Учи бурятский, в раю не говорят на английском

Глава 1

Мы познакомились в первую неделю июня, в каком-то баре в центре Москвы. Я праздновал день рождения своего друга, а что она тут тогда делала я до сих пор без понятия. Наверное, просто отдыхала – пятница как никак. И, не знаю, свет так падал или что ещё, но она как будто излучала беленькое свечение, выделяясь из потной пьяной толпы. Я пялился на неё, но она на меня так и не посмотрела – разговаривала с барменом, накручивая на палец прядь тёмных волос. Спустя два часа, около трёх или четырёх ночи, мы стояли у входа в бар и курили.

– Ты знаешь, что пялиться неприлично? – Спросила она.

– Я случайно. Прости.

– Случайно пялился?

– Да, так получилось.

Она потушила почти целую сигарету, которую стрельнула у меня, о подошву своих балеток и расправила плечи. Из-за наших спин доносились обрывки фраз орущих людей. Где-то заорала кошка и я вздрогнул.

– Спокойной ночи, – моя спутница засунула руки в карманы серого тонкого кардигана, – не пялься на незнакомых, это странно.

– Ладно. Хорошо.

Она сделала буквально шесть шагов в противоположную сторону от бара, но вдруг почему-то развернулась и вернулась на прежнее место.

– Но я разрешаю тебе на меня пялится.

– Правда?

– Ага. Только недолго, а то я начну думать, что ты хочешь меня изнасиловать.

Я хватанул ртом воздух и пожал плечами. Кивнул. Выглядел я как придурок.

Второй раз я встретился с ней через три дня в кофейне на Тверской. Она разговаривала с бариста, накручивая на палец прядь волос. Видимо, это её хобби – флиртовать с людьми, которые делают напитки, через стойку. Я встал рядом. Она на меня даже не посмотрела, просто продолжила пить что-то розовое и явно малиновое. Я сел в углу со своим серым унылым капучино и стал пялиться. Иногда, правда, отводил взгляд, чтобы она не начала думать, что я хочу её изнасиловать. Она подсела ко мне за столик примерно через тридцать минут. Внимательно так рассматривала моё лицо, словно там было что-то написано.

– Тебе кто-нибудь говорил, что ты красивый? – Внезапно она задала вопрос.

– Если только мама. – Я не знаю, почему сказал именно это. Но губы этой девчонки дрогнули в улыбке.

– Ну, твоя мама права. Дашь номер?

Я дал номер. А она взамен сказала, что её зовут Ксюша. Совершенно обычное имя.

Через два дня она оказалась на пороге моей квартиры в шесть вечера, с коробкой “Ферреро Роше”. Как она узнала мой адрес, не знаю. Женщины всегда легко находят такие вещи как название улицы и номер дома интересующих их людей.

– Это тебе за все твои дни рождения, что я пропустила. Прости, что так мало.

Она впихнула конфеты мне в руки, зашла в коридор и закрыла за собой дверь.

– Как ты относишься к сексу на третьем свидании? – Снова сказала она.

– К сексу? На свидании..? А разве были ещё два?

– В баре, в кафе. А что по-твоему это было?

Я не успел ничего ответить, как она стянула с себя тонкую кофту и бросила её на пол, рядом со своими кроссовками. Под кофтой ничего не было. Ксюша улыбалась.

Ближе к восьми, мы сидели на моей кровати в одних трусах. Она курила уже свою электронную сигарету, пахнущую какой-то химозной сладостью, а я смотрел в стену. Мы молчали минут сорок. А потом Ксюша ушла на кухню, поставила чайник и громко спросила что я хочу поесть, и следом крикнула чтобы я думал быстрее, пока она не передумала заказывать. Я сказал, что мне без разницы и съем всё. А ещё я понял как отношусь к сексу на третьем свидании. Крайне положительно.

Как-то раз она притащила маленький магнитофон и стопку старых компакт-дисков и заставила меня слушать их всех несколько часов подряд. Потому что я, якобы, никогда не слушал нормальной музыки. А ещё Ксюша прочитала мне лекцию о музыкальных инструментах. Теперь я знаю, как звучит бас. И как он выглядит. Самое бесполезное знание, которым я почему-то горжусь.

– Учи бурятский, – сказала она в начале июля, рассматривая фото в большом глянцевом журнале, – в раю не говорят на английском.

И звучно отхлебнула кофе. Я поднял на неё глаза.

– Что?

– Намда этигэ, тэнэг.

– Это был бурятский или просто набор звуков?

– Ши тэнэг байнаш.

Да, это был бурятский. Потом я от неё такого не слышал. И почему Ксюша сказала про рай тоже не знаю, но думаю об этом примерно раз или два в неделю, а во время бессонницы кручу в голове эти странные слова её голосом. Вообще, она назвала меня глупым. Наверное, это правда.

Весь оставшийся июль, когда у меня не было работы, мы гуляли, даже съездили на день в Питер. Я так и не понял работала ли Ксюша или училась, может ни то, ни другое. Возможно, ей было около двадцати пяти или шести, возможно, тридцать. Женщины без возраста самые опасные. В них легче всего влюбиться. Особенно, если ты делаешь это в первый раз.

В августе она перенесла кипу своих модных журналов (преимущественно на французском и английском) в мою квартиру и оставила на подоконнике в спальне. Как-то подарила мне букет каких-то странных цветов, пахнущих её духами. Ещё она очень хорошо пародировала Бродского, его странную манеру прочтения собственных стихов. А потом, в какой-то четверг сказала, что может уйти как героиня бунинского “Чистого понедельника” и чтобы я сильно не волновался. Я усмехнулся и спросил не в монастырь ли. Ксюша странно улыбнулась и достала электронную сигарету из кармана. Больше мы об этом не говорили.

За два дня до начала сентября она ушла. Её номера в своём телефоне я не обнаружил – она его стёрла, пока я был чем-то занят. В четырёх журналах я нашёл тринадцать маленьких записок и одно длинное письмо. Я проплакал полночи, когда понял, что она никогда не вернётся, и пошёл на работу с ужасно опухшими красными глазами, но не мог там ничего делать. Диски с магнитофоном тоже остались у меня. Теперь я всегда вслушиваюсь в звук баса в мелодии. Журналы знаю наизусть, как и её записки. Каждый раз дрожат руки, когда я беру тетрадный лист, исписанный её ровным почерком. И каждый раз не понимаю что я читаю. Наверное, всё, что нужно я понял тогда, когда только пытался осознать, что Ксюша не придёт ко мне на порог с бутылкой вина, не снимет кофту в коридоре, обнажив светлое стройное тело, не спросит какую кошку я бы хотел завести и не поцелует меня в губы посреди улицы. Было больно.

Я как-то уместил три месяца в две жалкие страницы, хотя моих воспоминаний хватило бы на целый роман. Сейчас конец декабря, а она всё ещё продолжает мне сниться. Где бы она ни была, я надеюсь, она счастлива. И всегда будет.