыбные ловли, судебный иммунитет. Но главным делом союза князя и монаха стало строительство.

В 1482 году в Покровском монастыре освящают величественный каменный собор в честь Покрова Пресвятой Богородицы. Для Руси конца XV века каменный собор в загородном монастыре — это невероятный прецедент. В этот период даже крупные города Северо-Восточной Руси строились исключительно из дерева. Позволить себе каменное зодчество могли только богатейшие центры — Москва, Новгород и Псков.

Князь Андрей пошел на колоссальные финансовые траты. Житие князя Андрея сообщает, что правитель «истощил» на это здание почти все свое государственное имение, а чтобы завершить собор, использовал наследство своего покойного брата Юрия Дмитровского. Исторически это преувеличение: земли Юрия забрал Иван III, но сам факт того, что Андрей Большой вложил в Угличское строительство огромные личные средства, подтверждается масштабом уцелевших памятников.

Каменный собор стал настоящим манифестом независимости Углича. Для его украшения Андрей Большой пригласил артель высококлассных мастеров. Именно тогда для Покровского храма был создан знаменитый Леонтиевский деисус — шедевр средневековой живописи, в котором исследователи видят руку московских мастеров, работавших в традициях школы Дионисия.

Присутствие византийских и столичных художественных стандартов в загородном угличском монастыре доказывает: Покровская обитель мыслилась Андреем как главный духовный фасад его княжества.

Два мира — одна цель

Каковы были отношения молодого князя и старого монаха в эти годы? Из поздних редакций Жития Паисия встает картина глубокой духовной дружбы. Андрей Большой регулярно посещал монастырь, причем не как гордый правитель, а как смиренный послушник. Он подолгу беседовал с Паисием, ища у него утешения от постоянных тревог, связанных с конфликтами с великим князем Иваном III.

Для Андрея старец Паисий стал фигурой отца, которого он рано потерял. Для Паисия же князь был не просто жертвователем, а надеждой на сохранение христианского мира в удельных землях. Старец молился за княжеских детей, благословлял Андрея в военные походы и пытался утишить его гнев против старшего брата.

Однако за этой идиллией скрывалось трагическое противоречие эпохи. Чем краше становился монастырь Паисия, чем величественнее поднимались стены каменного собора Андрея, тем сильнее росла подозрительность Москвы. Каменные храмы Углича воспринимались Иваном III как вызов его монополии на власть.

В 1482 году, когда над Мимошней разнесся колокольный звон нового каменного собора, угличский узел затянулся окончательно. Князь и монах создали прекрасный духовный оазис, но небо над Угличем уже затягивалось грозовыми тучами.

Глава 3. Гость из Константинополя

Холодным днем 12 ноября 1472 года к заставам Москвы приближался необычный поезд. В город въезжала племянница последнего византийского императора Зоя (Софья) Палеолог — невеста великого князя Ивана III. Шествие сопровождалось грандиозным дипломатическим скандалом. Возглавлявший процессию папский легат Антоний Бонумбре вез перед собой латинский четырехконечный крест, что едва не привело к бунту среди московского духовенства. Московский митрополит Филипп категорически отказался принимать легата с католическим символом, заявив великому князю: «Если он войдет в одни ворота с латинским крестом, я выйду в другие». Великому князю пришлось отправить гонца, чтобы тайно отобрать крест у легата еще до въезда в Кремль.

В этой пестрой, говорящей на многих языках свите, среди греков и итальянцев, находился сорокапятилетний мужчина с аристократической выправкой и грустными глазами. Его венчало звучное византийское имя — князь Константин. Человек потерянной империи, он искал на заснеженной Руси не богатства, а то, чего не смог найти в пышных залах Рима и Флоренции.

Скорбное наследство Мангупа

Кем на самом деле был Константин? Дошедшие до нас житийные и исторические источники рисуют сложный, порой противоречивый портрет. В старинных русских рукописях его мирское имя записано искаженно — «князь Константин Макнувский» или «Мавнукский». Долгое время исследователи ломали голову над географией этой «Мавнуки», пока в конце XIX столетия историки не доказали: под этим именем скрывается Мангуп — столица крымского православного княжества Феодоро (Готии).

Константин принадлежал к древнему греческому роду правителей Феодоро, которые вели свою родословную от боковой ветви императорского дома Великих Комнинов и Гаврасов. Рожденный около 1427 года, юный княжич успел застать последние, сумеречные годы великой Византии. Будучи отправлен в Константинополь для обучения «большой политике», 29 мая 1453 года он оказался в осажденном городе. Константин защищал стены столицы бок о бок с императором Константином XI Драгашем и чудом выжил в резне, последовавшей за падением Царьграда.

С этого момента началась его долгая жизнь в изгнании. Бегство в Морею к деспоту Фоме Палеологу, затем пять лет полунищего существования на острове Корфу и, наконец, переезд осенью 1465 года в Рим. В Ватикане уцелевшие византийские аристократы существовали на скромные папские субсидии, чувствуя себя живыми призраками великого прошлого.

Когда в 1472 году Софья Палеолог отправилась на Русь, Константин поехал с ней. Вероятно, византийская элита и римская курия рассматривали его как дипломатического посланника, способного склонить Ивана III к крестовому походу против турок. Но в то время как Константин обживался при московском дворе, в декабре 1475 года османы осадили и стерли с лица земли его родной Мангуп. Его семья была практически полностью истреблена, а выжившие угнаны в Константинополь. Князь Константин остался человеком без родины, хранителем памяти о погибшем мире.

Бегство от «кормлений»

Великий князь Иван III, желая отблагодарить приближенных своей супруги, предлагал Константину щедрые дары — земельные наделы и прибыльные «кормления» (право собирать налоги в свою пользу с определенных волостей). Однако Константин смиренно отказался от богатств. Молодое Московское государство, только строившее свою суровую централизованную систему, казалось ему лишенным той утонченной духовной высоты, которую греки называли исихией — священным покоем.

Константин оставляет Москву и отправляется в Ростов Великий, поступив на службу к архиепископу Иоасафу (Оболенскому) — представителю знатного княжеского рода Рюриковичей. Около 1481 года Константин упоминается как ростовский боярин. Историки предполагают, что именно под его влиянием в Ростове создается знаменитая Типографская летопись. В ней под 1481 годом появляется пронзительный плач о судьбах балканских и греческих земель, завоеванных турками, среди которых упоминается и Мангуп. Слова автора о «несчастных и бездомных» правителях, скитающихся по чужим странам, — это, скорее всего, прямая речь самого Константина, излившая душу ростовскому книжнику.

В 1489 году Иоасаф оставляет епископскую кафедру ради уединенной жизни на севере — в Ферапонтовом Белозерском монастыре. Греческий князь, верный своему духовному другу, оставляет Ростов и следует за ним в заснеженную Вологодчину.

Посох Мартиниана

Ферапонтов монастырь конца XV века — это уникальное место. Здесь в суровом северном климате рождалось новое русское богословие. Каждодневный труд сочетался с глубоким созерцанием. Именно здесь Константин принял решение навсегда оставить мирскую жизнь.

Согласно Житию Кассиана, князь долго сомневался, достоин ли он монашеского чина. В одну из ночей ему явился покойный игумен Мартиниан (преставившийся в 1483 году). Грозный старец замахнулся на Константина своим пастырским посохом, требуя отбросить светскую гордость и принять постриг.

Этот сюжет — не просто агиографический штамп. Посох в руках Мартиниана символизировал непреклонную монашескую власть над мирским величием. Византийский аристократ, потомок Комнинов, склонил голову перед памятью русского северного святого. Константин был пострижен под именем Кассиан.

Выбор этого имени был глубоко символичным. Иоанн Кассиан Римлянин, живший в V веке, соединил в своих трудах опыт восточного египетского монашества и западной латинской традиции. Кассиан Учемский, прошедший путь от Константинополя и Рима до Белозерья, стал живым мостом между этими христианскими мирами.

В Ферапонтове Кассиан знакомится с Нилом Сорским — основателем русского скитского жительства и главным идеологом «нестяжательства». Здесь же в это время трудится великий иконописец Дионисий. Все они жили в предчувствии скорого конца света: в 1492 году истекала седьмая тысяча лет от сотворения мира по византийскому календарю, и Русь ожидала Страшного суда. В этой атмосфере эсхатологического напряжения Кассиан искал абсолютного безмолвия.

Пристань на Учме

Ферапонтов монастырь становился слишком известным, и Кассиан решает уйти еще дальше на юг. С несколькими монахами он садится в купеческий карбас, плывущий по речным системам к Волге.

В 15 верстах от Углича, в месте, где речка Учма впадает в Волгу, лодка пристает к песчаной косе. Дикие, поросшие сосновым бором берега показались Кассиану идеальным местом для безмолвной молитвы. Согласно преданию, во сне ему явился Иоанн Предтеча, повелев основать на этом мысу обитель.

Эти земли принадлежали угличскому князю Андрею Большому. Узнав, что на его территории поселился знатный грек из рода Палеологов, князь Андрей берет обитель под свое покровительство. Он выделяет средства на строительство деревянного храма Успения Богоматери и наделяет монастырь земельными угодьями.

Именно здесь, на Учме, происходит историческое сближение Кассиана Грека со старцем Паисием Угличским.

Диалог двух традиций: Византия и Русский Север

Встреча Паисия и Кассиана стала уникальным диалогом двух великих православных культур. Они были почти ровесниками, но за плечами каждого стоял совершенно разный духовный опыт.

Паисий Угличский представлял собой плоть от плоти русскую северную традицию, унаследованную от Сергия Радонежского через Макария Калязинского. Это было «монашество топора и псалтыри». Его суть заключалась в суровом физическом труде, расчистке лесных дебрей, созидании монастырского хозяйства и простом, но непоколебимом молитвенном правиле. Паисий сам копал землю, носил воду и переписывал книги при свете лучины.

Кассиан Грек принес на Волгу византийский интеллектуализм. Он был носителем паламизма — богословского учения Григория Паламы об «умном делании» и нетварном Фаворском свете. Для Кассиана молитва была тончайшим искусством ума и сердца, требующим глубокого уединения и созерцания. Он понимал христианство как вселенскую культуру, способную пережить крушение любой земной империи.

Влияние старцев друг на друга было взаимным. Паисий учил Кассиана практической строгости русского общежительного устава. В житии Кассиана особо подчеркивается, что бывший князь Мангупский, привыкший к шелкам и придворному этикету, сам рубил бревна, таскал камни наравне с простыми мужиками и ходил в самой худой, заплатанной одежде. Северная аскеза стерла с него остатки светского величия.

В свою очередь Кассиан щедро делился с Паисием сокровищами византийского богословия. Они часами беседовали о книгах, которые Паисий переписывал в своей келье. Византийский опыт Кассиана помогал Паисию глубже понимать тексты Григория Богослова, создавая в Покровском монастыре настоящую интеллектуальную мастерскую.

Вместе эти два старца создали невидимый духовный щит Углича. В то время как Москва силой оружия и интригами подчиняла себе русские земли, на берегах Волги — в Покровском монастыре и Учемской пустыни — рождался мир глубокого созерцания, свободы и верности Христу. И когда над Угличем разразилась неминуемая политическая катастрофа, именно эти два старца остались единственной надеждой для обреченного князя Андрея Большого.