Тысяча шестнадцать дней

Неопознанный

После травмы на производстве у Андреева постоянно болела голова. Сотрясение, как предположили врачи.

Но нет, понял Андреев, это явно что-то другое. Где-то с левого бока от себя, если сильно скосить глаза, Андреев стал видеть длинную полуразмытую фигуру. Сначала даже подумал, что это тень от него самого, но потом мысленно соотнес с освещением в помещениях, временами дня, своими действиями, и понял: нет-нет, бесформенное пятно было отдельной личностью.

Андреев жил бобылем, в отдельной однокомнатной квартирке в пригороде Москвы. Теперь вместе с Андреевым там поселилось и Это.

Андреев жутко нервничал, приставал к коллегам и знакомым, видят ли и они непонятного субъекта за его спиной. Даже жаловался врачам и всезнающим бабкам у подъезда. Потом понял, что видит странность только он и решил наблюдать самостоятельно. Даже идея-фикс появилась: поймать это самое неопознанное явление и предъявить, так сказать, в виде открытия научной публике и телевидению.

Андреев стал тренировать глаза. Только просыпался - и сразу вращал яблоками по часовой стрелке раз тридцать и обратно. Потом косил влево и вправо, вверх и вниз, тоже раз по тридцать. Даже ванночки из заваренной ромашки применял для улучшения склеры, как советовал журнал «Здоровье». Голова болела больше, а волновала меньше. Все силы Андреева теперь были направлены на наблюдение и заметки, которые он исправно вносил в маленький карманный блокнотик.

В первые дни начавшегося целенаправленного наблюдения Андреев косил влево не более минуты за раз, потом глазам требовалось минут пять отдыха, а также проморгаться и смотреть вперед или вниз. Поэтому и действия неопознанного объекта, «Эн-О», как назвал его в блокнотике Андреев, носили чисто номинальный характер. Эн-О присутствовал, пульсировал и передвигался непонятно каким образом следом за Андреевым.

— Андреев, — сказал через пять дней обеспокоенный бригадир, — у тебя косоглазие, что ли, появилось? Тебе вообще за станком работать-то можно?

Столярить, и вправду, стало опасно. Андреев сходил к начальнику цеха и попросился на более легкую работу, временно, с сохранением ставки. Эн-О маячил в дверях и терпеливо ждал на выходе.

— Да-а уж, — протянул начальник, глядя как голубые радужки подчиненного убегают постоянно куда-то в бок, — ты с походом к окулисту-то не тяни, Андреев. Мало ли что там у тебя после травмы.

Андреев пообещал и перешел работать укладчиком. Стой себе да раскладывай руками по коробкам детали, а глазами коси сколько влезет. За неделю такой практики Андреев научился удерживать периферийное зрение подолгу. Буквально минут десять-пятнадцать мог наблюдать за Эн-О без всяких болезненных ощущений. С перерывом часа на два.

Этот Эн-О даже перестал пугать Андреева. Да и очертания у объекта какие-никакие, а стали прослеживаться. Самые что ни на есть человекоподобные. Нижние конечности. Верхние конечности. Тело и голова. Сидел Эн-О или стоял, различалось уже хорошо. Комплекции Эн-О был хоть и бесформенно-пульсирующей, однако действия производил, копируя Андреева. Всё лучше и лучше.

«Ишь, наблюдает за мной тоже. Старается», — не без гордости подумалось Андрееву.

Незаметно для себя Андреев стал выбирать тротуары и лестницы пошире, чтобы и Эн-О было удобнее следовать за Андреевым сбоку. И шагать он стал медленнее, чтобы Эн-О не уставал. А в записях помимо фиксации времени и действий субъекта стали появляться эпитеты «неплохо», «молодец», «вылитый я».

Эн-О держался на расстоянии. Не отставал, но и ближе не приближался. Если Андреев забывался и резко поворачивался всем корпусом или головой, то Эн-О также резко исчезал из зоны видимости, буквально растворялся где-то за спиной Андреева.

Пока никого из людей рядом не было, Андреев пытался разговаривать с объектом, полагая, что существо это разумное и, может быть, инопланетное. А он, Андреев, получается, первый на Земле человек, вышедший на прямой диалог с внеземными цивилизациями.

В один их дней состоялось знакомство. Так как лицом повернуться было пока невозможно, Андреев помахал левой рукой и членораздельно громко проговорил:

— Я – человек и вижу тебя. Ты меня слышишь? Понимаешь?

Существо махнуло конечностью.

Этот был прорыв. Андреев жирно обвел дату в блокноте, размашисто подписал: «Есть контакт!»

Через месяц наблюдаемый объект стал плотнее, перестал пульсировать и проходить через предметы, а Андреев, словно о ребенке, написал в блокноте горделивое: «Способный чертяка!»

Не косить глазами Андреев стал забывать. Привык косить. Теперь смотреть прямо Андреева даже удивляло. Да и что там можно было увидеть такого, что Андреев бы не видел ранее? Из укладчиков Андреева перевели сначала в разнорабочие с уменьшением оклада, потом в уборщики. А после того, как Андреев не доглядел и кто-то из мужиков стал свидетелем странного диалога в пустоту, начальник и вовсе поставил Андреева на заметку к дальнейшему сокращению.

Андрееву было всё равно. Разве могло его расстроить какое-то уменьшение зарплаты, когда в одно счастливое утро Эн-О доверчиво придвинулся чуть ближе.

— Ну вот, вот! Терпением-то еще и не такого можно достигнуть, да? – Андреев собой был доволен. Он чувствовал себя служителем зоопарка. Дрессировщиком! Педагогом!

Стал покупать детские игрушки и книги, бросать их влево, косясь на то, как темная фигура ловит и проглатывает дары. У пришельца стало формироваться подобие лица, а месяца три после этого стали заметны зачатки рта и носа.

Андреев ясно видел Эн-О, но понимал, что наблюдаемый питомец все еще не виден для окружающих. Это было обидно и волнительно.

Андреев стал все чаще беседовать с наблюдаемым, обнажая душу, изливая поток сознания и многовековую человеческую мудрость. Иногда вечерами сидел на подоконнике и пел грустные застольные песни про камыш и березу.

Это оказалось крайне полезным, так как пришелец проникся и подвывал тоненьким трубным клаксоном.

А вскоре и заговорил. Сначала слогами. Потом словами и короткими предложениями.

Время шло, и трансформация гостя из космоса каждый день радовала чем-то новеньким. Андреев, испытывая родительский восторг, пытался вложить всего себя в эту новую растущую особь. Свои привычки, вкусы, мысли.

И однажды понял, что страха у Эн-О больше нет. Он стоял вплотную к Андрееву и смотрел в того, как в зеркало. Похожий на землянина, но чуть более парящий.

— Я – Андреев, — сказал Эн-О, приложив конечность к груди, а потом вытянув её куда-то вбок, — Ты слышишь меня? Понимаешь?

У инопланетного «Андреева» была андреевская одутловатость, тени под глазами и небритая щетина.

Андреев засмеялся от души, а потом протянул руку к Эн-О и проникновенно изрек:

— Ты – Эн-О, что значит «неопознанный объект», но это имя тебе уже не подходит. Ты может назваться, как там у вас, инопланетян, принято, или выбрать себе что-то новое. А Андреев – это моя фамилия, дружище.

Инопланетянин нахмурился и стукнул Андреева по руке.

— Я – Андреев, — убедительно твердо произнес он, — А ты сможешь выбрать себе что-то новое…

Удара по руке и враждебности Андреев не ожидал. Испуганно отпрянул, прижал ноющую руку к себе. Пришелец уже не казался милым и безобидным.

Чужеземный «Андреев» перестал парить, встал плотно ступнями на пол, спокойно оделся в одежду Андреева и вышел из квартиры, громко хлопнув дверью.

— Товарищ Андреев! — услышал Андреев за дверью голос соседки, обращавшийся к самозванцу. — Вы на собрание жильцов вечером придете к девятнадцати?

— Постараюсь быть, — услышал Андреев свой же глухой голос и взвыл раненым зверем.

Выскочив как был, в семейниках, майке и шлепках, и, прихватив блокнотик, он помчался, перескакивая через три ступеньки вниз, за инопланетным негодяем, слизавшим его, Андреева, внешность до мельчайших подробностей.

— Люди! — Закричал он на улице, понимая, что в шлепанцах далеко не убежит, а сволочь стремительно удаляется в сторону остановки. — Люди! Ловите его! Это инопланетная мразь! Это пришелец, и он скоро впустит сюда своих и научит их копировать внешности!

Кто-то останавливался и смотрел на раздетого Андреева со смехом, кто-то шарахался и шел дальше по своим делам, а кто-то более бдительный не поленился набрать на телефоне «ноль-три» и вызвать неотложку.

В скорой Андреев всю дорогу то плакал, то кричал: «Что я наделал?!», то пытался доказать очевидность неопровержимых фактов, тряся разлетающимися блокнотными мелко исписанными листиками, тормоша за руки всех, кто сидел рядом.

— Думаете, легко было косить глазами? — Орал он ничего не понимающим медбратьям. — А головную боль терпеть всё время? А? А условия ему создавать? Да ведь я для Человечества это всё делал! Во имя науки и мира!

Медбратья и шофер переглянулись.

— А давай-ка на Потешную. Да побыстрее. — Скомандовал тот, что сидел рядом с водителем и был в бригаде за главного.

Машина развернулась и понеслась к Психиатрической.

— У нас тут неопознанный с психозом! — Вскричали медики, волоча Андреева в приемный покой. — Буйный!

Тут же забегали, навалились. Прижали раскрасневшегося орущего Андреева со всех сторон. Затоптали последние листы с записями из разжатых рук.

— Клянусь! Он стал точной копией меня! — бился в руках санитаров раскрасневшийся Андреев, пока те ловко заворачивали его в белый халат с непомерно длинными рукавами. — Это инопланетянин! Понимаете? Пришелец!!!

Андреев зло топал, рычал и плевался, попутно выдув из носа большой пузырь.

Потом нашел глазами внимательного слушателя в лице подошедшего пожилого врача и, уже обращаясь к нему, с убеждением проговорил:

— Он всему научился от меня и стал мной! Один в один! Инопланетянин украл мою личность!

Доктор понимающе кивнул. Однако промелькнувшая высокомерная улыбка врача дала понять Андрееву, что диалога на равных не получится.

Разве могли осознать всю важность информации Андреева в этом лечебном учреждении? Вспотевший, взъерошенный, запеленутый туго, как младенец, пациент Андреев сопротивлялся, мычал и бился, пока его отводили в палату, а там привязывали к кровати и вкалывали успокоительное.

Зло вращая глазами и пытаясь усмотреть среди персонала перехитрившую его инопланетную тварь, Андреев выплевывал слова: «Учатся. Обманывают. Мимикрируют. Копируют людей. Занимают их места! Почему? Вы мне… Не верите?» Видя снисходительные жалостливые улыбки, Андреев пару раз озлобленно выгнулся, словно пытаясь разорвать путы, прокричал что-то нечленораздельное, устал и затих.

— Снимочек черепа надо бы сделать в месте шрама, — спокойно продиктовал доктор медсестре и вышел.

Пациент сдался. Белый безмятежный космос, облупившийся и пожелтевший у плафонов, перед глазами манил неизведанными просторами. Где-то там высоко, уже в черном и безграничном, мириады космических челноков приближались к Земле, но спелёнутый человек перестал беспокоиться об этом.

«Кто я? — подумалось ему отстраненно, — Как меня зовут? Где я?»

Он стал легким, бесформенным и почти невидимым, а из головы, наконец-то, испарилась боль.

В это время ничем не примечательный человек, но распознаваемый многими как Андреев, вошел в здание НИИ космического приборостроения и обратился к вахтеру:

— Слышал, институт слесарей набирает?

— А документы с собой? Паспорт есть? — строго потребовал вахтер и, сравнив фото Андреева с личностью, пропустил пришедшего через турникет, — Направо по коридору четвертый кабинет. Увидите табличку «Руководитель по персоналу».

Андреев уверенной размашистой походкой пошел направо, разглядывая таблички на дверях наметанным цепким глазом.

Работы наметилось невпроворот.

Когда...

— Ну что там, на поверхности? Есть улучшения? — Саныч, дежуривший в эту смену, торопливо задраил за вошедшим Андреем гермодверь и суетливо захромал к аппарату обеззараживателя. Андрей пожал плечами, хоть дежурный на него и не смотрел. Сдернул тяжелый рюкзак с плеч.

Саныч, шустрый старик, вывернул все вентили, запрыгал, ковыляя вокруг Андрея, удерживая руками непомерно тяжелый для своего веса толстый шланг: “Давай, давай, едрит твою кочерыжку”. И тугая плотная струя пара тут же обволокла и всего Андрея в защитном обмундировании и обзорное стекло противогаза.

Андрей привычно поднял руки, медленно повернулся вокруг себя. А когда шум агрегата затих и дымка перед глазами рассеялась, снял противогаз.

— Так чо там? Чо? — еще раз переспросил Саныч, — Изменения есть?

— Да нет там ничего. Голяк. Все также.

— Едрит твою кочерыжку, — разочарованно протянул старик и вздохнул.

Он, как и остальные жители подземки, надеялся, что ядерная зима подошла к концу. Им так говорили в самом начале, когда он, еще совсем малец, с матерью оказался в метро на момент взрыва.

Он помнил тот день как вчера. Ему было пять и мама звала его Коськой.

“Сейчас пересядем на эту линию, а там до бабушки рукой подать, Кось!” — сказала она.

А потом случилось то, что врезалось в память до мельчайшей детали, больше, чем образ бабушки или папы, так навсегда и оставшимися где-то там наверху.

Грохнуло. Качнуло поезда с двух сторон от платформы. Осыпалась плитка со сводов потолка и где-то далеко забабахало так, что людей мгновенно прижало к полу. Почти сразу стало темно.

В полной густой и вонючей черноте Коська стоял с матерью, по счастливой случайности прижатыми к выемке между колоннами, и обнимал её. Одним ухом он слышал как бешено колотится ее сердце, а вторым — как орущая людская масса давит друг друга в панике.

– Едрит твою кочерыжку, москвичи! — услышал он тогда спокойный и громкий бас где-то недалеко перед собой, — Да остановитесь вы. Стойте! Что вы мечетесь как крысы? Включите фонарики на телефонах, ну! Живо!

И тут же один за другим вспыхнули квадратные огоньки. Засветились в отблесках лица, обреченные, полные безумия. Взрослые, вдруг превратившиеся в жалких потерянных детей. Жуки, разом попавшие в коробок.

— Едлит твою кочелышку, – повторил Коська про себя волшебные слова, чтобы тоже стать таким отважным.

— Я - машинист Сомов, — пробасил снова тот, что единственный был спокоен, и Коська увидел усатого дяденьку в темной фуражке, — С двух сторон по ветке справа от путей есть аварийные входы в бомбоубежища. Пассажиры двигаются в обратную сторону от хода движения поезда. Артемьев, ты тут?

— Тут, – подтвердил чей-то голос из дальнего полумрака.

— Поведешь со своего перрона пассажиров направо, — произнес Сомов и оглядел людей перед собой, – а мы, граждане, идем спокойно, и не толкаемся, в этот туннель, — Да не давите вы друг на друга, едрит твою кочерыжку. Будьте людьми!

Всё задвигалось, зашевелилось и человеческая масса плавно потекла в две разные стороны.

Сомов же, заметив Коську с мамой, зачем-то ободряюще подмигнул, словно это могло помочь хоть немного.

– Испугался? — спросил Сомов уже не так громко у Коськи, и тот кивнул.

Ему понравился дяденька Сомов сразу и навсегда. Наверное потому, что Коська вдруг перестал бояться. Он понял, что дядя Сомов их всех спасет. И тех, кто остался наверху, тоже. Выйдет, отлупит злодеев, наведет порядок и всё будет как прежде.

— Как тебя зовут? — спросил Сомов, пока последние люди проходили мимо них по перрону в сторону убежища, перешагивая через трупы раздавленных и унося последние телефонные огоньки перед собой.

— Консантин Алесанлович, — ответил Коська и вынул вспотевшую ладошку из рук матери, которая пыталась дозвониться до родных.

— Константин Александрович, значит, - пожал Сомов гигантской рукой маленькую ладошку, — Весомо, едрит твою кочерыжку. Я - дядя Вася.

— Дядя Вася Сомов, ядлит твою кочелышку, – повторил Коська.

— Мне надо наверх. Наверх! — заплакала мама, снова и снова тыча в непослушные кнопки.

— Да что вы, ей-богу, какой тут может быть “верх” и какая связь, едрит твою кочерыжку? При таком то взрыве? — сказал матери Сомов и тоже включил фонарик на своем мобильнике.

Он повел их с матерью следом за остальными, и чтобы хоть как то успокоить молодую женщину, заговорил о непонятных для Коськи вещах. Костя слышал слова про нападение, бомбовые удары, о которых за считанные минуты до взрыва передали машинистам по внутренней связи.

Константин всего не запомнил, лишь обрывки, пронесенные сквозь свою жизнь, как сокровенные знания. Он и еще пара подростков, лет через десять, процарапали их на стене. Всё, что осталось в памяти: “ Если за нами не придут…”, Пять лет не выходить, опасно”, “Черные дожди”, “Десять лет - ядерная осень, выждать”, “ Десять лет - ядерная зима…”, “Через 25 лет все вернется в норму”, “Выйти, когда деревья снова станут зелеными”.

И они все стали ждать. Задраили гермодвери. Включили аварийные генераторы. Вскрыли продуктовые хранилища.

Считали дни и года. Привыкли к замкнутому пространству. Научились экономить воду, еду и силы. Дежурили. Учили детей. Дружили. Влюблялись. Женились. Старились и умирали, передавая путанные знания как эстафетную палочку. Рождались и росли. Строили планы и работали. Мечтали о зеленых деревьях где-то там наверху и отчаянно пытались их найти при каждой вылазке.

Андрей был из тех, что родились уже под землей, и слабо представлял тоску старшего поколения по холодному и чужому верхнему миру. Каждый раз, поднимаясь по полуразрушенным ступеням неподвижного эскалатора, он пытался представить то, что ему описывали старики. Например, что лестницы двигались, или что наверху могло быть также тепло и уютно, как у них в отсеке.

Или что между серых развалин обрушенных зданий однажды вдруг он увидит что-то необычное, маленькое и хрупкое, тянущееся отростками к верху.

Сначала он даже подумал, что это трещина на стекле противогаза. Но потом понял, что это.

Андрей провел рукой в перчатке по отросткам с уплощенными тончайшими блинчиками, цветом схожими с образцовой меткой на рукаве, и те затрепетали.

“Так вот ты какое, зеленое дерево”, — подумалось Андрею и сердце его гулко застучало.

Рюкзак уже был полон находок и пришлось выложить треть, чтобы влез еще и раздвижной контейнер. Потом срезал отросток для исследования, поднял его и сквозь зеленые сплюснутые кусочки посмотрел на солнце.

Словно микроскопическая карта метро насыщенного яркого цвета была нарисована на каждом... “Листике” — вдруг вспомнилось ему название с урока.

“Когда деревья снова станут зелеными, ребята, — говорил им учитель, в прежней наземной жизни бывший музыкантом в переходе метро, — это будет значить, что атмосфера очистилась и на земле снова можно жить. И тогда вы выйдете наверх и начнете расчищать город…”

Андрей оглядел бесконечный горизонт вокруг себя с одной и той же картиной запустения рухнувшей цивилизации.

От привычной спокойной жизни под землей до неизведанной трудной на поверхности народ его убежища отделяло только это растение.

И тогда он положил срезанную веточку рядом с деревцем и отошел.

Мог бы затоптать, но что-то его удержало. Что-то, когда-то услышанное ранее о том, что процесс этот будет не остановить и земля очистится и зазеленеет.

“Но не сейчас. Не сейчас”, — струсил Андрей и почти вернулся знакомыми дорогами к своей станции. А потом вдруг вспомнил Саныча, что дежурил сегодня на входе в убежище. Сколько тому? Всю жизнь старик мечтал только об одном: увидеть, как земля наверху начала оживать. А вот ведь, пожалуй, так и умрет, не узнав про дерево.

“ Да едрит же…” — выругался на себя Андрей и вернулся за веткой. Упаковал её, сунул в рюкзак и уже с более легким сердцем дошел и спустился в подземку.

“Сразу ему не скажу, а то еще окочурится от переизбытка чувств. Вечером объявим вместе с начальником. А пока сделаю вид, что ничего не произошло”.

Ему стоило больших трудов не улыбаться и не броситься развязывать рюкзак и открывать контейнер прямо тут же на обработке, просто чтоб первым увидеть реакцию старика.

“Едрит твою кочерыжку, едрит твою кочерыжку”, — весело повторял Андрей любимую присказку старика Саныча, представляя, как озарится морщинистое лицо вечером на общем собрании.

Он шел по коридорам убежища прямиком к начальнику станции, неся в контейнере драгоценную ношу. Мимо выцарапанных древних скрижалей, напоминавшим маленькому подземному племени выживших о великом и славном будущем, “когда деревья снова станут зелеными”.

Как я провёл...

Привет, бро. Давно не общались. Не знаю, доведется ли еще. Возможно, аккумулятора хватит лишь на это сообщение. В общем, решил черкнуть тебе. Хоть мы и в ссоре.

Не знаю, увидишь ли ты это послание. Скорее всего, нет. Вероятно, кто-то из выживших найдет его. Или оно останется погребенным на веки вечные. В памяти потухшего гаджета. Пусть так. Мне же хочется думать, что ты рядом. Слева от меня, как в детстве.

Помнишь, как в школе учились? Сидели рядышком за последней партой. Заглядывали друг к другу в тетради. Мне было интересно, что ты старательно выводишь. Ты косился в мои каракули. Все время же соревновались друг с другом. С самого рождения, мать говорит.

Ну да, такими вот были. Дрались, а друг без друга не могли. Все равно ведь дружили, да?

А сочинение, помнишь, “Как я провел лето”? Лето было одно, а впечатления разные. Хоть и были мы всегда рядом. В то же время далеко друг от друга. Я считал тебя занудой. Ты меня – хулиганом. Я думал, что лучше тебя. Ты пытался доказать мне обратное.

Так и жили. В постоянном стремлении переплюнуть друг друга. Выпендриться. Обойти.

Признаю, ты тогда сильно вырвался вперед. Окончил школу с отличием. Поступил в летное.

Я же все никак не мог определиться. Мне было вовсе не до учебы. Отчаянно хотелось наслаждаться жизнью. Плыть под парусом. Путешествовать. Бесконечно пробовать себя. Искать свое место. Просто жить, понимаешь?

Как я провел то лето после выпускного? То самое, перед твоим летным училищем? Ну, ты же помнишь, да? Еще когда Марта не пришла тебя проводить? Догадываешься, почему? Я сказал кое-что Марте. Не важно, что это был поклеп. Любила бы — пришла бы. Ты же не обижаешься, верно?

Тебя это не сломало. Ты упрямо шел своей дорогой к мечте. И исполнил её. Сначала сдал тесты. Потом экзамены и нормативы. Видишь, я в курсе. После истребителей перешел на ракеты. Об этом мне говорили постоянно.

Предки гордились тобой. Да что там родители! Весь городок стоял на ушах. Еще бы, наш земляк Гордеев в космосе! Фамилия прогремела тогда на весь мир. Даже мне немного перепало от той славы. Хоть я и говорил: “Не мое!”

А когда все достало, я не сдержался. Сейчас-то уже нет смысла скрывать. Я съездил к тебе домой в Королев. Галка твоя, помню, тепло встретила. А я ей открыл глаза на тебя. На твою вечную тайную любовь к Марте. Я не сказал, что Марта в прошлом. Да Галка и не спрашивала. Поплакала, собрала чемодан и ушла. Я даже помог ей вызвать такси.

Я остаюсь при своём мнении. Если бы жена любила – она бы вернулась. Я знаю, ты тяжело переживал развод. Переключился на сборы, тренировки и испытания перегрузок. А потом снова полеты, полеты, полеты. Вечный одиночка, погрязший в своей работе.

Я же уходил в полный отрыв. Один из нас должен был уметь наслаждаться! Мать говорила, что я прожигатель жизни. Сейчас это звучит даже несколько иронично. Просто у меня тогда тоже был план. Я стремился к удовлетворению. Хотел достичь нирваны и понять суть счастья. Меня кидало из религии в религию. А потом в полное неверие и нигилизм.

Я перепробовал все алкогольные коктейли. Я был завсегдатаем злачных мест и борделей. Я кидался из одной авантюры в другую. Все время в драйве и навеселе. Не жалею, но гордиться особо нечем.

И знаешь, что меня тогда очень бесило? То, что родители ставили тебя в пример. То, что я сам чувствовал твое превосходство. То, что пытался дотянуться до твоего космоса. Но все глубже падал на самое дно.

Ты же звонил, а я блокировал вызовы. И на своем, и на родительских телефонах. Мне было невмоготу слышать твой спокойный голос. Такой вот неудачник под тенью звездного брата.

Знаешь, когда все встало на свои места? Буквально недавно. Тогда, когда я прочухал, что творится. Когда первый ядерный взрыв сотряс горизонт. Я тогда как раз вышел из дома. И сразу увидел вдалеке облачный гриб. Схватил в охапку предков. Рванул в советское бомбоубежище в глубине леса. Мы спускались сюда как-то в детстве. Помнишь? Хватило дня, чтоб заполнить его самым необходимым. Единственно стоящее, что я сделал в жизни. Я про спасение отца и мамы.

Так мы и засели здесь словно тараканы. Глубоко под землей. В ожидании спасения и прекращения ада. Зная, что наверху Судный день и Чистилище.

Сейчас сижу в полумраке и пишу тебе. Ты где-то сверху над пылающей планетой. В бесцельно плывущей по орбите станции. Без связи. Без возможности вернуться. Смотришь, как родина превращается в выжженную землю. И впервые мне жаль тебя, брат. Ведь ты мучаешься в неведении. В отличие от меня. Я-то знаю, что мои все живы.

Вот что, бро. Давай постараемся оба выжить. Нам будет, что рассказать друг другу. Ты поделишься потом, что видел в иллюминатор. Я — как отбивались от полчищ насекомых. Жарили крыс. Фильтровали грязную воду. Как я держал плачущую мать за руку. Слушал, как она молится. А еще, как отец строил планы спасения. Я впервые соглашался с ним во всем. Научился жить с ними в мире и согласии.

Не верится, что раньше было иначе. Когда-то я рвался дальше от них. Дурак. Сейчас запоздало дорожу каждой минутой. Просыпаюсь среди ночи и прислушиваюсь. Укрываю одеялами. Щупаю пульсы. Долго смотрю на них. Вспоминаю прошлое. Размышляю обо всех нас. Особенно о тебе, бро. Мне вдруг незачем стало быть лучшим.

Мой мир вдруг внезапно лопнул, как орех. Осталась лишь сердцевина. Снова лишь самое главное: папа, мама и ты. Как в детстве. Мать жарит оладушки. Отец возится с великом. Мы делаем уроки. Ты, как всегда, слева, ближе к сердцу. Заглядываешь через плечо в мою писанину. Сопишь над ухом. Я даже слышу твой голос. Спрашиваешь, какое сочинение задано. Я хихикаю и закрываю ладошкой часть выведенной строки “Как я провел…” Ты смеешься и пихаешь меня в бок. Мне ни капли не больно.

“Я понял! Я понял!” – кричишь ты. Разворачиваешь свою тетрадку и пишешь ровные буквы.

Только это и делает меня счастливым. Вот эти мгновения.

Пожалуйста. Брат! Давай начнем все сначала.

Сразу после Апокалипсиса.

Хочешь, я напечатаю солнце ?

До конца смены оставалось минут тридцать, когда подвернулся долгожданный момент и начальник цеха отвлекся на новеньких. Ленка ловким движением сунула два пакета биочернил в карман халата и с бьющимся сердцем замерла над печатным полотнищем, где крошечные тканевые сфероиды нарастали под курсором принтера и превращались в человеческие щитовидные железы. Никто не обратил на Ленку внимания, и летающие роботы-счетоводы плавно проплыли по цеху к дальним столам. Теперь нужно просто не забывать в отчете всю неделю приписывать к браку лишние граммы, чтобы цифры свелись воедино, и никто не понял бы, что Ленка воровка. Тащит коммунистическую собственность, чтобы продать в запрещенном Контранете. Пусть думают, что она халтурщица и раззява. Ленке давно уже не стыдно. Но страх никуда не делся, и Ленка старалась соблюдать крайнюю осторожность: в раздевалке делала вид, что стесняется, и под прикрытием дверцы шкафчика незаметно перекладывала пакеты с биочернилами из кармана в бюстгальтер.

– Буланова, ты на соревнования после смены идешь? – сквозь шум от принтеров раздался вдруг звонкий голос комсорга Маши Кудрявцевой. Ленка посмотрела на розовощекое Машкино лицо под красной косынкой, пожала плечами, но потом прикинула: отказ вызовет подозрение. На нее и так уже начали коситься. Ведь она единственная отлынивала от всех мероприятий «молодых коммунистов» в последнее время. Начальник недавно спросил, нормально ли у нее со здоровьем и не нужно ли ей записаться в санаторий. Ленка, конечно, вывернулась, быстро сочинив историю про взятое обязательство по изучению трудов древнего мыслителя Маркса с подшефным кружком юного дезинсектора. Теперь же отказываться было чревато, и потому Ленка нарочито громко ответила:

– Конечно, иду. – Пусть все видят, что Ленка такая же, как все.

Соревнование по управлению беспилотниками длилось часа два. Ленка нервничала, но улыбалась в видеофиксатор роботов-дружинников. Так и простояла все два часа рядом с коллегами, топчась на одном месте, растягивая губы и повторяя за всеми, но не понимая происходящего, лишь ощущая всем телом: ей надо домой. А трибуны шумели, следили взглядами за проносящимися крыльями, в едином порыве кричали и размахивали флажками.

– Видела? Чертыхалов прорвался! Ну дает! Вон его беспилотник, синий, – запрыгала Кудрявцева, и Ленка ей подыграла: тоже закричала «ура» и пару раз взмахнула руками, чувствуя, как под грудью колыхнулись нагретые телом пакеты с биочернилами.

Во всем этом был один приятный бонус: на электронном счетчике баллов помимо стольника за отработанную смену добавились еще шестьдесят: тридцатка за участие в общественно полезном мероприятии, десятка за положительные эмоции, двадцатка за положительный образ комсомолки и здоровый вид.

Система была проста: здоров, красив, счастлив, трудишься во благо других, занимаешься спортом, поддерживаешь активность – получай трудовые баллы и трать их потом на что хочешь, так же, как когда-то древние «сорили деньгами». И все старались. Стахановцы на Марсе сверх нормы, опережая план, добывали вольфрам. Бамовцы протягивали рельсы через Ближний восток к странам Африки. Все улыбались, качали мышцы, пели и танцевали в кружках, а на заработанные баллы покупали машины и дачи. Каждый житель КоммунСоюза получал по заслугам и потребностям, если достоин. И такими были почти все! И только Ленка ощущала, что несчастна.

К дому Ленка в тот вечер добралась с тяжелым сердцем, и предчувствие ее не обмануло. Вошла в квартиру, включила режим засова, вынула и кинула на стол пакеты, прислушалась. Из средней комнаты раздавались тихие всхлипы и тонкоголосые завывания.

Ленка отперла комнату, опустилась на пол рядом с матерью и попыталась ее успокоить. Мать сидела, уткнувшись лицом в колени, обхватив голову руками, и раскачивалась из стороны в сторону, подвывая, как больная собака.

– Мам! Испугалась? Ну, прости, прости. Мне пришлось задержаться.

– Ты – Лена? – отняла руки от лица мать и посмотрела на Ленку испуганным взглядом.

– Ленка, твоя дочь, – привычно ответила Ленка и погладила красную мокрую щеку матери.

– Ты меня бросила? – спросила мать, как делала каждый вечер, когда Ленка возвращалась. Снова и снова. Изо дня в день. Раскрасневшаяся и наверняка опять прорыдавшая весь день в голос, и кто знает, слышали ли ее соседи. И хотя звукоизоляция была по всему периметру, Ленке казалось, что крики из их квартиры разносятся по всему дому.

– Я тебя не брошу, мам, – ответила Ленка, как и всегда. Это был их ритуал с момента начала болезни матери: сначала долгие уговаривания остаться дома вместо работы, потом вот эти вечерние материны: «Бросила меня?» и утром неизменное Ленкино: «Я вернусь, я тебя не брошу. Я иду печатать тебе солнце».

Мать у Ленки болела давно. Подолгу сидела на больничных, и с ее счета списывались за это баллы. Переходила с места на место, но нигде долго не задерживалась. Много плакала. То спала сутками напролет, то, наоборот, мучилась бессонницами и мигренями. Диагнозы ставились разные, от «симуляции из-за легкой усталости» до «депрессивного психоза на фоне выгорания», но лечение было сумбурным, интуитивным и даже вредным. Мать закормили нейролептиками, и ей стало только хуже. А потом однажды Лена услышала от врача: «Вам бы ее обнулить. Вызовите бригаду через ноль-два». И больше к врачам они не обращались.

Больным с ментальными проблемами не было места в коммунистическом идеальном обществе. Они были не нужны. Таких изолировали и обнуляли. Что значит «обнуляли», Ленка поняла не сразу. Сначала думала, что «обнуление» – это списывание баллов под ноль за содержание в закрытой клинике. Но потом набрала в поисковике интересующее слово и почитала отзывы, сводящиеся к одному: «Все правильно делает партия. Пользу свихнувшиеся уже не принесут. Взять с них нечего. Ресурсы только расходуются на них да баллы родных. Таких нужно уничтожать на корню. Обнулять! Выпиливать. Усыплять…»

Нервная соседка сверху как-то выловила Ленку на лестнице и, схватив за рукав, вкрадчиво прошептала: «Ну хочешь, я позвоню? Нам же всем легче будет!». Ленка отпрянула. В тот же вечер заказала звукоизоляцию с доставкой, и нанятый в магазине робот обколотил панелями комнату со всех сторон, включая ставни на окнах. Не раздражать соседей и власти стало Ленкиной задачей на первое время, пока она искала возможность для улучшения маминого состояния.

И Ленка эту возможность нашла! Вычитала в Контранете о трансплантации гипоталамуса и части нервной системы. Стоила такая операция не хило: больше миллиона баллов, но обещанные результаты ошеломляли. Ленка сначала позвонила в Минздрав и спросила, делаются ли такие операции в КоммунСоюзе. Нет, не делаются, ответили ей, в стране же психов нет.

«Ну конечно, – зло подумала Ленка, но промолчала, – откуда бы таким больным взяться, если вы их всех обнуляете».

Трудовые будни стала копить, но те все равно таяли со счетчика: коммуналка и еда на двоих, штрафы, обязательные отчисления в пользу голодающих австралийцев. Ленка стала думать, как бы заработать, но вторую работу не потянула физически. А Контранет пестрел объявлениями и запросами о донорских и искусственных органах.

Ленка, будучи оператором биопринтера, раньше никогда не задумывалась, насколько несправедливо происходит распределение напечатанного конструктива. Ведь, чтобы получить новый искусственный орган взамен вышедшего из строя, обычный человек должен копить баллы лет двадцать-тридцать. Или скинуться баллами с родными и друзьями. «Это отлично! – утверждали блогеры-эксперты, – Это дает возможность почувствовать поддержку со стороны и стремиться самому работать во благо всего социума!»

Ну а если человек был один и не мог ждать этих двадцати лет? Получалось, что сам виноват: плохой друг, семьянин, работник, не активен, не красив, не счастлив. Пусть копит, старается. Стал инвалидом? Обнулить!

«Несправедливо!» – решила тогда Ленка, и при первой же возможности, как только принтер засбоил и вместо печени в середине процесса начал печатать желчный, утянула в карман первую пачку биочернил. И прокатило!

Ту пачку она загнала через Контранет за целых пятьсот баллов, которые отложила в анонимную электронную копилку, не видимую службе Госконтроля баллооборота.

Так и пошло: биочернила, схемы и чертежи печатных органов, комплектующие и расходники к трехмерным биопринтерам. Каждую смену она зорко следила за тем, как бы что умыкнуть, и пока другие были заняты статусностью комсомольца, активностью и рекордностью, Ленка тащила все, что плохо лежало.

Конечно, все это было до поры до времени. Ленка рисковала и торопилась насобирать нужную сумму баллов. К концу года в кошельке было около двухсот тысяч. Рекордная сумма для обычного гражданина, но все равно недостаточная для операции.

Но однажды в Контранете ей пришло сообщение:

«Привет. Барыжишь биочернилами? Тыришь?»

Ленка вспыхнула и ответила: «Не ваше дело».

Она не волновалась, что ее вычислят, но и поддерживать беседу не хотела.

«Эй, бро, не сердись. Не хотел обидеть. Мне все равно, откуда у тебя товар. Если еще есть, я все куплю. Любой партией. И за ценой не постою. Или, может, есть что печатное?»

Ленка задумалась. По идее, если заранее припасти брака и не весь регистрировать в отчете, то потом можно было и отковырнуть с подложки парочку лишних хрящей или волокон мышечной ткани.

«Ну, предположим, есть кое-что», – ответила она, и сразу завязалась беседа.

Ленка для конспирации назвалась Марли. А собеседник назвался Бобом. Ленка шутку оценила. Боб Марли – это был такой допотопный черный чувак, который любил музыку и свободу. Ленка тоже хотела свободы.

Еще через месяц, когда в ее копилке было уже больше трехсот тысяч, Боб спросил в чате: «Ну что, повысим ставку? Сможешь добыть почку?»

«Как он себе представляет добычу почки?», – подумалось Ленке. Почки печатались в закрытом цеху на отдельном принтере, где помимо биочернил закладывались нефроны и соединительная ткань, выращиваемая отдельно в лаборатории. Да и потом, сразу же после изготовления почка чипировалась индивидуальным номером, тут же погружалась в питательную смесь в контейнер и отправлялась на операционный стол.

Так Ленка Бобу и объяснила.

«Жаль», – ответил Боб и какое-то время был неактивен в сети.

«Но ты, как бы, шаришь же по печатям на биопринтерах, так?» – как ни в чем не бывало пришло сообщение от Боба через неделю.

«Шарю? Да я сама, что хочешь, могу напечатать, дайте только расходники и программные схемы, – ответила Ленка. – У меня высшее по биоконструктиву. Теоретически я знаю всю механику создания искусственного человека. Вот!»

Это была лишняя бравада. Неуместная похвальба. И Ленка почти сразу о ней пожалела.

«Отлично. Тут просто как раз ищут спеца. И почти все комплектующие есть. Если сможешь напечатать хотя бы почки, то тебе хорошо заплатят. Сколько ты хочешь? Назови цену».

Ленка поколебалась, задумалась, а потом решительно написала: «Мне нужна трансплантация гипоталамуса и нервяшки к ней. Часть баллов для оплаты есть. Нужен хирург».

«Операция тебе?»

«Нет, матери».

«Марли, у тебя губа не дура. Сейчас уточню», – и Ленка еще неделю ждала ответа. Ходила на работу. Спешила домой. Кормила мать. Ждала доставщиков. Поглядывала в Контранет.

А потом Боб наконец-то ответил:

«Короче, за операцию тебе придется потрудиться. Одними почками уже не отделаешься. Хирург сказал, с тебя самостоятельная печать для твоего гипоталамуса серого бугра и сосцевидного тела на соединительной ткани. Присылай ему медицинские сканы по матери, ссылка вот. Да, еще с тебя сердце и почки. Это для нас. Схемы печати ищи. Срок – чем быстрее, тем лучше. Сможешь?»

«Я могу узнать инфо про хирурга?»

«Да», – он тут же скинул ссылку на страницу, и Ленка изучила ее досконально. Крупный центр Китая, регалии, грамоты, перечень достижений в медицине.

«Отлично. Меня устраивает».

Ленка отправила файлы с доками матери по ссылке, и через день ей пришло сообщение с номером видеофона:

«Хорошо. Как только раздобудешь схемы печати сердца и почек, набери этот номер. Это мой».

Схемы печати органов для принтеров загружались непосредственно начальником цеха и хранились на его сервере. Проникнуть в кабинет можно было только в двух случаях: быть вызванным на воспитательную беседу или обратиться с заявлением о взятом на себя обязательстве по пятилетке.

Ленка на следующий же день после договоренности с Бобом, с утра, не вставая к принтеру, прошла в директорат и постучалась в дверь кабинета:

– Егор… Матвеич… я… я… хочу… заявление написать…

– Что ты мямлишь, Буланова? – громко шлепнул ладонью по столу усатый толстяк и указал рукой на стул напротив себя. – Садись. Говори членораздельно и по существу.

– Егор Матвеевич, – произнесла Ленка четко, – хочу принять участие в соревновании… Взять обязательство и… и…

– Сдурела? У тебя брака на принтере больше, чем у всех остальных, вместе взятых! – начальник раздул ноздри в негодовании. – Ты у меня, Буланова, вот где сидишь!

Он показал на горло ребром ладони, а потом произнес:

– Агафья, покажи сводную таблицу по продукции.

– Открываю таблицу за предыдущий месяц, – ответил мелодичный голос.

Над столом развернулся мерцающий трехмерный экран, и тонкие нити потянулись через сетку вверх.

– Вот эти все – это остальные работники. А вот ты, Буланова, – и Егор Матвеевич указал на слабую рваную нить, дергающуюся зигзагом параллельно столу. Палец начальника уперся в эту линию и придавил ее, словно муху.

– Я тебя, Буланова, не выгоняю сейчас только потому, что не хочу портить показатели по стабильности рабочих мест за эту пятилетку. Но терпение мое на исходе…

Ленка думала только о флешке в кармане и нужных схемах. Всего-то надо было минут пять, не больше. Вот если бы он вышел! Но как?

И тогда она заплакала. Просто подумала о маме и представила, как та сидит в запертой комнате, качается из стороны в сторону и кричит от ужаса.

– Бу-бу-ланова! Ну-ка, прекрати, – растерялся начальник и потянулся за графином с водой. – Ты что, так расстроилась? Черт возьми…

«Мало, мало слез!» – Ленка поднатужилась и театрально осела со стула на пол.

– Агафья, что нужно делать при… ну, этом? – вскричал обескураженный Егор Матвеич и заметался по кабинету.

– Коммунист и комсомолец никогда не теряет сознание, – спокойно ответила виртуальная помощница, – если не находится в смертельной опасности… Любой другой вражеский элемент может находиться в обмороке, и тогда ему дают подышать парами нашатырного спирта…

Она продолжила перечисление действий, а начальник заорал: «Опасности? Черт возьми, да вызови же медробота!», позабыв назвать кодовое имя Агафьи для активизации команды, потом взвыл и сам выбежал из кабинета.

Ленка вскочила и сунула в разъем клавиатуры флешку.

– Агафья! – произнесла она дрожащим голосом. – Скопируй на флешку файлы с документацией по сердцу, почкам, гипоталамусу и нервной системе…

– Выполняю, – ответила Агафья, и Ленка привалилась к столу, нервничая и покусывая губу.

Неплохо было бы скачать все файлы, но вдруг это займет целый день? Ладно, четыре органа – тоже хорошо. Только бы не вошел. Только бы успеть.

И, конечно, начальник вошел вместе с роботом, который держал аптечку.

– А. Пришла в себя, Буланова? Напугала же ты меня. Слезы, обморок. Не работница, а…

– Файлы скачаны, – объявила громко Агафья, при этом начальник растерянно заморгал, а Ленка выдернула флешку и рванула со всех ног к выходу.

– Что-о-о? – донеслось до нее сзади, а потом раздался сигнал тревоги.

Ленка отключила свой видеофон, по которому ее могли засечь, сунула в карман брюк.

И хоть теперь все выходы из здания автоматически перекрылись, Ленка давно приметила себе запасной путь для побега: маленькое вентиляционное окошко в стене кладовой, где хранился инвентарь роботов-уборщиков. Роботы холода не ощущали и на фрамугу не обращали никакого внимания. А там, чуть сбоку от окошка, на расстоянии вытянутой руки была старая пожарная лестница – пережиток прошлого.

Ленка на нее и вылезла. Спустилась осторожно и скрылась в парковой зоне комбината, полежала в траве, слушая звук сирены и скрип проезжающих роботов-охранников с включенными сканерами, перекатилась в сторону ручья, текущего через всю территорию и дальше в лесопарковую зону города. Ленка сунула маленькую, не больше ногтя, флешку за щеку, скользнула в воду, поднырнула под лазерной оградой и, увлекаемая течением ручья, поплыла дальше от комбината.

У городского пляжа она вылезла из воды, дрожа от холода, и, пройдя мимо пляжных волейболистов и гребцов, села на песок отдышаться. Стянула с себя мокрый рабочий халат, бросила в песок. Вынула изо рта флешку, повертела в руках, запихала в потайной карман под майкой. Отдышавшись и чуть обсохнув, Ленка двинулась дворами через весь город к своему дому, избегая открытых мест, транспорта и камер. Платить баллами нигде было теперь нельзя, могла засветиться. Пришлось идти пешком.

У дома ее уже ждали. Там маячил патруль из роботов-милиционеров и два робота-представителя от комбината. Ленка ушла в соседний двор, где ребятишки играли в «казаков-разбойников», и, поманив одного из пионеров, спросила:

– Можешь видеофон одолжить на пару сек? У меня вырубился.

– Пять баллов, – сказал пацан и протянул аппарат.

– Идет, – Ленка набрала выученный наизусть тот самый номер, что писал в чате Боб.

– Кто это? – грубо спросил голос в видеофоне. Экран остался серым.

– Марли, – представилась Ленка.

– А. Так ты баба, что ли? – удивился голос. – Достала?

– А ты кто? – в свою очередь уточнила Ленка.

– Не боись. Я – Боб, само собой.

– Да, достала, – выдохнула Ленка, – только у меня тут проблема. Мать пасут. А я без нее не пойду.

– Что предлагаешь?

– Помогите отвлечь роботов и вывести мать, а потом мы обе поедем с вами.

– О, черт. Погодь-ка, посоветуюсь…

– Э, давай только не неделю советуйся, как до этого. Я с чужого фона звоню…

– Ща, – ответил Боб и замолчал.

– Уже пошли вторые пять баллов, – засопел пионер и хмуро посмотрел на Ленку.

– Ладно, – кивнула Ленка, – это правда очень важно.

– Короче, – сказал в трубку Боб, с кем-то посовещавшись, – сейчас подлетим. Говори, где ты.

Ленка назвала адрес двора и обрисовала количество роботов. Потом, подумав, описала себя парой слов.

– Ща будем, жди.

Ленка выдохнула. Протянула видеофон пионеру.

– А баллы? – заканючил тот.

– Сейчас друзья мои подъедут и заплатят. Честное слово комсомольца.

– Не честное, – заныл мальчишка, и пока он ныл, Ленка не заметила, как подлетел и завис над ней аэромобиль, и какой-то парень через люк на днище протянул ей руку:

– Эй, Марли! Держи руку, запрыгивай!

– Десять баллов! – завизжал пионер и схватился за другую Ленкину руку. – А то закричу!

– Десять баллов еще одолжи! – крикнула Ленка вверх, где показалась вслед за рукой физиономия в татуировках и с зеленым гребнем на макушке.

– Ща, – прокричал парень и щелкнул по своему счетчику.

Пионер словил своим электронный бонус и, довольный, удалился к друзьям, а Ленка ухватилась за протянутую руку, и ее втянули в салон авто.

Татуированный с зеленым гребнем и был Бобом. Ленка сначала обратила внимание на его разрисованные щеки и лоб, на туннели в ушах, и только потом на хитрые карие глаза, хищный нос горбинкой и рот в кривой ухмылке.

Боб представил Ленке остальных товарищей, а им Ленку как Марли, но Ленка никого не запомнила, лишь покивала для вида.

– Показывай дом. Через окно сможешь вытянуть мать?

– Вряд ли. Она испугается. Нужно отвлечь роботов, тогда я выведу ее во двор.

Она указала вниз на дом, который с высоты еле узнала, рядом с ним среди гаражей толпились серые роботы в погонах.

– Не штурмовики, уже хорошо, – успокоил Боб и дал указание подлететь к окну Ленкиной квартиры. – Никаких вещей не берите, и долго в квартире не оставайся. Сразу выводи мать на улицу. У нас будет не так много времени.

Пластик в окне под нажимом лазерной фомки прогнулся и глухо ввалился внутрь. Следом спустили Ленку, и когда она спрыгнула с подоконника на пол, отлетели выполнять задуманное.

– Ты – Лена? – испуганно спросила мать, и Ленка обняла ее, облегченно выдохнув.

– Ленка, Ленка, – успокоила и тут же за руку повела на выход.

– Ты меня не бросила? Печатала мне солнце?

– Я тебя сейчас в гости поведу, мам, – глянула в экран на двери, открыла, осторожно вывела мать, приложив палец к губам. – Только надо спускаться тихо-тихо.

Во дворе напротив подъезда стоял аэромобиль с распахнутой боковой дверью, а Боб на заднем сидении, высунувшись ногами и зеленым гребнем из салона, курил и смахивал пепел на асфальт. Вокруг на клумбах лежали разбросанные останки раскуроченных лазером роботов.

– Давайте, садитесь скорее, погнали, – сказал Боб, кинув окурок в сторону и садясь дальше вглубь салона.

Вдалеке уже слышался вой милицейских сирен.

Как только Ленка усадила и пристегнула мать и села сама, Боб крикнул: «Ходу! Ходу! Гони!», и аэромобиль взмыл вверх. Они летели так, что Ленку придавило к спинке. Голова кружилась, и казалось, что сейчас вырвет.

Несколько раз аэромобиль менял направление и сторону разворота, опускался вниз, набирал высоту, летел между узких улиц с высотками, подныривал под мосты и притормаживал в неожиданных местах. Звуки сирен то догоняли их, то замолкали, сменяясь шумом аэромагистралей. Ленка сжимала мать за руку и молилась только, чтобы их не поймали.

Наконец аэромобиль снизил скорость, выключил огни, заскользил тенью над крышами одноэтажных строений и опустился во двор одного из них, а потом проехал в открывшийся гараж.

– Прибыли. Ну что, добро пожаловать в Контру, тайное убежище анархистов. Но сначала дай обещанные доки, – Боб протянул ладонь, и Ленка вложила в нее флешку.

Комнату Ленке с матерью выделили просторную, но странную: в ней не было электроники. Все в ней дышало старостью и антиквариатом двадцать второго века.

Окон не было, и занять мать тоже особо было нечем, пока Ленка настраивала принтеры, установленные в одном из помещений. Мать пугалась незнакомой комнаты с обездвиженными бумажными обоями и деревянной мебелью.

– Мне надо уйти, – отрывала от себя Ленка материны руки, а та цеплялась и смотрела жалобно. – Я тебе напечатаю что-нибудь, хочешь?

– Хочу. Солнце.

– Напечатаю тебе солнце, хорошо. Только ты мне должна верить и подождать меня. Ладно?

Днем она возвращалась кормить мать, и из соседних комнат высовывались гнусные рожи:

– Заткни ей рот, орет часами. Если уходишь, вставляй ей кляп, чтоб мы не слышали.

Ленка знала, что мать кричит в ее отсутствие и, как могла, пыталась ускорить процесс настройки и печати. Отдала матери свой выключенный видеофон играть, смастерила ей из наволочек кукол. Пыталась поговорить с Бобом о дате операции.

– Сначала для нас настрой аппараты. Потом остальное, – отрезал он. – Ничего с твоей матерью не случится. Подождет.

Ленка знала, зачем им почка и сердце. Она увидела того, кого раболепно слушались все обитатели Контры, каждый день вылетающие мародерствовать в глухие районы КоммунСоюза. То, что это бандиты, Ленке стало понятно в первый же день.

Больной старик с темными пятнами на испещренном морщинами лице подъехал к ней на электрокресле и посмотрел выцветшими глазами без особого интереса. От носа за спину тянулась трубка, в которой клокотал подаваемый кислород.

Потом кресло со стариком проехало дальше, и Ленка заметила, как напряжены все, кто был в комнате и помогал ей с отладкой принтеров.

– Это важный человек. Главный, – сказал ей один из парней, видя ее взгляд.

– А что с ним? – тихо спросила Ленка.

– Старость, – пожал плечами парень, – ему где-то лет двести, что ли. Он лет сто назад менял органы, но в больнице.

– Ясно, – сказала Ленка.

То, что в Контру прибыл хирург, Ленка узнала случайно: проговорилась кухарка, готовящая на всю банду:

– Это не трожьте, это доктору.

– Какому доктору? – встрепенулась Ленка.

– Да какому-какому? Хирургу, конечно.

Ленка подскочила. Оставила посуду и бросилась через гостиную к жилой части. Почти дошла до комнаты Боба. Но, услышав голоса, замерла.

– Опей-асию нушно пловести пьямо сейчас! Инасе мо-ем не успеть, – услышала Ленка.

– А сердце психованной точно подойдет? – голос Боба Ленка ни за что бы ни перепутала, а второй голос был ей незнаком: высокий, картавый и неприятный.

– Ну а ачем ше я вас пьйосил бы пьислать ее медисинские документы, если не для того, чтобы убедиться, что донол подходит? – Ленка медленно соображала и никак не могла сопоставить услышанное с тем, что ей говорил ранее Боб, но постепенно все начало складываться, – Буланова-стайшая не только подходит по гуппе къови, но по дъугим па-амет-ам…

«Буланова-старшая!» – Ленку передернуло. Она чуть не вскрикнула и тихо попятилась из коридора в сторону комнаты с матерью. Вот оно, значит, что! Заманили, как дуру! Ее мать всего лишь удобный подходящий донор для главаря банды, а она – бесплатная рабочая сила, и ничего более. Как она могла поверить? Дура! Дура! Дура!

Ленка отперла комнату и закрылась изнутри на ключ. Потом подтащила комод, забаррикадировав дверь, и следом обе кровати.

– Лена, мы играем? – спросила мать и захлопала в ладоши.

– Играем, играем, – ответила хмуро Ленка, сосредоточенно подтаскивая к дверям вещь за вещью. – Мам, где видеофон мой, что я тебе отдала? Игрушка, помнишь? Пик-пик-кто звонит-алло-алло, – она показала на ладошку и приложила ее к уху. – Ищи, родная, ищи. Он сейчас нам очень нужен!

Тонкий прозрачный экран, деактивированный и даже в паре мест треснутый, нашелся на полу под ворохом тряпок. Ленка набрала воздуха в легкие, унимая дрожь, а потом включила экран и приложила ладонь для распознавания. Экран ожил и замигал красным цветом, а потом по нему побежала надпись: «Ваше местоположение определено. Оставайтесь на месте до прибытия представителей властей».

– Давайте. Жду, – сказала Ленка экрану, и тут же с другой стороны двери затряслась ручка и раздался стук.

– Ложись, мам, на пол. Давай. Видишь, я тоже ложусь, – зашептала Ленка, нутром чувствуя опасность.

– Марли? Ты там? Открой, – послышался голос Боба. – Нам нужно поговорить!

Дверь дернулась, в замке попытались провернуть ключ, но не смогли сдвинуть его из отверстия.

– Ты закрылась, Лена?.. Открой! Сука! – голос стал злым и требовательным.

Ленка лежала на полу рядом с матерью и одной рукой давила той на плечи. Только бы не испугалась, не вскочила.

– Ты меня не бросишь, Лена? – мамины глаза напротив были такие большие и испуганные.

– Я тебя ни за что не брошу, мамочка, – Ленка хотела провести ладонью по золотым завиткам, взметнувшимся на затылке матери, но звуки выстрелов заставили обеих сжаться, задержать дыхание и закрыть глаза.

***

В исправительно-трудовом лагере Ленку определили в цех изготовления пластиковых корпусов для очков виртуальной реальности. Допотопные аппараты, похожие на ящики, печатающие тридцать однотипных деталей за смену. Стоишь, жмешь кнопки, следишь, как из сопла тягучей нитью тянется полимер, и думаешь о своем. Вспоминаешь пережитое, раз за разом мучаешься, поступила бы так же снова или нет, зная, что обнуление не всегда несет за собой небытие, а спасение не всегда приносит удовлетворение.

Как ни странно, самым приятным воспоминанием остался момент захвата Контры штурмовиками. Время тогда замедлилось для Ленки, а сердце колотилось так громко, что перекрыло другие звуки. Она лежала с матерью на полу, слушая, как в отделении за ломающейся дверью стреляют, кричат, стучат прикладами. «Руки за голову! Сдавайтесь!», – было слышно отовсюду, и Ленка наконец-то впервые за долгое время облегченно выдохнула, открыла глаза и посмотрела на мать. Та лежала спокойно, смотрела на дочь и улыбалась. И Ленка ей тоже улыбнулась, отпуская из себя все свои прежние мнимые надежды и планы. Пусть их обнулят вместе.

Когда же дверь комнаты выломали, раскидали баррикады в стороны, подняли с пола обеих женщин, и штурмовик в шлеме с электронным забралом, глядя в сканер, сказал своим: «Это она. Уводите», – Ленка и тогда цеплялась взглядом только за мать, пытаясь запомнить в лице каждую мельчайшую черточку.

«Мама! Это тоже игра. Я скоро приду. Я приду!», – кричала она, когда ей защелкивали браслеты и сажали в аэроавтозак.

Потом был суд, и, к удивлению Ленки, ей дали шанс на исправление, посчитав веской причиной желание спасти близкую родственницу и большим плюсом сдачу давно разыскиваемых бандитов. Пять лет колонии – не так уж и много. Ее случай назвали резонансным, и он повлек за собой внимание специалистов и создание Экспериментального лечебного корпуса для реабилитации граждан с ментальными проблемами. Мать Ленки стала первой пациенткой и, судя по отчетам, присылаемым на видеофон каждую неделю, ей действительно стало лучше.

***

После каждой смены по сигналу датчика робота-надсмотрщика заключенные выстраиваются в три шеренги на перекличку, а потом строем идут на ужин. Идут, широко шагая и размахивая руками, и орут одну из строевых песен, тексты которых им были закачаны на видеофоны вместе с приговором и базовой суммой баллов.

«Эх! Хорошо в КоммунСоюзе жить!», – тянут женщины, и громче всех старается Ленка.

Робот тут же фиксирует Ленкино рвение, записывает в данные, и счетчик уверенно ползет вверх на пару баллов. Идет Ленка среди таких же сбившихся когда-то с пути, но все осознавших, щурится от яркого весеннего солнца и орет радостно:

– ...Эх, хорошо страной любимой слыть. Эх, хорошо стране полезным быть! Вместо камня мы сможем из пластика Напечатать больших городов. Через тысячу лет будет жить наш привет, Солнце будь напечатать готов!

Питомец

Чего-то такого я и ждал, когда в этот раз ехал на вахту. Сердце ныло, и перед вылетом ночью раза два вскакивал в холодном поту. Снилось голокожее, глазастое, тянущее ко мне отростки. Тьфу! Думал, что от переедания, а оказывается, предчувствие.

Только я задраил в ангаре шлюзы и проверил блоки питания в датчиках, как левым глазом заметил шевеление за одной из капсул. Видно, снова что-то проникло извне и сейчас пряталось, наблюдая за мной украдкой.

Можно было, конечно, пустить газ, а потом включить выдув, но я, вспомнив сон, решил не спешить. Развлечься на работе всё равно было нечем, а в последнее время я что-то подустал от космической рутины. Все вахты были похожи одна на другую. Я вел подсчет пролетающих торговых посудин и отслеживал грузопоток, попутно передавая данные об особо ретивых. Скучно до оскомины.

«Поиграю пару дней, а там решу, с собой заберу или придушу. Может, скину при отлете», — решил я и даже сходил в подсобку за контейнером с пайком.

Разломил паек на мелкие кусочки. Кинул один к самому шаттлу. Стал ждать, пока зверюшка вытянет конечность и схватит лакомство.

Существо оказалось осторожным и не купилось на подачку. Оставив еду и немного воды, я вышел из ангара, задраил гермодверь и потом наблюдал в мониторе целое кино, как пугливое создание исследует пространство и ищет лазейку покинуть ангар.

На какое-то время я отвлекся, и пока отслеживал скольжение шаттлов по космопорту, даже забыл о существовании зверюшки. Вспомнил во время ужина. Глянул в экран — сидит в углу горемыка, дремлет. Паек съеден. Так-так, значит, питается он чем-то подобным, чем и мы, органикой.

Запустил анализатор с распознаванием видов. Рассматривал подробности объемной голографической проекции без искусственного защитного хитина, в котором тот сейчас был. Прослушал описание.

Что ж, вполне здоровый половозрелый самец с хрупким скелетом и нежной нервной системой. И что такие доходяги делают далеко от мест своего обитания?

Узнал, как ухаживать, чем кормить. Даже проникся. Такого, пожалуй, можно было бы выгодно продать на рынке или вообще оставить на разведение.

Существо оказалось довольно редким. Возможно, просто случайно отбилось от своих, потеряв контроль за ситуацией и отлетев от корабля. А может, любопытство подвело. Энциклопедическая матрица охарактеризовала существо как мыслящее и эмпатийное. Нужно было просто наладить контакт и вызвать к себе добрые чувства.

На его планете было более семи тысяч языковых вариантов общения, и я загрузил в индивидуальный контроллер все.

Если верить анализатору, спешить не стоило. Пусть зверек устанет, оголодает, вымотается и потеряет всякую надежду выбраться самостоятельно.

Я снизил температуру в ангаре и терпеливо подождал пару часов. Спешить мне было некуда. Приготовил подобие террариума, освободив один из наблюдательных отсеков. Потом надо обязательно заказать клетку. И ошейник. И может, даже клеймо поставить или чип вшить. Раз такая редкая особь.

Ну что, пора ловить. Включил инфра-ловушки, тихо вышел в ангар, активировал имитатор звуков особи с привычными ему шаблонами начала общения.

Зверек вздрогнул, выпрямился, привстал. Удивленно на меня посмотрел.

— Как называть тебя, существо? — спросил я через имитатор на самом распространенном на планете зверушки диалекте.

— Землянин, — ответила зверушка сначала чуть тихо, а потом проговорила более уверенно. — Я — человек с планеты Земля.

— Я не обижу тебя, человек, — произнес я максимально умиротворяюще. — Мы с тобой подружимся. Давай, иди ко мне, я накормлю тебя и выделю тебе уютное местечко для ночлега.

Существо растянуло приветливо лицевые мышцы и доверчиво пошло мне навстречу.

Ну всё, полдела уже сделано. Теперь у меня есть питомец!

Тысяча шестнадцать дней

Корабельный капеллан ввел пароль от входа карцера, посмотрел во включившийся тут же экран контроля внутреннего пространства и, когда гермостворки разъехались, вошел внутрь.

Виртуальное дитя посреди каюты как раз закончило говорить и с сочувствием глядело на арестанта. Изображение обернулось к капеллану и приветственно помахало рукой. Вошедший кивнул. Капеллану показалось, что заключенный даже обрадовался своевременному приходу священника, и для себя отметил этот пункт. Арестант все еще не любил, когда его донимали компьютерно воссозданные дети - “увещеватели”. Нейронная девочка после обмена приветствиями встала и вышла за периметр проекции. Что-то еще розоватое неоновое вспрыгнуло в углу экрана и мгновенно исчезло. Капеллану показалось, что это была завирусившаяся кучка битых пикселей в его личных сенсорах, и он отметил для себя в плане корректировку линз.

Визуализаторы проекции тут же погасли, а в помещении стало чуть темнее. Сгорбленная фигура покачивалась из стороны в сторону на встроенной койке и, как только исчезла картинка, арестант потер воспаленные глаза и привалился к стене.

Капеллан, почти идеальный в чертах и пропорциях на фоне тощего лохматого заключенного, с выправкой военного, в черной униформе с белым воротничком и с нашивками на рукаве и груди в виде креста на фоне Млечного пути, со знаками отличия в виде четок на поясе, привычно присел напротив узника.

Это был ежедневный ритуал.

— Вы…Вы тоже видели этого кролика? — спросил арестант и потер глаза.

— Так.…Как насчет покаяния, Джон Уэйнброк? — капеллан говорил, как следовало по протоколу, спокойно, по-отечески ласково, в то же время подметил к своему удовольствию, что сегодня собеседник выглядит хуже, чем вчера. Более депрессивен, более болезнен.

— Я ни в чем не виноват, — еле проговорил человек, которого капеллан назвал Джоном, — Мо…жете… дать… мне.. .воды, пастор? Я плохо себя чувствую. У меня галлюцинации.

— Это от новых лекарств. Конечно, сын мой, — капеллан суетливо встал и в кухонном отсеке из сенсорного распределителя ресурсов набрал в пластиковый стаканчик полагающуюся на вечер норму питьевой воды. Поднял руку и жестом прибавил света в карцере. Потом подсел рядом к заключенному, протянул стакан и, не скрывая удовольствия, смотрел, как тот пытается поднять к стакану дрожащие руки.

У Джона ничего не получалось и капеллан бережно поднес стакан к губам заключенного сам. Стал поить, поддерживая подбородок несчастного рукой. Тот судорожно глотал, давился, откашливался и горловина серого пуловера-робы мгновенно вымокла. Капеллан утер губы заключенного, и какое-то мгновение разглядывал его в упор. Джон перехватил этот взгляд и усмехнулся.

Смутившись, капеллан отсел обратно, а стакан стал вертеть в руках, разглядывая, как последние прозрачные капли скатываются по внутренним стенкам. — Не хочешь ли поговорить о своей душе, Джон?

— Не-ет, — протянул арестованный и, щурясь от болезненного света, взглянул исподлобья сквозь отросшие пряди на посетителя. — Я ни в чем не виноват. Почему бы вам просто, наконец-то, не пристрелить меня? Зачем вы мучаете меня столько времени? Больше двух с половиной лет. Я устал. Я чертовски устал, пастор. Я сломлен.

— Ты что-то путаешь, Джонни. Я не тюремщик и не палач. Я на твоей стороне, Джон Уэйброк. Я здесь, потому что ты нуждаешься в принятии Господа нашего, Космического Вселенского разума. И Господь любит тебя и дает возможность исправиться. Стать полноценным членом нашего корабля, вернуться в паству.

— По мне так вы такой же надзиратель, как и все остальные. Приходите, устраиваете допросы, тащитесь от моих страданий, — арестант всхлипнул и поморщился от мгновенной острой головной боли, — Могу понять желание мучить меня. Ведь вам надо на ком-то испытывать симбионты инопланетных бактерий. Но только к чему еще эти ваши беседы? Да еще и это шоу с ожившими детишками и кроликами…

— Кроликами? Какими еще кроликами? Всё, что от тебя нужно мне, сын мой, это раскаяние. Искреннее. От души.

— Да, господи, боже мой, пастор, в чем мне еще каяться? Я повинился почти сразу, как только произошел тот случай. Я сам написал чистосердечное и озвучил доводы. Не прятался. Не пытался подделать улики. Сразу сказал, что готов стать удобрением для посадок или био кормом для животных. Ведь раньше так казнили? Я не понимаю цели тягомотины с беседами. Что она дает?

— Но, Джон, ты жив! Тебе дают второй шанс!

— Второй шанс на что? На гниение взаперти каюты с разговорами с несуществующими людьми?

— Джон! Ты знаешь! Это существовавшие когда-то люди, погибшие по твоей вине. Они тоже хотят…

Что-то загромыхало за одной из переборок и потом из расщелины между плиткой высунулись большие кроличьи уши розового цвета.

— …лишь твоего перерождения! —закончил капеллан.

— Видели? — Вскричал Джонни, и уши тут же втянулись обратно, — Вы видели это?

— Я ничего не видел, Джонни, и подразумеваю, что это у тебя побочное действие лекарств. Вот если бы ты извинился искренне перед людьми…

— Я извинялся перед ними! Я тысячу раз падал на колени перед ними! — вскричал Джон и попытался вскочить, пошатнулся и сел обратно, — Даже не понимаю, как еще я должен покаяться? Ведь этого не исправить! Это бесконечно: Я буду для них виноват всегда. Хоть, по сути, и не виноват ни в чем.

Капеллан промолчал. Все было как последние недели две. Ничего нового, кроме вскриков о кроликах.

— Все эти ожившие на экране говорили, что простили меня. Что не держат зла. Что понимают меня, — сказал арестант уже чуть тише, подумав, — Моё раскаяние для них ничего не значит. Почему же меня все еще держат здесь? Снова и снова? Целых три года!

— Глупости, Джон. Вовсе не три года и ты знаешь это. Сегодня начался всего лишь тысяча пятнадцатый день эксперимента. Близится тот день, когда ты поймешь, что обновлен и совершенно другой человек. Лучший! Безупречный член корабля. Так мало нужно для этого! Всего лишь раскаяться!

Уэйнброк посмотрел в кухонный отсек, где в раковине дремало сразу два розовых упитанных кролика. Поморгал, пытаясь стряхнуть наваждение.

— Да сколько можно говорить? Я давно раскаялся. Еще в первый же день, пастор. И ты знаешь это. Знаешь!

— Вовсе нет, сын мой. Сканирование показывает, что в тебе тридцать семь процентов агрессии…

— Это просто…Просто, потому что…Я рассержен и хочу одного: Чтобы вы перестали приходить!

— Я?

— Все вы! Все эти чертовы люди, эти дети, эти кролики. Все, что с утра до вечера входят в камеру и рассказывают мне о себе. Я хочу побыть один! Я - человек. С ошибками. С вредными привычками и проступками. С чувством вины или без него. И я хочу остаться хоть немного таким, каким был. Или не быть совсем.

— Проступкам и преступлениям не место среди людей. Раньше таких людей умерщвляли. Сейчас исправляют. И это всего лишь виртуальные проекции бывших пассажиров, которые волнуются за тебя. Лишь капля участия…

— Я! Хочу! Побыть! Один! — Джон закрыл руками глаза, и приятная темнота обволокла его мозг.

— Чем быстрее мы поговорим, тем быстрее я уйду, Джонни, — спокойно произнес капеллан, вздохнул и поставил стакан в пустую раковину кухонного отсека.

— Мало одних слов о раскаянии, — капеллан встал, медленно подошел и коснулся области груди заключенного на уровне сердца, — вот тут должно всё гореть!

Джон открыл глаза, странно посмотрел на капеллана, стоящего как пастух среди стада розовых кроликов, тут же обмяк на постели и прижал руки к груди. Прикрыл глаза и застонал.

— Видишь, между нами уже есть прогресс. — Произнес капеллан и улыбнулся, — Прошлый раз ты накинулся на меня и убил. А в этот раз ведешь себя как обычный человек.

— В прошлый раз я проломил вам череп, пастор, и видел вашу никелированную черепную коробку и растекающийся по полу липкий синтетик…

— Это было жестоко, сын мой, но я прощаю тебя. Я “подставил вторую щеку” и потому восстановлен, спасибо Господу. Я в свою очередь припоминаю, когда ты повесился на простынях и ни раз, и даже не два, и всегда это выглядело больше комично, нежели печально. Вывалившийся язык, обмоченное белье…

— Вам собрали башку заново?

— Заменили часть деталей. Всё-таки, нам - андроидам, легче…Моя порча относится к хулиганству средней степени тяжести. Нас легко восстановить. Легче, чем было реанимировать тебя. И мы, роботы, не приносим вреда, в отличие от вас, приматов.

— Я мог бы как-нибудь подвесить и вас, пастор. Посмотреть, будете ли дергаться. Польется ли синтетик.

— Ничего, повешу, если нужно. Главное, чтобы ты, Джон, раскаялся всей душой.

— Вот что, пастор. Не начинайте снова эту волынку!

— Но мы должны поговорить об этом!

— Ну, уж нет, хрен вам всем. Я знаю, что вы от меня хотите! Чтобы безумие поглотило меня… — Джон протянул руки в сторону капеллана и указал на шевелящийся розовый кроличий пол, — Чтобы придуманная вами для меня вина перешла, как опухоль, в мой мозг и все там разъела. Уж лучше выкиньте меня в открытый космос.

— Значит ты пока не готов, Джон Уэйнброк? И сегодня я снова пришел зря? — капеллан поднялся с видом глубокого сожаления. Отступил к дверному проему, нажал на кнопку раскрытия гермостворок, — Что ж, сын мой, я терпелив. Приду завтра с утра, и мы начнем заново.

Створки за ним бесшумно задвинулись и заблокировались, подав световой и звуковой сигналы.

Джон посмотрел на большого кролика у своих ног и прежде чем спихнул его ногой с кровати, наконец-то почувствовал боль в груди. Тот самый требуемый капелланом жар.

Да, это было почти также мучительно, как в тот день, когда он узнал о свалившемся на себя несчастье, когда разом рухнул привычный уклад жизни.

Ничего не предвещало трагедии. Он спустя рукава отрабатывал смены, стараясь вместо обхода и проверки креплений, поболтать со знакомыми уборщицами с нижней палубы, ущипнуть то одну, то другую. Пил после смены самогонку, которую гнали из отработанного топлива техники. Хамил в столовке. Плевать хотел на общепринятые правила. И вообще считал себя свободным от обязательств и норм. Так и говорил: “Да фиолетово мне на вашу гребанную работу, пусть хоть сдохнет тут кто, а я пальцем не пошевелю. В гипер сне видал я ваши тросы и заклепки, достало. Надоело”.

Он даже на воскресных службах полушутя молился лишь о том, чтобы работа и люди сгинули подальше, оставив его одного.

А потом случилось это. Просто громкий хлопок и корабль тряхнуло так, что Джон свалился с постели, где кувыркался с рыжей Мэри, и опрометью бросился на свой этаж, по пути натягивая униформу.

— Уэйнброк, ублюдок! Ты ведь проверил тросы, что крепят “Ребус” к межэтажью?”— закричал ему Колин Броуди, начальник смены, и Джон вспомнил, что нет, так и не проверил. Не успел. А ведь сколько раз говорил Броуди: “Этот участок не проверялся давно. Наверняка, клеммы ослабли. Уэйнброк, “Ребус” сегодня в плане, кровь из носу! Понял?”

— Я проверял, — тут же солгал тогда Джон, но голос предательски осекся и каждому, кто стоял рядом, стало понятно: Уэйнброк лжет!

Джона трясло как осиновый лист. Боли не было тогда еще, а вот страх точно был. Придавил так, что зуб на зуб не попадал. Этот период Джон вспоминал с отвращением к себе. Хотел бы забыть, да не получалось. Помнил, как ползал на коленях перед Броуди и умолял прикрыть. Как обоссался, когда выставили перед родственниками погибших. Как, заикаясь, бормотал что-то в свое оправдание. А страх всё рос-рос и, наконец, лопнул, растекшись вокруг полным к себе равнодушием. Уже было все равно, что плевались и потрясали в его сторону кулаками. Что отворачивались знакомые и бывшие друзья, когда его уводили в камеру предварительного заключения. Он и сам поставил на себе жирный крест. Тогда он подписал чистосердечное. Выразил следователю свое желание умереть поскорее и стал ждать казни.

— Уэйнброк, Уэйнброк. — С отвращением произнес следователь, смакуя фамилию, которой суждено было стать именем нарицательным и войти в анналы корабля как имя первого негодяя и убийцы сразу нескольких пассажиров, — Если бы я мог, я бы лично вот этими руками бы тебя придушил. Но у нас нынче другие законы исполнения наказания. На тебе опробуют какую-то новую программу по исправлению хрен знает чего. Мозгов, что ли. Или характера. Или души. Короче. Какой-то важной для судебной системы и корабля в целом фигни. Так что, Уэйнброк, быть тебе подопытным кроликом! И сдохнуть при удачном стечении обстоятельств!

Это был эксперимент под названием “Покаяние”. Почти три земных года каждый день ему вводили экспериментальные препараты в разных пропорциях, а потом снимали показания и считывали активность разных отделов мозга.

Первые дозировки делали его буйным и неадекватным. Он плевался и проклинал систему распределения работ на корабле. Он обвинял министерство труда корабля и психологов, подобравших ему профессию. Он бился о стены и громил визуализаторы. Он нападал на капеллана несколько десятков раз, причиняя столько ущерба складу андроидов, сколько не приносило ни одно другое ведомство корабля в целом.

Тогда дозировки снизили до минимума и увеличивали постепенно, каждый день, меняя соотношение ингредиентов. Джон бился в истерике, размахивал головой в невыносимой депрессии или восторженно танцевал под музыку в своих извилинах. Он был каждый раз разный и уже путался, какой он на самом деле.

“ Какой Я?” — спрашивал он у себя ночью и сам себе отвечал, — “ Я - трус, подлец, халтурщик. Но разве я виноват в том, что крепление на тросах было изначально бракованным? И все знали, что я лентяй, но почему-то поручили проверку мне. Может потому что хотели этой трагедии ради всего эксперимента? А я лишь заранее подготовленный лабораторный кролик? Я же не глупый, я все понимаю. Я был психически здоровый человек. Просто попавший в беду. И разве я не искупил халатность с лихвой? Чего они теперь хотят добиться? Чтобы я стал полностью сумасшедшим и стал ходить под себя?”

Ему нравилось, что он пока еще способен думать и различать свое Я.

Каждую ночь он ложился спать и как молитву повторял: “Я - Джон Уэйнброк, запертый в камере космического корабля, обвиненный за преступную безалаберность, повлекшую смерть нескольких семей пассажиров. Приговорен к лабораторным пыткам над организмом и сознанием посредством медикаментов и бактерий. Я не хотел этих смертей. Я стал виновником лишь по стечению обстоятельств. Злой рок. Судьба. Я – такая же жертва, как и те люди…”

Вот и в этот раз, как только капеллан ушел, заключенный вытянулся на постели во весь рост. Сейчас он ничего больше не смог бы сделать, кроме как ждать порции распыляемого снотворного.

— Джон Уэйнброк, — мелодично произнесла встроенная голосовая система, — вы прожили в данном состоянии… одну… тысячу… пятнадцать… дней. Ваша эмпатия повысилась за сутки на пять целых десять сотых, что соответствует внутренней экспериментальной программе исследования инвазии…

Джон зевнул.

— Хватит болтать, чертов робот, — прошипел он, — впрыскивай свои ингибиторы. Хочу спать.

Ежевечерний лекарственный смог плотным туманом сполз из вентиляции и обволок все предметы и человека. Джон жадно глотнул сладковатый воздух, обвел взглядом пол, усеянный копошащимися меховыми розовыми тушками, и тут же обмяк.

Свет плавно потух и лишь потом розовые проекции кроликов один за другим стали отключаться.

Через восемь часов свет снова плавно прибавился, а голосовая система нежно произнесла:

— Джон Уэйнброк, подъем. Вы начали одну… тысячу… шестнадцатый… день эксперимента “Покаяние”.

Уэйнброк открыл глаза и вынул изо рта трубку с питательной смесью. Он всегда просыпался с этим катетером во рту и поначалу жутко им давился. Потом привык и просто сдерживал рвотные позывы, пока вытягивал длинную узкую трубочку из гортани.

Руки дрожали и подрагивали над лицом, пока тянулся катетер. Джон отдышался, сел, свесив ноги с койки и доставая кончиками больших пальцев до холодного металлического пола. Скинул катетер на пол, где его тут же подобрал робот-уборщик. Всё было как прежде, но в то же время несколько иначе.

— Проверка психического состояния, — произнес знакомый виртуальный голос, имитирующий женский, — назовите себя.

— Джон Уэйнброк. — Ответил арестованный и сглотнул. От катетера пока саднило горло, — Отбываю наказание в космическом тюремном изоляторе Ю-Пи пять-шесть-девять-семь по четыреста восьмой статье, пункт девять. Приговорен к изменению сознания до полной глубокой эмпатии посредством лабораторного введения чужеродных бактерий. Как видите, выучил ваш текст наизусть.

— Проверка пройдена, состояние отвечает норме, — тут же откликнулся голос. — В течение ночи вам были введены следующие препараты…

Она продиктовала кучу названий, больше половины которых Джон даже не пытался запомнить. Да и диктовала она это вслух не самому подопытному, а скорее записывающему видеодневник устройству.

— Приступим, Джон, к психологическому тестированию. К вам ваши постоянные посетители.

Тут же включились датчики из щели на полу и на потолке, и посреди комнаты обозначилась сгорбленная старушка, сидящая в глубоком старом кресле. Один из розовых кроликов сел в ногах у женщины. Второй запрыгнул на колени прямо на спицы с вязанием.

О, Джон знал эту леди, как и всех остальных, появляющихся в его комнате друг за другом. Это была миссис Хардинг, самая старая из погибших под обвалившейся плитой и потому самая лояльная из умерших.

Когда останки кремировали, а оцифрованное ранее сознание каждого из общей базы переместили в экспериментальную нейросеть, каждый из погибших стал вести свою виртуальную жизнь дальше, вполне осознавая произошедшее.

Миссис Хардинг, давно мучавшаяся от подагры, единственная оказалась в какой-то степени благодарной за своевременный уход и безболезненное вечное существование в виртуальном мире.

— Джонни, милый мальчик, как ты? А я вот вяжу для Бекки кофту. У девчонки вытянулись руки и ноги, как у кузнечика, словно ей не пять исполняется нынче, а все семь. Большая стала.

— Миссис Хардинг! — начал Джон, но та его прервала:

— Опять ты, Джонни…Зови меня тетей Энни. Мы все тут как родные. К чему официоз, малыш? Ну, что ты хотел сказать? Говори.

— Я хотел сказать, что Бекки не может исполняться пять. Ведь ей пять было в том году! Значит в этом шесть!

— Да нет же. Пять! Я точно помню, что пять. Она бубнит это число с утра до вечера. Ну хочешь, спросим у неё?

— Нет, нет! Только не зовите детей! — предостерегающе помахал Джонни, но миссис Хардинг уже закричала куда-то в цифровую пустоту:

— Бекки! Мистер Уэйнброк спрашивает, сколько тебе исполняется лет? Пять или шесть?

Голубым всполохом промелькнул брошенный откуда-то абрис меча и выпал за периметр картинки, а потом появился небольшой силуэт и оформился в круглолицую девочку с аккуратными белобрысыми хвостиками над ушами и клетчатом платье.

— Бабушка Энни! Дядя Джон! Вы видели, как я бросаю мяч?

Она хохотнула, захлопала в ладоши, а хвостики подпрыгнули как пружинки в такт её движениям.

— Да подожди же, стрекоза, — схватила за маленькую ручку старушка и притянула девочку к себе, — Скажи нам, сколько тебе исполняется лет? Ну, скажи-же, что пять!

— А вот и нет! Вот и нет! — Захихикала непоседа и попыталась вырваться из бабушкиных объятий, — пять мне было тогда, когда мы пошли в тот день за велосипедом в “Ребус”, а сейчас мне почти восемь!

— Точно, — покачала головой старая дама и на глазах ее заблестели слезы, — как я могла забыть? Ребекке было пять, когда на нас упала та громадина. Джонни, ты не помнишь, как называлась та плита над самым входом в торговый центр? Козырек?

Джон потер виски. И дернул же его черт упомянуть возраст Бекки.

Всегда с этими детьми выплывали самые страшные его мучения. Он называл их “внутренними червяками”. Они грызли его с каждым детским появлением, и к вечеру Джон готов был сделать с собой что угодно, лишь бы прекратить их расползание и прогрызание во внутреннюю плоть.

Ребенок - “увещеватель” тут же встрепенулся и укоризненно посмотрел на Джона.

— Мне было очень больно, — сказала малышка и прижалась к коленям старушки. На глазах у обоих блестели слезы.

— Я…Я не знаю, что снова сказать… Я почти три года…Я же извинялся, миссис Хардинг!? — Джон знал, что его просто провоцируют, но так и не научился, что нужно ответить.

— Тётушка Энни, не миссис Хардинг, дорогой. — Поправила Джона старушка, — Ничего уже не исправишь, мальчик. Было и было. Все когда-нибудь умрут, верно?

Обычно в эти моменты Джону думалось: “ Это просто имитация, не более. Тех людей нет, они погибли. А это лишь алгоритмы”.

Но утром тысяча шестнадцатого дня Джон испытал какое-то новое чувство. Словно закрученная донельзя пружина вдруг выскользнула из рук и начала бешено раскручиваться.

Система мониторинга зафиксировала сильное сердцебиение испытуемого и повышенную мозговую активность. Джон Уэйнброк впервые за все время заключения искренне плакал. И не о себе. Рыдал навзрыд, стоя на коленях перед миссис Хардинг и та гладила его по голове. Розовые кролики были повсюду. Они давили друг друга, перепрыгивая и пытаясь найти хоть немного свободного пространства.

— Я очень болен, тетушка Энни. Внутренние червяки все-таки сожрали меня. Я не знаю, зачем мне с этим жить.

— Ты теперь будешь послушным мальчиком, Джонни? — спросила миссис Хардинг и незаметно передала данные на пульт капеллана.

Джон заплакал. Горько. Сломлено. Вдруг позабыв, кто он на самом деле. Один из этих кроликов?

— Мой мальчик Джонни, — сказала тетушка Энни,— мой бедный мальчик Джонни, хочешь, я расскажу тебе сказку про кролика и девочку, последовавшую за ним?

— Да. — Сказал Джонни и пересел ближе. Кажется, эта женщина была его личной тетей, а он был лишь маленьким мальчиком, — Расскажи мне сказку про кролика. Про всех этих кроликов по отдельности. И про меня.

Датчики зафиксировали падение агрессии до рекордного минимума. Апатия возросла, и зависла на абсолютной величине.

Зверьки заполнили все пространство комнаты и запрыгнули на колени и плечи Уэйброка. Он больше их не боялся и погладил ближайшего. Шелковистого, чуть подрагивающего под ласковыми пальцами. Совершенно ручного.

В раскрывшийся дверной проем вошел улыбающийся довольный капеллан, и Джон радостно поприветствовал его. Он хотел было протянуть одного из своих кроликов гостю, но вдруг забыл, как это делается.

— Не могу вспомнить, кто вы. — Сказал Джон, сидя посреди пола в свете мерцающей проекции старушки и гладя невидимую фигурку какого-то животного. — Вы мой отец?

— Как насчет покаяния, Джон Уэйброк? — растерянно спросил капеллан и сел на свое обычное место.

— Конечно! — Отозвался Уэйброк с готовностью. — Правда, я совсем не знаю, что это такое! А как вам мои кролики? Постарайтесь не наступить на них.

— Хм, — капеллан впервые был обескуражен и не знал, что делать. — Ты, вправду, раскаиваешься в сделанном, сын мой? — уточнил он.

— Очень! — с жаром ответил Джон, думая, что речь идет о том, как зло он спихнул с кровати кролика, — Мне очень стыдно, папочка.

— Тысяча шестнадцатый день. — Продиктовал капеллан запись внутреннему дневнику, — Результат достигнут. Кажется, есть легкий перебор с препаратами. Возможно, у испытуемого поврежден мозг. Однако теперь Уэйброка можно выпустить к людям.

Он встал, постоял в задумчивости, снова сел и включил над ухом анализатор. Просмотрев данные на встроенном в зрачок мониторе, удостоверился в своих выводах, молча поднялся и вышел из карцера. Проекторы тут же выключились. Исчезла старушка, девочка и целая стая пушистых розовых кроликов.

— Тысяча и шестнадцать дней, представляешь? — прошептал, улыбаясь единственному сохраненному в подмышке крольчонку повеселевший узник, — Вот сколько дней я выпрашивал тебя! Даже не думал, что папа подарит такого чудеснейшего кролика. А завтра нас с тобой поведут смотреть на людей! На настоящих людей!

Джон попытался вспомнить, какие они на ощупь, эти настоящие люди, и ему припомнилась теплая нежная сладко пахнущая женщина Мэри. Он уже не помнил её лица и больше ничего не чувствовал при мысли о женском теле. Лишь еле уловимое воспоминание о тепле человека и воспоминание о том, что на корабле людей очень много.

— Представляешь, дружок? Больше даже, чем кроликов! И я тебе их обязательно покажу! А потом… Потом я обязательно поймаю хотя бы одного человечка и сошью тебе из него шубку. Хочешь?

Жажда

“Администрация сельского совета распущена. Помощи не ждите!” — гласила надпись черным маркером с листа на дверях сельской конторы, а ниже чуть мельче было приписано, — “Воды не будет совсем! Фильтруйте урину!”

Майя перечитала объявление дважды. Робко потянула на себя тугую скрипучую дверь и в густоту полумрака спросила: — Извините, а не подскажете, сегодня точно ничего выдавать будут? Хоть чего-нибудь бы…

— Закройте дверь! Ничего нет. Ни воды. Ни продуктов. Ни лекарств. Ни долбанной марганцовки, — завелся откуда-то из полумрака нервный высокий голос, срываясь на писк, — Инструкций только до куя и дали. Сволочи…

Майя молча прикрыла дверь и потопталась на крыльце. Обреченно вздохнула.

За дверями послышалось шарканье и ворчание, из которого Майя разобрала: ”...куда я дену…. эти трупы? Вот как я утилизировать их должен был, а?” Дверь громыхнула, щелкнула щеколда. Шаги и голос удалились и стихли.

Майя постояла немного, а потом присела прямо на ступеньку крыльца.

Сразу двинуться в обратный путь в свою деревню, что стояла в двух километрах от большого села, она не могла. Сил не хватало. Как и у всех вокруг. Кто-то, наподобие Майи, цеплявшейся за жизнь, еще ковылял, скреб землю в поисках влажных сочных червей, мечтал о ливне. А кто-то отмучился почти сразу. От обострившейся болезни или дизентерии, а еще больше от бессмысленности грядущего.

Трупов, и вправду, было много. Они не разлагались и не источали зловоние, а продолжали мумифицироваться. Лежали там, где упали, словно падалица со старых яблонь, и сохли. Выжившие, что были в своем уме, покойников просто обходили. Потерявшие рассудок люди, кидались на только что умерших, пытаясь разгрызть артерии и высосать хоть что-то влажное. Таких безумцев стали звать пилигримами за брожение от деревни к деревне. Хоронить трупы было некому и не зачем. Ловить пилигримов - тоже.

“Еще месяц-два и наше дело - труба!” – сказал Майе дней десять назад сосед Николай, который настроил старый радиоприемник, подзаряжал его каждый день от самодельного электрогенератора, работавшего от кручения педалей, пока было радиовещание, и потому немного был в курсе событий в мире.

— Покрутить педальки хочешь? Как велотренажер! — шутил Николай.

— Хочешь меня заставить вырабатывать своё электричество, дядь Коль? — сердилась Майя, — У меня никаких сил нет даже просто двигаться. И радости никакой! Всё рухнуло. Сколько нам осталось до конца жизни? Есть хоть какая-то надежда?

Новости Николая были неутешительными. По его словам, ученые развели руками. Земля обезводилась. Словно подсыхающая изнутри губка, планетная мантия начала лихорадочно впитывать все грунтовые воды, ничего не отдавая взамен. Растения погибли. Озон увеличился. Течения замедлились. Океан обмелел и сдвинулся, обнажая большие пространства суши, а родники и ручьи иссякли. Растаявшие ледники не облегчили ситуацию и лишь опреснили морскую воду. Источники воды по всему миру сократились вдвое, и каждый из континентов теперь походил на Африку.

— Мир, как покончившая с собой касатка, выпрыгнувшая из воды на берег, — печально сказала на это Майя и тоже почувствовала себя рыбиной, жадно хватающей воздух в надежде на глоток воды. Хоть один глоточек!

— С питьевой водой везде плохо. Трындец, короче, — подытожил Николай, глядя как Майя беззвучно шлепает сухими губами, — Хотя, может, мы с тобой еще продержимся немного, как считаешь?

Он же подсказал, как фильтровать воду в домашних условиях. Дело оказалось несложным. Подвешиваешь на бельевую веревку мужскую рубашку с длинными рукавами, обрезаешь манжеты и завязываешь узелки на концах рукавов. Запихиваешь в них сначала вату, потом траву или уголь, дальше – песок, еще чуть выше – мелкий гравий. Рукав должен висеть прямо, чтобы вода не стекала по ткани, а проходила через барьеры, и тогда на выходе с узелков в таз капала почти прозрачная вода. Которую всего-то и надо было прокипятить часа полтора. Вот только вода находилась всё грязнее и грязнее, а скоро это была просто иловая взвесь.

Майя по всему дому развесила конструкции для фильтрации, и первое время чувствовала лишь усталость от таскания ведер. А потом незачем стало за ней и вовсе ходить.

Мелкие водоемы исчезли первыми, обнажая каждый день все больше и больше песчаное или каменистое дно. И первым исчез ближайший к Майкиному дому.

— Это, Майка, по всей Земле так. — Печально изрек Николай и закурил папиросу. — Баста. Счас начнется падеж человеков. Счас увидишь. Вот тебе и Конец света. Если умру первым, забирай себе всё, что найдешь. Электрогенератор - твой! Но я не тороплюсь. Вполне возможно, что мы с тобой продержимся еще немного. Верно? Как считаешь?

Толком никто так и не смог объяснить причину случившегося явления. И уже не успел бы докопаться. Чиновники сначала растерянно успокаивали и обещали разобраться и всё наладить… Но потом остановились все ГЭС и электричество кануло в Лету. А вместе с ним и все производство, торговля и жизнь в городах. Почти сразу же те захлебнулись эпидемиями и анархией. Свергались правительства. Растаптывались и расстреливались мнимые виновники. Деревни и села еще держались. Все также по привычке уповая на центральную и местную власть. А по сути, медленно вымирая поодиночке.

Николай строил свои догадки по обрывкам ранее услышанного, но все его выводы Майя могла обозначить двумя словами: Скорый трындец. По факту он уже наступил. Этакий гербарий-апокалипсис, превращающий некогда цветущий голубой шар в безжизненное космическое тело, утыканное засушенной многомиллиардной коллекцией биологических останков и всяческих предметов.

Своё смирение с «трындецом» Майя отметила с размахом. Нацедила отфильтрованной прокипяченной тины пол-кружечки, а из аптечки достала все таблетки, что у нее были. Подержала их пригоршней на ладошке. Даже речь успела себе сказать мысленно, что-то типа “Майка, и до катастрофы твоя жизнь была не радостной, но хотя бы с водой. А уж сейчас тебя точно ничего не держит тут. Нет смысла в твоей жизни! Нет смысла! ” И тут же услышала звуки грозы.

Как безумная бросилась из дома во двор и увидела там троих доходяг с темными синяками под глазами. Юных мародеров, шаривших в заброшенных дворах в поисках дождевых бочек с водой, оставленных не слитых бассейнов и искусственных водоемов.

В стуке неловко опрокинутых цинковых листов евро настила, купленных еще до катастрофы, Майе и почудился гром и стук дождя.

— Майя Петровна! — узнал её один из парней, и Майя удивленно пригляделась. Она уж и забыла, что когда-то работала уборщицей в сельской десятилетке. Мыла полы.

Майя аж зажмурилась, вспоминая, как отжимала и полоскала половую тряпку, как водила лентяйкой по полу, и как блестели на полу зеркальные полосы. Эту бы воду сейчас она не стала выливать в унитаз. Ни за что. Сейчас она не поленилась бы выйти из школы и плеснуть под кусты с гортензией. Пусть пьет.

Но теперь не существовало клумб, как и растений. Ни одного. А еще насекомых, птиц, многих животных. И даже тех самых многих школьников тоже.

Но вот эти пока были живы. Хоть мальчишек было не узнать. Но рыжего конопатого Яшку Пахомова она помнила пухлощеким и здоровым.

“Кто из тебя вырастет-то, басурман?”, — думалось когда-то Майе, когда она ловила перепрыгивающего через ведро с водой в беге к столовке Яшку за рукав в школе. Теперь получалось, что ничего не вырастет. Уже ничего. Яша уже был словно тень. Скелет, обтянутый кожей. Впрочем, и сама Майя сильно изменилась. Осунулась. Посерела. Постарела. Вместо сорока ей можно было дать все шестьдесят. Поредевшие тусклые волосы, собранные резинкой у самой шеи. Ноющие шатающиеся зубы. Трясущиеся руки.

Зато теперь Майя узнала, что в сельской конторе раздавали воду и марганцовку. А таблетки из ладошки Майя ссыпала в пакетик и припрятала в кухонном шкафчике.

— Вы сходите туда, сходите, — сказал Майе Яшка про контору и раздачу гуманитарки, — нам первые дни и воду привозили из города и в бутылках из магазина выдавали. Потом соки были. И еще из аптеки фурацилин и марля. Каждый день что-то дают, чесслово.

Вот Майка и пошла. Еле дотянула тяжелую тележку с брякающими ведрами до села. Еле-еле потом успокоила колотящееся сердце. Стояла, покачиваясь, и пыталась сглотнуть липкий колючий ком, сидящий в горле уже несколько дней.

Вокруг крыльца переминались с ноги на ногу такие же худющие женщины, человек тридцать, и тоже не уходили. Брали администрацию измором. Каждой казалось, что отойди она от здания, сразу что-то случится такое, о чем можно жалеть оставшуюся недолгую жизнь. Например, найдется коробка медицинской ваты, завалившейся с прошлой раздачи, или рулон полиэтилена, как это случилось две недели назад. Полиэтилен тот очень полезной штукой оказался, и пока имелась в наличии грязная вода в отстойниках водозабора, все село дружно выгоняло конденсат во всю имеющуюся емкость. Но потом водозабор высох.

— Пить! Я хочу пить! Сока хочу. Чая. Водички. Молоко! — заныл ребенок на руках у молодой женщины, что сидела на скамейке под окнами. И женщина лишь тряхнула мальчика. Сердито и отрешенно. Мальчишка сразу замолчал и сунул в рот палец.

— Вы б его не мучили, — тут же посоветовал кто-то сердобольный, — придушили б во сне подушечкой…

— Цыц! — вскинулась мать и посмотрела на советчика таким взглядом, что тот сразу заткнулся, — Это я тебя сейчас придушу, чтоб не мучался…

— Я тоже сейчас молочка-то попила бы, — мечтательно закатила глаза еще одна из женщин, чтоб сгладить неловкость момента, — Молоко — это ж тебе и питье, и еда…

— А у вас, что, есть корова? — спросил кто-то с дальнего конца с надеждой. Майя не рассмотрела спросившую.

— Откуда ж? Давно уж померла. Месяца два. Как совсем травы не стало. Начала голодать. Заприподала на бок. Вот и забили. Кровь слили. Продержались на ней тремя дворами неделю. Разбавляли фильтрованной жижей да кто чем. Мясо навялили. Ели, считай неделю шестнадцатью ртами. А жалко Буренушку-то, ой как жалко. Ела я и ревела каждый раз.

Все помолчали. Майя тоже попыталась припомнить вкус молока. Но в ее памяти почему-то настойчиво текла упругая прозрачная струя холодной воды.

— Я почему-то молоко не очень любила раньше. Дурочка. Сейчас бы выпила, — откликнулась девушка в темной толстовке, — Я вообще сейчас что угодно бы выпила. Кроме мочи. Задолбало пить мочу. Кровь-то повкуснее мочи будет, верно?

— Повкуснее, само собой. И не такая соленая да вредная. Моча-то ж из почек вымывает…

— Идите по домам, женщины! — высунулся из окна одутловатый, красный как рак, секретарь и Майя узнала в нем обладателя того самого высокого голоса из полумрака здания, — Я вас умоляю, расходитесь. И так тошно. Нечего тут высиживать. Помощи не будет, ждать не откуда. Я тоже лишь опечатываю дела сейчас. Последний день на работе. Всё. Что смог, сделал.

— Чем мне детей поить, Орешкин? — тут же заорала на него молодая женщина с ребенком и малыш тут же заканючил: “Пить! Пить! Пить хочу!”

— Вы обязаны обеспечить нас водой! — подхватили женщины и потянулись к окну, хватая руки секретаря, пытавшегося прикрыть фрамугу снизу, — У самого харя в три обхвата, сразу видно, что себе ни в чем не отказываешь, припас в загашнике водички-то, поди. А нам помирай?

Они разом завыли, замахали руками, впали в истеричное состояние. Лишь Майя стояла поодаль и смотрела на всё с испугом.

“Хаос и неизбежная деградация”, — вспомнилось Майе, и впервые ощутила счастье, что у неё не было и нет детей, за которых также было бы невыносимо горько.

— Руки уберите, дуры глупые, — запищал со слезами в голосе Орешкин, и лицо его стало похоже на ярко-красный помидор, — у меня гипертония. Это не от воды лицо распухло, а от её нехватки. Вы что же думаете, я - не человек? Зачем вы так со мной? Я сижу тут, чтобы у вас хоть какое-то подобие порядка было. Я для вас.… А вы!?

Он разрыдался как ребенок, без слез, лишь всхлипывая и морща лицо.

— Александр Максимович, простите. Нервы это, — произнесла виновато та, что только что называла лицо секретаря харей.

Бабы, устыдившись, замолчали и начали медленно расходиться. Они и сами знали, что секретарь — мужик добрый и подневольный. Да и какая тут может быть администрация, если весь мир летит в тартарары? Понятно же, что не было больше не правительств, не бытовых удобств, ни минимального необходимого. Всё ушло вместе с водой. Кто ж знал, что всё самое важное держится лишь на воде? Кто ж знал, что это так легко потерять?

Майка тоже дернула тележку с ведрами в сторону дома и потащилась, громко бряцая по дорожной обочине. Перед домами по обеим сторонам дороги торчал темным буреломом невысокий ивняк. И на его фоне выделялись остовы белых берез с еще неубранными наспех вкрученными трубочками - сокоотводами и примотанными пустыми склянками в надежде на влагу. Майка облизала сухие губы, мечтательно подумав о березовом соке.

“Вот бы капельку!” — она остановилась передохнуть. Сердце гулко ухало, из последних сил перекачивая сгустившуюся кровь. Зудела кожа. Чесались глаза. Майе казалось, что она стала усыхать, превращаясь в ходячую мумию.

Тяжелый воздух, пропитанный запахом жухлой травы и обнажившейся тиной пересыхающих прудов, нестерпимо жег легкие. Каждый вдох отдавался ноющей болью под ребрами. Хотелось поддаться слабости, согнуться и рухнуть в пыль. Остаться лежать и забыть о мучающей жажде.

На растрескавшемся, спрессованном в твердые комки, черноземе, усыпанном скелетированными сухими листьями и чахлыми былинками.

Сразу вспомнилось о бродячих собаках и безумных пилигримах. О драгоценном пакетике с таблетками и недавно найденным среди вещей мешочке с парафиновыми свечами, которые можно было откусывать и жевать как жвачку. Идти стало чуточку легче, и Майя прибавила шаг. Ей казалось, что прибавила. На самом деле, она почти топталась на месте, делая полшага и останавливаясь. Оглядывая бурое непривычное небо, ни разу не ставшее за все эти дни ярко-голубым.

“И облаков больше нет. Буду по ним скучать. По многому буду скучать. По зеленым и синим краскам. По безмятежности и каждодневной обыденности. И почему это я раньше не замечала, что секрет счастья так прост? А теперь уже поздно”.

Майя посмотрела наверх и небо закружило её, развернув вокруг себя с бешенной скоростью, а потом придавило к земле, выставив перед глазами ярко красное колесо тележки. А за колесом вдалеке темные волны ивняка, покачивающиеся словно океан.

“Я бы его выпила, — подумалось Майе и она прикрыла болезненные тонкие веки, представляя настоящие, виденные в отпуске, переливающиеся в ярком солнце темные волны Черного моря. И своё послушное упругое тело касатки в этих волнах. И кричащих суетливых чаек над собой. И искрящиеся звезды солнечных бликов в каплях брызг. Сочных свежих брызг. Запредельно вкусных. Живительных капель воды.

Майя сглотнула и почувствовала воду во рту. Глоток за глотком.

“Если так приходит смерть от обезвоживания, то ладно, я согласна”, — подумалось ей и она снова сглотнула. Вода тут же наполнила Майю силой и позволила приоткрыть глаза. Над ней стоял дядя Коля с фляжкой и с озабоченным видом смачивал свой носовой платок.

— Не экономно, — попыталась пошутить Майя и даже пошевелилась, чтоб приподняться.

— Ну, Майя Петровна, ты даешь! — Николай присел рядом, влажным платком утер лицо соседки, — Мы ж договаривались, вроде. Ты остаешься после меня за главную. Иначе кому я оставлю энергогенератор?

Он помог подняться, отряхнул одежду, и, поддерживая одной рукой Майю, а второй тележку, повел их к дому. Пустые ведра гремели и подпрыгивали на ухабах.

— Ты, Майя Петровна, учти, у тебя передо мной обязательство. Судьба, так сказать, моего научного изобретения с педалями в твоих женских руках. Это, можно сказать, должно стать твоим смыслом жизни — пережить соседа! И потом крутить вместо него педали! Вот так! А я, о-го-го, какой живучий, Петровна! Поняла? Так что мы еще с тобой поборемся за место под солнцем.

— Да зачем же, это всё, дядь Коль? Смысл-то какой?

— Вот ты, смешная, дуреха. А что особо изменилось-то? Всё та же игра на выживание. На этой Земле каждый раз новый уровень. Испытания суровей и злей, а человеческое нутро постоянное. Человек ведь смотрит вперед, в будущее, а живет только здесь и сейчас. А сейчас мы с тобой бредем по дороге к дому. В своем уме. Дышим и ведем вполне себе светскую беседу. Хотя, может, я и бред говорю. Но мне простительно…Знаешь, я нацедил замечательный почти прозрачный литрик воды и накрутил педалями электричества на весь вечер. Так что позволю себе пригласить, Маечка, тебя на бокал игристой фильтрованной болотной.

Майя улыбнулась и похлопала соседа по руке. Что-то он странно болтлив сегодня. Николай ответно сжал несильно её локоть.

— Знаешь, глупейшая ситуация, Маечка! Сам осознаю, — Николай вздохнул, — Среди всеобщего трындеца и хаоса, я вдруг почувствовал, что не могу без тебя жить! — Майя почувствовала, что рука его заметно дрогнула.

— Глупейшая. — подтвердила Майя и остановилась, развернувшись к Николаю целиком. Посмотрела в его глаза в сеточках морщин. На седые отросшие волосы и спутанную бороду.

“Последний человек моей жизни. Важный человек. Главный”, — поняла Майя и страх вдруг отпустил её совсем. Даже боль ушла. Словно впервые Майя вздохнула полной грудью. Чмокнула Николая в бороду у самых губ. Смутилась.

— Я почти уверена, что тебе просто надоело крутить самому педали электрогенератора. — Майя рассмеялась, впервые с начала катастрофы, а потом снова взяла Николая за локоть и они медленно зашагали в сторону своей улицы. — У нас тут вокруг как бы планета умирает, Армагеддон и конец света, а ты мне в чувствах признаешься.

— Я еще и замуж зову! — полушутя вскричал Николай и потряс ручку тележки. Ведра тут же громко и радостно зазвенели, как колокола, — Может еще и продержимся самую малость вдвоем, я так считаю.

Сибирь сверхновой эпохи. Год 3123. Эпизод

— Нот шут, раша! Стоп! Не стрэлай, — кричат с рыбацкого баркаса в нашу сторону, и я на правах старшего дежурного этой патрульной смены даю отбой. В бинокль я прекрасно вижу темные морщины, седую всклокоченную ветрами бороду и очки с толстыми линзами. Даже странно, как дед дожил до таких лет.

— Ничего себе, какой экземпляр, — удивляюсь я и передаю прибор Смирнову, а тот, посмотрев в бинокль и вскинув брови, протягивает оптику дальше по цепочке всему патрулю, стоящему на корме пограничного сторожевого катера.

— Ну вот какого хрена они лезут и лезут ?! — не сдерживает эмоции Смирнов, чувствуя, что самого интересного для него действия уже не будет, — Этим вайгам как медом намазан наш берег. Сидели бы в своем Вайоминге.

— Ты, если бы мёрз и голодал, тоже, поди, рискнул бы, — морщусь я. Не люблю эту тему. В свою смену, когда я старший, стараюсь поменьше расходовать патронов. Не то что Смирнов. Тому лишь бы пострелять.

Обычно в его смену всё происходит так:

— Минус тридцать штук, — подсчитывает он в бинокль издалека, когда мы прицельно бахаем по мигрантской посудине. Штуки — это у него люди.

Человеческие фигурки разбрасывает взрывом вместе с щепками лодки по волнам. Убитые и контуженные колышутся на темной воде, а живые еще хватаются за обломки и надеются удержаться.

— Живых штук пять, надо добить. — Смирнов снова глядит в бинокль и дает команду подплыть на расстояние выстрела.

С одной стороны, я его понимаю. Приказ есть приказ: все пересекающие границу объекты должны уничтожаться вместе с командой и пассажирами. Особенно если это мигранты Вайоминга. Смирнов такое дело любит, а я нет.

Мне по душе был лишь первый год службы, когда как раз разрешали арестовывать и сопровождать транспорт противника к берегу на досмотр. Это потом уже власти спохватились: ни к чему хорошему спасение вражеской техники не приводило. Для сложной начинки нужен персонал, знающий устройства, как свои пальцы. А оставлять в живых лишние рты — значило лишить пайка кого-то из своих сограждан.

И хотя в стране сейчас дела шли в гору и урожая хватало на всех, всё же, памятуя тяжелые времена, беженцев Вайоминга ликвидировали на месте без суда и следствия, чтобы пресечь внедрение врага и возможный захват территории.

— Эй, ты, дурик, — кричит Смирнов старику, когда наш катер подходит вплотную и пришвартовывается к баркасу, — ты хоть сибирский язык-то знаешь?

— Плохо знаю. Да. Раша ясик мало, — соглашается старик, обрадованный тем, что его баркас не стали уничтожать, — я учит сайбириа в школе много много лет.

— Сам ты “раша”, — морщится Смирнов и смело спрыгивает на палубу суденышка. — Плохо учил. Ни хрена не понятно, дурик.

— Это от вол-не-ни, — оправдывается старик и семенит за Смирновым, пока тот оглядывает палубу. Еще четверо патрульных спрыгивают следом за Смирновым и проверяют суденышко сверху до низу.

— Товарищ Ким, там дети и книги, — говорит мне удивленный рядовой Милош Станкович, выглядывая из люка нижней палубы. Дети его не особо удивили, это понятно. А вот книги — редкость большая.

— Книги? Сколько? Две? Три? — хмурюсь я. — Будь добр рапортовать как следует.

— Виноват, товарищ старшина! — вытягивается Станкович. — В каюте обнаружено двенадцать детей разного возраста примерно до семи лет. И много старых книг на иностранном языке. Коробок шесть.

— Тащи его сюда, — командую я Смирнову, указывая на старика. Боец грубо волочет деда за рукав в мою сторону.

— Как зовут? Документы есть? — спрашиваю задержанного. Вблизи он кажется совсем похожим на сибиряка. Крепкий. Плечистый. Большие сильные руки трудяги с мозолями и шрамами от сетей. За толстыми стеклами очков голубые водянистые глаза.

— Меня зовут Джон, — отвечает он поспешно и тянется к карману с документами. — Джон Джонсон.

Я разглядываю потертую бумаженцию. Так, Джон Джонсон. Гражданин Штата Равноправия Вайоминг. Город Шайенн. Три тысячи шестьдесят пятого года рождения. И ниже по краю документа, моё любимое: “Всем жителям мира - равные права!” Ну вот поди ж ты, почти уж вымерли, а все туда же с древними лозунгами.

— Куда направлялся? Куда вез детей и книги? С какой целью? Продажа в рабство? На органы? Переправка родственникам? — интересуюсь я.

Старик усиленно смотрит мне в рот, пытаясь понять быструю речь. Я повторяю еще раз медленнее.

— Нот. — Он отрицательно качает головой, — Мы хотел плыть в Джунго. Не хотел Сайбириа…

— Сибирь, — поправляю я. Тут у меня пунктик. Не люблю, когда коверкают название нашей страны.

— Си-бир, — тут же соглашается старик и продолжает, — Не хотел Сибир. Знаю, нельзя. Я плыть в Джунго. Дети учиться. В дар книги.

Выглядит логично. Джунго — страна богатая. Самая богатая до потопа и после. Она чуть ниже и правее. До нее еще плыть и плыть.

— Сторм. Бол-шоу волна, нот компас, — поясняет старик сбитый маршрут. Мне его даже жалко. Из-за такой мелочи — в расход. Да еще и вместе с несовершеннолетними.

— Ладно, — говорю, — идем в Анадырь. На берегу решу, что делать. Ведем арестованный баркас в порт. Всем все ясно? Есть вопросы?

Вопросов нет. Никто не перечит. Так принято: кто главный на дежурстве, того и правила. Был бы на моем месте сегодня Смирнов или Ямомото, баркас сразу бы взорвали. Так что старику явно повезло.

В порту в одной из свободных комнат склада устраиваем охраняемый карцер. Баркас отшвартовываем на дальнюю стоянку, где ржавеют задержанные еще до моей службы суда. Рабочие порта обычно обходят их стороной. Забираться внутрь — ни в какую.

Традиция у нас в Сибири такая — ненавидеть вайгов и всё, что с ними связано. А я вот как-то слыхал, что страны наши, вроде как, даже дружили недолго, еще до всей катавасии с течениями, полюсами и затоплением. Пока не выяснилось, что делали это вайги, то есть их предки-америкосы из стремления к мировому господству. Так что, по сути, мы задержанным вайгам оказывали услугу: охраняли от самосуда портовиков.

Но, с другой стороны, мне все же непонятно. Вот как так? Для разношерстных европешек у нас все же нашлось место по берегам Колымы. Да и притязания Джунго Сибирь почему-то дипломатично стерпела, чуть сдвинувшись внутрь и отдав приграничные земли. Так чего же тогда прикопались к этим вайгам? Ну явно, те очень разозлили наших предков. Говорили даже, что и в начале потопа они пытались отжать у нас часть Сибири. Ну не знаю, может и было что когда-то. Но было это так давно. Еще до прадедов. Теперь-то уж чего? Легко судить проигравших.

Ну это лично мое мнение, конечно. Но вот, если подумать, Сибирь, благодаря вечному лету, стала благодатной землей. А развернутые к северному полюсу полузатопленные земли Вайоминга с их вечной сыростью и холодами, с неурожаями и неприспособленностью к суровым условиям совсем повымирали. Глядишь, вайги скоро исчезнут как вид. Лично мне их чертовски жаль. Уж остатки людей могли бы и не добивать.

Не удивлюсь, если в этот раз мы видим единственно уцелевшие книги и последних детей. Так сказать, наблюдаем отчаянный шаг: спасти то, что осталось.

Когда смена заканчивается, я иду проверить арестованных. Старый протокол предписывал провести допрос капитана судна. Что ж, сделаю вид, что не в курсе отмены протокола. Беру с собой кассеты с электронными бланками, одеяла, кое-что из пайка и посуды в патрульной кухне, а также баллон воды. Сначала разглядываю их в окошко двери. Словно сбившихся в стайку приматов в виртуальном зоопарке, что есть в каждой школе Якутска. Потом все же решаюсь зайти.

Протягиваю одеяла и еду старику. Тот счастливо улыбается, благодарит по-нашему. Малыши оживляются. Кутаются в принесенное. Чирикают весело. Разбирают ложки и хлеб, ждут, когда взрослые вскроют консервы.

— Как вас зовут? — благодарно спрашивает Джонсон.

— Елисей, — отвечаю, — Елисей Ким.

— Элиси, — повторяет старик, молча раздает банки с ложками в протянутые маленькие ладони и, пока дети жадно едят, говорит, — Элиси значит спасение бошие. Это корошо. Это знак. Я спокоен тепер.

Он кладет себе руку на грудь и улыбается мне как старому другу. Потом показывает на каждого из детей и зачем-то представляет:

— Джейн. Джош. Томми. Энни. Ребекка. Джимми. Санни. Гэри. Итэн. Лео. Пол и Тим.

Те кивают мне, не отрываясь от еды. Ложки мелькают и стучат о края банок.

— Сможете прояснить пару моментов? — Я смущенно откашливаюсь, включаю электронный допросник и вставляю первую кассету. Конечно, он может. Он ни на секунду не задумывается. Отвечает просто и легко на любой вопрос. И передо мной вырисовывается интересная история.

Выглядит все так. Старику было видение. Он узрел, что должен везти детей в древний Беджин. И шторм тоже видел. И сияние видел. И бог выходил к нему в белых одеждах и говорил: “Джон, я дам тебе спасение свое. А дети сии уберегут мир от полного разрушения. Ибо в их руках судьба человечества. Вези их к людям в прогресс.” Как-то так, хотя говорил старик более длинно и витиевато.

В бога я не верю. Бог — архаика, типичная для погибающей цивилизации Вайоминга. В Сибири же, как и в соседнем Джунго, процветает социализм с атеизмом. Тот самый прогресс. Но сам старик мне уже нравится. Есть в нем что-то, ради чего хочется остаться и выслушать.

— А что там с судьбой человечества в видениях? — любопытствую. — Что за полное разрушение грядет? Откуда инфо?

— Всо в эти книга, — проникновенно отвечает старик, — Тут, мистер Элиси, много разный ушебник…

И мы долго говорим о тех книгах и о временах, когда они были написаны. Сначала мне не очень понятен его акцент, но потом я приноравливаюсь. Старик рассказывает краткую историю Вайоминга. Я задаю вопросы до самой ночи, пока старик не начинает клевать носом. Дети спят полусидя, сбившись в подобие мышиного гнезда.

Тогда я оставляю дежурному свой бланк, где размашисто пишу: “Допрос капитана Д. Джонсона продолжу завтра. Старшина береговой патрульной службы, Е. П. Ким.” А дома, перед тем как уснуть, долго думаю об услышанном от старика, и сердце непривычно частит с ударами.

Мне, и правда, не понятно, почему именно вайги считаются врагами. Какая-то древняя обида допотопного периода, когда наша страна звалась не Сибирь, а Россия, а Вайоминг был раз в сто побольше площадью, побогаче, понаглее и звался Америкой. Вражда эта затянулась на тысячу лет, и, пока материки подтапливало со всех сторон из-за тающих льдов, наши предки что-то вечно делили. Не могу сказать, кто был виноват, кто прав. Вся история покрылась пылью веков. Но, видно, наши обиделись сильно, так как вайгов, что выжили после смены полюсов на холодной затопленной части некогда большого материка, решили к себе не пускать совсем. Даже джапошек и пилиппинов приютили, а вот на вайгах заупрямились: “У вас же не всю страну затопило, есть где разместиться, вот и выживайте как хотите!”

Даже странно, что щуплый трехлетний Джимми может считаться опасным. Или тихая пугливая Ребекка. Я уж молчу про смешливого рыжего Томми, который норовил весь вечер залезть ко мне на колени и обнять за шею. Да и сам старик кажется мне безобидным. Как же так вышло, что люди, настолько похожие на нас, стали нам врагами?

И когда это все произошло? И почему?

— Что там с мировым господством Америки? — это был один из моих вопросов Джонсону и он ответил мне, что в той же самой Америке многие считали, что именно Россия хочет захватить весь мир.

— Элиси, если простой люди ненавидеть друг друга, всегда есть третий, кому это надо на руку. Это старый истина. Долгий историй.

Я в истории не силен, и не очень помню школьные картинки полусохранившихся карт, но на уроках нам говорили, что Сибирь раньше была еще на треть больше. Там, за Уралом, был тогда не океан, как сейчас, а обжитая часть с великими городами, дорогами и всякой прочей инфраструктурой. А часть по эту сторону горного хребта держалась в резерве на всякий пожарный случай, который как раз и наступил к нашей эпохе. Не сразу. Постепенно, конечно. Лет пятьсот, на вскидку, длился тот этап с затоплением и переселением. Из всех крупных городов тех древних времен не осталось ни одного. Главный мегаполис со смешным названием Мосвак, или как там его, и остальные какие-то очень большие города скрылись под водой. Еще часть была разрушена землетрясениями, а часть не выдержала эпидемий и катаклизмов. Понятное дело, тогда Якутск и разросся в новую столицу. Вся элита, правительство и промышленность переехали поближе к новой первопрестольной, и трудно представить уже, что когда-то в Якутске не было небоскребов или метро.

Это всё, что я знал, так как учился очень плохо. Мне было не до учебы, приходилось помогать родителям по хозяйству. Хоть родился и вырос в самом Якутске, однако семья моя была из самых низов. К концу школы возник выбор: либо как родители влачить жизнь на дне в хрущобах Хатыстаха, либо в шестнадцать проситься в армию. Я выбрал службу.

И вот я в береговой охране Берингова пролива среди таких же. Через день посменно стоим на вахте и патрулируем водную границу. Почти четыре года. Половину срока службы. Смирнов вот хочет остаться на постоянку. Мне же до чертиков надоело болтаться изо дня в день в море и стрелять по живым людям, выполняя чужие приказы. И больше всего достал сам Смирнов с его твердой уверенностью, что он вправе распоряжаться чужими жизнями. Больной ублюдок. Впрочем, ведь и я не лучше.

На следующий день в выходной, купив еды, я снова спешу в карцер. Джонсон поднимается навстречу с улыбкой, а дети начинают весело шуметь, как только я вхожу. Встревоженный дежурный заглядывает следом за мной, но я выпроваживаю его охранять вход в ангар от портовиков. До самой ночи мы снова говорим с Джоном на разные темы. И снова мне не хочется ставить точку в нашей беседе. Я оттягиваю подписание допроса и не отправляю рапорт в штаб. Лишь дежурному на предыдущем бланке красным карандашом дописываю: “Под личную ответственность”.

Это срабатывает в течение недели. После смены каждый день я спешу к Джонсону и детворе с едой, водой и чем-нибудь вкусным. Он рассказывает мне об интересных вещах. Умный старик. Говорит, что родился в развалинах библиотеки, и предки его были хранителями книг. Всю жизнь Джонсон изучал эти книги.

Мы говорим обо всём. Например, об истории мира до потопа и глобального переселения. О том, что Джунго когда-то звался Китаем и был значительно меньше, чем сейчас, и беднее. О Советском Союзе и холодной войне. Об Америке. О других странах и вообще о политике. Удивительно простыми словами Джон объясняет непонятное. Например, о войнах за нефть и газ. Или об утраченных науках и возможном выживании.

На сменах я почти не слушаю сослуживцев, все больше размышляя о том, что когда-нибудь мне придется подписать допросники и сопроводить арестованных на казнь.

Это мучает меня.

— Ким, допрашивать целую неделю какого-то дурика — уже смахивает на заговор, — пристает ко мне Смирнов к концу недели, — Ты, случаем, не поддался ли на лживые уловки вайгов?

Пожалуй, что так. Но Смирнову не понять меня. Да, старик похож на сказочника из детских книжек. Черт возьми, я когда-то и сам был ребенком и верил в волшебников. В сказки, исполинов и другие миры. Я даже хотел быть богатырем. А стал кем? Таким же циником, как Смирнов?

Прихожу после смены в карцер, и дети бросаются мне на встречу, а я тяжело вздыхаю. Тянуть нельзя. Допрос должен быть закончен. Но это все равно что расстрельный приговор. Я так и вижу, как старику и детям прикроют глаза повязками да и полоснут автоматной очередью. Тем более в смену Смирнова или Ямамото.

Я задумываюсь. Ну, предположим, сумею их вывести из камеры и довести до другого укрытия. Потом-то, по-любому, их нужно было везти вглубь страны. Если смотреть на карту, то выходит, что всего-то и надо довести Джонсона с детьми и книгами вниз от Анадыря через Якутск до Тынды, где сейчас проходит плохо охраняемая граница с Джунго. Но, черт возьми, по суше это чертовски долго и опасно. Я колеблюсь буквально пару минут. Потом решаюсь.

— Блин, — шепотом говорю себе, когда чувствую, как течет пот со лба. Я не трушу. Просто знаю, что вот с этой минуты становлюсь предателем для своих и обратного пути нет. Но я уже не могу иначе.

— Джон, — шепчу я старику, — я сейчас вернусь за вами. Чувствую, что смогу помочь и помогу. Не волнуйтесь и ведите все пока себя тихо. Хорошо?

— Корошо, мистер Элиси, — отвечает старик спокойно, словно это он тоже видел в своих видениях.

Вечером я делаю кучу дел и почти путаюсь в хитросплетениях клубка лжи. Приходится записывать и то, что говорю, и то, что мне отвечает собеседник по виртофону. Вышестоящие сослуживцы, привыкшие мне доверять, даже не догадываются о моих планах. Капитану я вру, что задержанных попросил срочно доставить подполковник. Подполковнику, что груз в виде книг и арестованных ждут к утру в Главном штабе. Часам к двум ночи у меня уже есть подписанные пропуска, разрешение на пилотируемый вертолет, а во внутреннем кармане — пачка юаней, зарплата за четыре года, за которой пришлось забежать домой.

Перед тем как идти за вайгами, я последний раз оглядываю с Угольных Копий неоновые огни Анадыря, и в груди у меня щемит. Завтра утром, когда выяснится правда, по всей стране разошлют мою ориентировку. Все, что мне светит за предательство и помощь беженцам-вайгам, — это пуля в висок. Может быть, за тринадцать спасенных жизней это не так уж и дорого.

Я встречаю вертушку на взлетной площадке порта. Когда лопасти ротора останавливаются, пилот вылезает, мы отдаем друг другу честь и обмениваемся данными.

— Когда вылет? — спрашивает он, представившись по всей форме.

— Незамедлительно, — отвечаю я, — как только приведу арестованных и прикатим груз. Ждите.

В крайней степени возбуждения я вбегаю к своим арестантам, даю им указания. Коробки с книгами мы с дежурным сваливаем на погрузчик и вместе с Джоном катим колымагу до вертолета. Вереница укутанных в армейские одеяла детей семенит следом.

Каких-то шагов тридцать остается, когда в свете фонарей прямо перед нами я вижу Смирнова. Сердце мое ухает вниз в самые пятки, и в виске начинает звенеть не выпущенная еще туда пуля.

— Ким, дружище, — противно блеет Смирнов, и я сходу не могу решить, что выбрать: дать тому по голове тяжелой книгой на глазах у пилота или продолжить лгать.

— Какими судьбами тут, Тём? —- спрашиваю как можно спокойнее и растягиваю губы в подобие улыбки, — Ты почему режима не придерживаешься? Отбой же. С утра тебе быть на смене.

— Да что-то не спокойно мне было весь вечер. Вот думаю, дай-ка загляну к дурикам, что тут да как. А тут опять ты, словно спелся с вайгами, — Взгляд его, злой, напряженный, бегает по нашим лицам. Не удивлюсь, если схватится за табельное.

— У меня приказ перевезти арестованных и груз в головной штаб Якутска, — отчеканиваю я и сую под нос Смирнова наспех состряпанную бумажку.

Пока тот раздумывает, мы продолжаем движение к вертолету, а Смирнов по инерции не отстает, чем напрягает жутко. Он даже помогает грузить коробки в вертолет и подсаживает детей в салон. Потом дежурный уходит, а пилот садится в кабину. Только я было выдыхаю и собираюсь задвинуть дверь, как Смирнов все же наставляет на меня пистолет и влезает в салон за нами следом.

— Как же…Артём, ты что?… ты же…а утренняя смена? — оторопело спрашиваю я.

— Бумажки он мне под нос сует, — сплевывает он, — а на смене Ямамото подменит, утром позвоню. Ну что ты, дурик, взлетай давай. — Смирнов сам задвигает дверь. Дуло все также смотрит мне в переносицу. Дети на железном полу жмутся к Джонсону и коробкам. Старик цепляется за такелажный ремень и второй рукой придерживает детей, чтобы они не соскальзывали при взлете вперед. Я знаю, что им страшно. Страшнее, чем мне. Они никогда не были в вертолете. Они в чужой стране, где каждый готов будет убить их только за то, что они вайги. А еще этот страшный человек с оружием.

Я даю знак пилоту, и вертолет начинает шуметь и вибрировать от разгоняющихся лопастей, а потом отрывается от земли, и мы летим.

— Артём, — кричу я Смирнову, — убери ствол. Давай поговорим.

— Мы поговорим, — орет он в ответ, все также держа меня на мушке, — в Якутске. В штабе. На допросе.

Всё, что я ни предпринял бы сейчас, было рискованным. В потасовке он может ранить как пилота, так и кого-нибудь из пассажиров. А уж если убьет меня, то жертва моя будет вообще напрасна: старика и детей Смирнов расстреляет после посадки. Значит придется действовать в Якутске.

Пока мы летим, я вспоминаю родителей, жаркое сибирское солнце и якутские пальмы. “Этим детишкам бы там понравилось”, — почему-то думается мне. А еще мне думается о том, что вот и Смирнов когда-то был ребенком. Что же у него было за детство и было ли оно, если ему абсолютно плевать на двенадцать малышей, дрожащих от страха?

Ближе к Якутску вертолет делает разворот, чуть сваливаясь в бок, и дети, открыв рот, не мигая, любуются яркими огнями мегаполиса вдалеке и световой дорожкой взлетной площадки вблизи.

Когда лопасти останавливаются, и вертолет замолкает, Смирнов первый открывает дверь, берет меня под локоть и вытягивает из салона на землю.

— Так что там в книгах? — спрашивает он, — Ради чего ты, Ким, предаешь товарищей?

— Будущее, — отвечаю я, — для всех. Надежда человечества.

— Ясно, — коротко говорит он, сплевывает презрительно, и тычет в меня стволом, — Давай, дурик, вытаскивай свои гребанные книги, старика и мелких выродков.

Мы вынимаем со стариком коробку за коробкой. Руки Джона дрожат. Он все понял. Спускаем с ним испуганных детей, а когда к нам подъезжает погрузчик, чтобы сгрузить коробки, Смирнов чуть сдвигается и машинально опускает уставшую руку. Я тут же еле заметным рывком вытаскиваю давно подмеченную бечевку от книг, торчащую из коробки.

И даже не успеваю отреагировать, как старик стремительно, словно молодой, разворачивается и всем телом наваливается на Смирнова, подминая того под себя на землю и сдавливая ему горло. Смирнов хрипит и пытается свалить с себя Джонсона. Они борются, и Смирнов пытается вытащить пистолет, зажатый вместе с рукой между двумя телами.

— Элиси! — кричит старик, — Спаси! Дети! Книги!

Потом раздаются приглушенные выстрелы, и Джонсон вздрагивает. Дети визжат и жмутся друг к дружке в ужасе. Руки Джонсона еще какое-то время по инерции сжимают горло Смирнова, а потом слабеют.

Работник погрузчика и пилот ошалело подбегают, и вместе мы стаскиваем обмякшее тяжелое тело старика и переворачиваем. Весь его бок в крови, а лицо мертвенно-белое.

Я спокойно вынимаю пистолет из рук кашляющего извивающегося Смирнова, который никак не может подняться и жадно хватает ртом воздух, и подавляю в себе желание разрядить в него остаток обоймы. Вместо этого связываю ему крепко руки.

“Прощай, Джон Джонсон. Никто никогда мне не преподавал лучшего урока, чем ты”, — думаю я, и в носу щиплет от подступающих слез. Черт возьми, я даже не думал, что старик стал мне так дорог.

— До границы долетим? — спрашиваю я у пилота и прицеливаюсь ему в область правого предплечья. — Прости, брат. Чертовски важно довести этих детей и книги до границы с Джунго.

Пилот кивает. Правая рука ему нужна. Он не готов геройствовать и подчиняется. Как раз ровно до приграничной Тынды он и долетит, а там он даст время перевести детей через реку и поможет перенести книги, а потом ему придется запросить помощь и заправиться.

— Можем нести по коробке. А остальные книги пусть дети распределят в руки. — Пилот оглядывает коробки, разводит руками. — Я могу дать вам время уйти в Джунго вместе с ними, прежде чем запрошу штаб по рации.

— Не стоит, — отвечаю, — Я останусь в Сибири. Жить военнопленным в чужой стране равносильно смерти, так что нечего от нее бегать.

— Ким, дебил, ты же понимаешь, что тебе после всего этого не жить? — хрипит Смирнов. Отвечать мне не хочется.

Водитель и пилот грузят книги обратно в вертолет. Потом я связываю водителя погрузчика и вместе со Смирновым заталкиваю их в грузовой отсек. Когда залезают дети, я закрываю за ними и блокирую дверь. Потом сажусь в кабину пилота, и, пока тот готовит машину к вылету, поворачиваюсь внутрь салона.

— Джон говорил, вы когда-нибудь станете учеными. Чертовски на это надеюсь. Хотя…— тут меня осеняет. Я оглядываю каждого. Словно, наконец-то впервые ясно вижу их такими, какими они могут вырасти. Каждого по отдельности. Джейн, Ребекку, Джоша, Томми, Энни, Джимми, Санни, Гэри, Итэна, Лео, Пола, Тима.

— Главное, живите! — кричу я им, пытаясь переорать шум. — Черт возьми, не важно, спасете ли вы планету. Станете ли учеными. Станете ли вообще хоть кем-то. Просто оставайтесь всегда людьми. Ясно?

Не знаю, слышат ли они меня. Зато я себя слышу. “Всегда оставаться людьми”, — повторяю я себе как только что открывшуюся мне самую важную тайну, — “Сделать всё для сохранения другого человека — вот она формула спасения мира”.

Впервые чувствую себя исполином. Передо мной в обзорном стекле вертолета простираются леса и поля Сибири. Где-то вдалеке уже мигают огни гостеприимного Джунго. И я сделаю всё, чтобы двенадцать детей попали туда прежде, чем моя жизнь закончится. Да и что моя жизнь? Ведь я всего лишь один из кратких эпизодов человечества. Всего лишь капля в истории Сибири. Тут у меня еще один пунктик. Никаких иллюзий!

Я, Елисей Ким, простой сибиряк, проживший всего чуть больше двадцати лет, сделал свой выбор и умру этим утром, тридцать восьмого февраля три тысячи сто двадцать третьего года. И ни капли не жалею об этом.

Шахты-махты

Вам точно хана, если вы, как я, попробуете спуститься под мерзлую поверхность благополучного богатого Антракаса.

Вернее, меня-то спускают. В вагонетке, вместе с аккумуляторами, жратвой, водой и с чем-то там еще в пластиковых пакетах. С чем-то, что я так и не успеваю ощупать, так как вагонетка разгоняется на спуске по квершлагу, дребезжит и болтается из стороны в сторону по узкоколейке. Я еле держусь, вцепившись в большие бидоны и мой тусклый фонарь на коленях бешено трясется в такт подпрыгивающей платформе.

В конце пути мы замедляемся и плавно упираемся во что-то, но я все равно ударяюсь затылком в каске о высокую стенку вагонетки и ремешок от каски больно впивается в мой подбородок. Я ощупываю голову, проверяю на месте ли на груди моя заначка из крошечной коробочки с интерактивными шахматами, и нащупав ее, успокаиваюсь.

– Вот те раз, – слышу я голос, больше похожий на треск робота, и свет моего фонаря выхватывает из темноты множество любопытных глаз из под таких же касок, как и на мне.

Лица их в угольной саже и я со своей розовой физиономией наверняка кажусь диковиной.

– Какого лешего нам отправили еще один рот? Не вылезай, выкатывайся обратно! – трескучее ворчание не умолкает, а я все же пытаюсь подняться на ноги и перелезть через борт тележки.

– Помолчи, Сиплый, – слышу я другой голос, ровный и громкий. Собравшиеся вокруг вагонетки шахтеры в черных комбинезонах тут же расступаются и пропускают вперед говорящего. Чувствую, это их главный.

– Какой из этого розового свинтусенка работник, Крикуша? – кивает на меня Сиплый уже достаточно спокойно, а Крикуша тот отвечает:

– Сам знаешь, они обратно не забирают. Мы все в одной связке. Давай-ка, парень, помоги разгрузить тележку, – и он тянет ко мне большие черные руки. Я поочередно подаю пакеты, аккумуляторы и даже пытаюсь хвататься за тяжеленные бидоны под общий смех. Потом сдаюсь и вылезаю из вагонетки.

Рядом с высокими Крикушей и Сиплым я, и вправду, как маленький запыхавшийся поросенок, недостающий им даже до подмышек.

– Добро пожаловать в ад Антракаса, мальчик, – торжественно говорит мне Крикуша и на его лице я вижу подобие доброй улыбки, – миска, ложка с собой?

– Да, – киваю и послушно достаю блестящую новенькую посуду.

– Гляди-ка, еще не работал, а пожрать уже готов, - клокочет от смеха Сиплый. Остальные лыбятся и я лицезрею их темные редкие зубы.

– Плесни-ка ему вне очереди горяченького, – Крикуша тянет мою миску к разливальщикам у одного из бидонов, которые так и остались стоять в вагонетке, – парень продрог и испуган.

Никто ему не перечит. И пока мне наливают густой темной бурды в миску, главный пытается ввести меня в курс дела:

– Мы добываем антрацит, мальчик. Ты знаешь что это? Это каменный уголь. Топливо в чистом виде. Мы дробим камень в забое и отправляем его наверх, а уже наверху его грузят в космические транспортеры и отправляют на Землю.

Я знаю про антрацит и без него, но вида не подаю. Да и кто не знает на Антракасе про антрацит, из которого состоит почти вся планета? Кто не знает истории ее освоения, начавшейся с колоний заключенных, насильно отправляемых под “землю”, и разросшейся до отдельной касты вечных каторжан? Армия угольных невольников.

– А чем ты был занят там наверху и за что тебя к нам? – скрипит Сиплый, передавая миску с моей порцией, – не из простых работяг, верно?

Мне хочется сказать, что из простых, но холеные белые пальцы с аккуратным маникюром, которыми я перехватываю края миски, не дают мне соврать.

– Я - уборщик.

– Уборщик? – удивляется Сиплый и только что-то хочет сказать про мои руки, как я сам добавляю:

– Уборщик во Дворце Правителя. А там достаточно чисто.

Сиплый пораженно свистит и глаза его округляются. Все сразу с мисками двигаются ближе ко мне в надежде услышать интересную историю и Крикуша командует:

– Не напирайте, не напирайте на парня, дайте ему спокойно поесть. И сами ешьте уже, а то остынет.

Я обнюхиваю варево и Сиплый лыбится:

– Привыкнешь. Жрачка, что надо. Белки, углеводы, жиры. И эти, как их…

– Витамины, – подсказывает, чавкая, кто-то рядом…

– Витамины, – соглашается Сиплый.

Все стучат ложками, и я тоже окунаю край ложки в месиво, а потом высовываю язык и касаюсь им мерзкой вонючей слизи. Брр!

– Спасибо, что-то я пока не хочу есть!

– Это от страха, малец, – снисходительно говорит Крикуша, с аппетитом уплетая свою порцию, а Сиплый, уже вылизавший свою миску, тут же тянется к моей:

– Точно не будешь? Можно? – и так бодро орудует ложкой, что я невольно любуюсь столь завидным аппетитом и непритязательным вкусом.

Кажется, я сдохну тут от голода. Ибо я точно этой гадости не возьму в рот никогда!

– Так что там с уборкой во Дворце не так вышло, что тебя спустили сюда? – спрашивает Крикуша, заканчивая трапезу, и вытирает ложку и миску каким-то затасканным платком, выуженным из кармана.

– Облажался, – просто говорю я. Все сытно и понимающе хмыкают. Почти все также оказались тут. Облажались, попались с поличным, были осуждены на каторгу и отправлены в одну из шахт.

– А в чем облажался? – допытывается сытый Крикуша и приваливается к стене шахты между поддерживающих своды столбов, чтобы усвоить ужин.

– Сходил не туда, куда надо, – обтекаемо говорю я, – и проиграл.

Стук ложек почти затих, все сыто потягиваются, и устраиваются тут же, привалившись к друг другу, отдыхать. Миски и ложки заботливо вытираются особыми тряпками и убираются в личные вещи.

– Оно и понятно, – зевает Крикуша, – это ж Дворец. Он большой. Поди пойми куда можно ходить, а куда нельзя…Тут тоже, знаешь, не везде гадить-то можно, если что. Вон туда ходи за кучу с отвалом в старый штрек и туда, – он машет мне в сторону черных провалов где-то сбоку, – и больше ни-ни, – и до меня доходит, как превратно он понял мою фразу «сходил не туда».

Шахтеры выскребают почти досуха флягу с едой, разливают привезенную воду по фляжкам и емкостям, стирают что-то из одежды и развешивают тут же на веревках, растянутых между подпорок. Уходят в те самые черные провалы по одному и по двое и грязную воду выливают туда же, потом возвращаются и льют себе на руки чистую, трут ветошью и снова устраиваются спать.

Я с интересом наблюдаю за этой маленькой шахтерской пасторалью, а потом фонарики один за другим гасятся и я вдруг понимаю, что это не короткий привал, а самый что ни наесть настоящий ночной отдых.

«Как примитивно!» – думается мне, – «Поработали, пожрали, погадили и спать. Вот и вся жизнь. Убогость и нищета. Смирение и рабство».

***

Уснуть я так не могу. Мне мешает затхлый еле движимый воздух, храпы и надрывный кашель, темнота, подозрительные звуки из туннелей, холод и голод. Свои мысли, в конце концов.

К утру, как только срабатывает сигнал подъема на вагонетке, я подхожу к Крикуше и пока он всовывает в тележку заполненную табличку-формуляр «Умерло-0, заболело-0, искалечено-0…», оборачиваюсь и проверяю, слышат нас или нет.

– Так нельзя, – говорю я и вместо ответа мы вместе стоит и слушаем, как вагонетка, управляемая компьютерным датчиком, шумно поднимается вверх копра.

– Что? – орет Крикуша. Я терпеливо жду, когда вагонетка вдалеке затихнет и снова вполголоса повторяю:

– Так нельзя. Нельзя так существовать.

– Вот как, – удивленно отвечает Крикуша, – А как же, парень, можно-то?

– Нужно вытребовать себе необходимое. Хотя бы минимальные удобства. Да хоть те же одеяла. И нормальную еду, хлеб.

– Вытребовать? – громко переспрашивает Крикуша и вокруг нас собирается толпа, готовая двигаться в забой.

– Да, потребовать! Вы вот на табличке пишите, что ноль заболевших, а у вас часть людей кашляет. Напишите, что нужно тридцать два одеяла, иначе будет сто процентов заболевших. Добавьте, что ночью холодно и есть простуженные.

– Ты, парень, здесь всего одну ночь провел, а уже учишь тех, кто живет тут годами, - обиженно тянет Сиплый и добавляет, – замерз ты ночью потому, что не поел. А идеи твои пришли к тебе в голову потому, что и не поспал.

– В забой, парни, – коротко командует Крикуша, и я понимаю: разговора не будет, – давай, мальчик, топай вместе со всеми, научим согреваться без одеяла.

«Нет! Нет! Нет! Черт возьми! Да что это за рабские души» - возмущаюсь я мысленно и, не двигаясь с места, кричу им в спины с надрывом:

– Вы не рабочие! Вы - рабы! Вы - пешки. Жалкие кроты, меняющие свой труд и свою жизнь на какую-то вонючую похлебку…

Удар в ухо не дает мне досказать мысль и, падая, я думаю о том, что каску нужно было все же надеть, прежде чем выплескивать пламенную речь.

Сиплый поднимает меня, отряхивает, а Крикуша спокойно, как ни в чем не бывало, произносит:

– Что ж, попробуй. Когда вверх отправим антрацит, отправим и тебя. Выскажи там свои мысли насчет одеял и еды. Посмотрим, что будет.

***

Первый день работы в шахте дается мне нелегко. Я не поспеваю за командой и мне снисходительно прощают мою нерасторопность и неумелость. Шум заряженных отбойников, дробящих камень, звон возводимых рельс для вагонеток, все это сливается какофонией в моей голове. Мышцы гудят и ладони под рукавицами горят от мозолей.

– Обед! – возвещает Крикуша, видя сигнал на датчике и мозг мой взрывается: «Что? Всего лишь обед? То есть еще столько же работать?» Я совсем без сил.

Мы плетемся к прежнему месту нашего ужина и нас ждет новая вагонетка с бидонами и пакетами. К моему удивлению размазня, брошенная в мою миску, оказывается почти сносной и я со вздохом, хоть и нехотя, начинаю ее есть.

– Вот что, пацан, – подсаживается ко мне Сиплый, – ты не серчай на меня за то, что дал в ухо. Я не сильно бил. Слеганца.

– Да я и не сержусь, – говорю я, хотя ухо мое раздулось и горит под каской нестерпимо.

– Это хорошо, – сипит он ответно, – все правильно ты говоришь, правильно. Это я от злости по уху-то дал. Злой я от того, что сделать ничего не могу, – и он сжал руку в гигантский кулак передо мной, – так бесит это всё, а исправить ничего нельзя.

Я молчу, ем.

– Я вот что спросить-то хотел у тебя, парень. Что это за штучка у тебя такая была ночью сияющая перед глазами? – шепчет и я понимаю, что подглядел-таки за мной шельмец, увидел мои интерактивные лазерные шахматы, которые я украдкой развернул ночью, думая, что все спят.

– Это шахматы, – отвечаю.

– Шахты?– слышит он в незнакомом знакомое.

– Нет. Шах-ма-ты, – поправляю я.

– А что это? – снова сипит он, откашливается и набивает рот едой.

– Игра такая логическая, где фигуры черных и фигуры белых воюют между собой за себя и своих игроков.

– И кто побеждает?

– Тот, кто просчитывает свои шаги вперед на несколько ходов.

– Научишь? – спрашивает он и я отвечаю:

– Почему бы и нет? Научу.

***

Вечером я отправляюсь с гружеными вагонетками к началу выработки, а обратно возвращаюсь с одеялами, спальными мешками, бидоном горячего вермишелевого супа с мясом, флягой овсяного молока и буханками свежего хлеба.

– Что за черт? Вы видите это, как и я? – спрашивает Крикуша громогласно и никто не двигается с места, разглядывая меня как дивный мираж.

– Ну? Что я говорил? – звонко смеюсь я и кидаюсь свертками спальников прямо в лупоглазую удивленную толпу.

– Ура, – кричат шахтеры как малые дети и прыгают так, что шахте грозит обвал.

– Тихо, тихо, – тут же находится Крикуша и восстанавливает порядок получения благ из рук дежурного.

Меня обнимают как народного героя, треплют за щеки, уши, одно из которых все еще болит, пытаются подкидывать к своду штольни и хвалят от всей души.

– Смотрите-ка, и вправду стоило лишь потребовать! – ликуют парни, а Крикуша щурит на меня глаза и молчит.

– Ну, – говорит он мне позднее, когда наевшись до отвала и выпив молока народ разворачивает спальники, одеяла и хвалится друг перед другом цветными обновками, – как это так вышло? Ты выкрикнул просьбу и они тут же подтащили все, что ты попросил?

– Да, – коротко отвечаю я. Выглядит это тупо. И дураку понятно, что этого не может быть.

Поэтому я честно добавляю:

– Я сказал им, что здесь зреет бунт.

– Что? Что ты сказал?

– Что тут зарождается зерно протеста против узурпатора. И узурпатор, то бишь правитель, выслушал начальника охраны по видеосвязи, и распорядился мирно разрешить конфликт и выполнить требования.

Крикуша качает головой и я почти уверен, что потрясен он не моей смекалкой, а непроходимой глупостью.

– Что если завтра сюда пустят газ? Протестантов давят в зачатке, не дожидаясь волнений, парень. И мы рискуем просто не проснуться. Потом они спустят сюда новых арестантов, а те нагрузят вагонетки нашими трупами. Я уже проходил это как-то. Поднимал таких вот ретивых.

– Не дрейфь, дорогой мой Крикуша, – обнимаю я его за плечи, – времена меняются. Правитель стал дряхл и сентиментален. Он и шагу не сделает, не посоветовавшись со своим отпрыском, а тот точно не пустит газ. Я его знаю.

– Ну-ну, – со значением недоверчиво произносит мой оппонент.

Мне удается успокоить и задобрить Крикушу и вечер этот заканчивается сказочно. Сытые мы лежим в теплых спальниках и в темноте среди мирного кряхтения, храпа и кашля, я шепотом обучаю игре в шахматы Сиплого. Он лежит, почти не дыша, и завороженно смотрит, как над нами неоновые трехмерные силуэты шахматных фигур двигаются по клеткам поля.

– Шахты твои – это чудо какое-то, – восторженно шепчет Сиплый, – понятно теперь, почему ты такой умный и отчаянный.

– Шах. Ма. Ты, – поправляю я, произнося членораздельно.

– Шахты-махты, – нараспев поправляется Сиплый, и я больше не рискую углубиться в дебаты. Ладно, пусть будет «шахты-махты».

***

На завтра и днем, и вечером вагонетка привозит все тот же набор: бидон с теплой похлебкой, бидон с водой, аккумуляторы. После тяжелого труда и вчерашнего вермишелевого супа хлебать безвкусное варево не так весело и шахтеры разочарованно вздыхают.

– Вот что, парни, – беру я слово, пока стою в очереди за своей порцией, – что если выставить условие не одноразового получения благ, а чтоб заботились о нас постоянно? Предположим, раз в сутки чтоб был горячий вермишелевый суп с мясом, молоко, хлеб, таблетки от кашля. Как смотрите?

Все гудят. Кто недоверчиво. Кто с радостью.

– Попробуй, попробуй, мальчик наш. У тебя получится! Уж так хочется еще раз вермишелевого супа!

– Это плохо закончится, парни! – пытается перекричать гудение Крикуша и поднимает руки вверх, чтобы добиться общего внимания. А потом потеряв терпение, стучит ложкой по пустой миске и на него наконец-то смотрят.

– Нам пустят газ, как только им это все надоест, или огнеметы. Или перекроют поступление воздуха. И итог будет один: мы сдохнем тут в штольнях из-за вашего желания набить животы вермишелью с мясом.

– Мы так и так тут сдохнем, Крикуша, – вступается за меня Сиплый, – с супом ли, с похлебкой ли. Просто с супом и молоком сдыхать веселее.

– И вкуснее, – поддакивает кто-то из толпы.

– Мало ли наших, свалившихся от старости, немощности и усталости, мы отправили наверх? – Сиплый наседает на Крикушу, – что видели они, кроме антрацита, чертова варева и сажи? Ни-че-го! А мы спим в спальниках! Суп ели с мясом! С мясом! Сам правитель нас услышал и сказал выдать то, что попросят. Верно, парень? – и он поворачивается ко мне.

– Верно, – подтверждаю я.

Крикуша в меньшинстве. Почти все на моей стороне. Мы карябаем требования на обороте отчетной таблички и, поразмыслив, добавляем еще несколько пунктов.

Потом с аппетитом съедаем похлебку. Я представляю, что это рагу, а остальные, наверняка, что это тот самый вермишелевый суп. А уже ночью мы снова с Сиплым изучаем игру в шахматы.

– Тут главное - стратегия, – говорю я своему ученику и рассказываю многомиллионную историю игры от земных шахмат с полем в шестьдесят четыре клетки до наших усовершенствованных антракасовских.

– А кто тебя научил играть в шахты-махты? – спрашивает он.

– Отец, – отвечаю я, и чтобы избежать разговоров о нем, тут же углубляюсь в шахматную теорию.

***

Вечером следующего дня никакого вермишелевого супа мы не наблюдаем. Нас проигнорировали и я недоумеваю. Заглядываю на оборотную сторону таблички. Читали ли они ее? Маркером там аккуратно выведено: «Сдайте зачинщика. Свяжите и отправьте нам. В обмен – ежедневный вермишелевый суп. Гарантируем».

Я даже глаза тру. Меня – на суп? Меня? Вот так? Банально? Ха!

Стираю рукавом всю эту наглую провокацию и делаю ответный ход.

– Товарищи! – кричу я и забираюсь на вагонетку, чтобы меня лучше было видно и слышно, – давайте посмотрим правде в глаза: нас откровенно эксплуатируют! Мы отправляем наверх отличнейший каменный уголь, стоимость которого в несколько тысяч раз превышает стоимость вложений в наше содержание! Нас кормят помоями. Нас недокармливают. Не лечат. Не обстирывают. Не дают мыться. Не выскребают наши нужники. Мы делим пространство с крысами и тараканами. А наверху над нами теплые светлые хоромы, где столы ломятся от еды. Где светло, тепло и чисто. И не надо работать. Это справедливо? я спрашиваю вас, братья, справедливо?

– Ну-у, вроде как, – робко тянут некоторые, – мы же тут в наказание.

– Вы свое наказание отработали давным-давно! – не унимаюсь я и вскидываю руку указательным пальцем вверх, – они жируют за счет нашего труда и страданий, и это они должны быть наказаны за свое бессердечие, жестокость к рабочему классу! Отомстить и поменяться с ними местами – вот наша задача! Мы свое поработали, хватит! Пусть теперь они добывают уголь и дышат сажей!

– Да! – кричат мои слушатели, – Да! Пусть они поработают!

– Но как? – в один голос спрашивают Сиплый и Крикуша, пытаясь прорваться ко мне сквозь скандирующую толпу. Я отлично вижу их заинтересованность и недоумение, – как это сделать? Возможно ли это?

– У меня есть план! – громко говорю я и толпа снова ликует, – если вы верите мне, мои братья, то завтра же мы свергнем всю эту правящую хунту с их старыми идолами. Завтра же мы будем восседать во Дворце и есть не только суп, но и… но и… – тут я немного задумываюсь над тем вариантом, что мог бы подойти моей новоиспеченной братии.

– Котлеты? – подсказывает мне шепотом кто-то из толпы.

–…Но и котлеты! – согласно подхватываю я, заканчивая речь.

– Да! – неиствует толпа и скандирует, – Кот-ле-ты! Кот-ле-ты!

– Парень - ты мой герой, – с восторгом обнимает меня Сиплый и только Крикуша серьезен:

– Что за план?

Мы уединяемся в нашем Штабе, оборудованном в виде палатки из спальников и одеял в свете фонарика. Над входом Сиплый выводит маркером крупно «ШАХТЫ МАХТЫ», потому что в его понятии это как раз то самое слово, что достойно нашего плана: сплошная стратегия, тактика и многоходовка.

На чистом обороте таблички я рисую схему воздуховодов, идущих через весь дворец и воздушных туннелей шахты. Потом помечаю, где они пересекаются. Потом обрисовываю свой план, который состоит из нескольких пунктов. Не выходить завтра на работу, а вместо этого пролезть с бурами по вентиляционному стволу до труб дворца, пробуриться в них, по ним вылезти в нужном помещении и захватить правителя. Вуаля! Легкотня!

– Черт меня побери, – членораздельно шепотом произносит Сиплый, – Парень - ты гений! Мозг!

– Откуда ты про это все знаешь? – задумчиво потирает лоб Крикуша и, щурясь, с подозрением смотрит на меня.

– Так облазил весь Дворец, надраивая его до блеска, что могу нарисовать его план по памяти, Крикуш, – отвечаю я, – к тому же меня спускали сюда у самого дворца и по направлению движения я понимаю, что наша шахта как раз под дворцом.

– Звучит вполне разумно, – сдается главный и, в конце концов, тоже соглашается.

– Ура-а! – слышим мы многоголосый шепот из-за палатки. Кажется, все слышали наш “секретный” план.

– Всё, спать! – орет громко Крикуша, понимая, что никакой тайны не соблюдено, и выходит из палатки.

– Вот вам и шахты! Вот вам и махты! – победно сгагатывает Сиплый, показывая куда-то вверх невидимым врагам неприличные знаки.

***

Они ничего не спрашивают у меня ни про гвардейцев Дворца, ни про кибер-защиту, а я про это молчу. Мне ни к чему сеять в них сомнения и панику.

На утро мы отправляем обратно наверх вагонетку. Без требований, с пустыми бидонами и разряженными аккумуляторами. Пусть думают, что мы смирились. А сами собираем спальники, одеяла, подвешиваем их повыше от крыс для будущих каторжан. Потом идем за инструментами и двигаемся в путь, согласно моей схемы. Парни в приподнятом настроении, шутят, строят планы на будущее. Сиплый, Крикуша и я сосредоточены и серьезны.

В воздухозаборном стволе на стене мы видим ступени в виде металлических скоб и поднимаемся друг за другом до самого верха, где нас ждет углубление для обслуживающего персонала. Переводим дух. Пересчитываемся, все тут.

Оттуда нам не составляет труда бурами пробиться в вентиляционные шахты Дворца. Гулкое эхо разносится по всем туннелям и тонет в ответвлениях открывшегося перед нами еще одного темного лабиринта. Потом мы складываем инструменты, которые нам больше не нужны, и, стараясь не шуметь, сначала проходим, а потом проползаем на карачках довольно большое расстояние.

Я двигаюсь первым, заглядывая в щели воздухозаборников. За мной - мой дружище Сиплый, а следом остальные парни. Замыкает вереницу Крикуша. Двигаемся тихо и долго. Я слышу лишь шорох их комбинезонов и редкие касания ботинок о металлические переборки.

Наконец в нужном месте я делаю знак замереть, набираю полную грудь воздуха, выдыхаю, надавливаю на решетку и вываливаюсь в огромный зал.

Вся моя черная армия вываливается за мной следом.

***

Мы стоим у стены ослепительно ярко-белого зала, посередине которого громадный стол, а над ним мерцая светится очень большое трехмерное шахматное поле, часть темных фигур на котором вдруг передвинулась ближе к светлым фигурам противника.

За столом сидит седовласый старик в светлом мундире и спокойно смотрит на меня и моих спутников. Парни мои ослеплены и растерянно трут глаза.

– Это он, что ли? Правитель? – шепчет Каркуша, приглядываясь к фигуре, а я вместо ответа делаю два шага вперед к столу.

– Меня? В обмен на вермишелевый суп? – ору я зло седовласому и в двери тут же врываются гвардейцы.

– А ты меня променял на котлеты, – спокойно поджимает губы седовласый.

Он поднимает руку, давая упреждающий знак гвардейцам и те окружают сбившуюся в стаю растерянную группу чужаков за моей спиной и наставляют на них бластеры.

Белые пешки - лоснящиеся от блеска гвардейцы правителя. Черные пешки - захваченные врасплох мои добровольные смертники.

– Вот этот твой вертикальный ход очень удачен, - говорит мне седовласый и рукой машет на ладейную вертикаль, – неплохо. Неплохо. Множественный гамбит. Со сдачей пешек и офицеров.

– Двух своих слонов не сдаю, – говорю я, указывая на Крикушу с Сиплым, и их, не до конца еще понявших происходящее, отводят в сторону. Остальных, чуть ослепленных и растерянных, гвардейцы выводят из зала и я уже знаю, что им сотрут память и снова отправят в шахту. Бедные, бедные мои пешечки. Расходный игровой материал.

Двадцать девять темных неоновых мелких фигурок скатывается с края мерцающей доски над столом и исчезают.

– Сволочь же ты, – сипит сзади знакомый мне голос и второй голос обреченно добавляет:

– Ничего другого и ждать было нечего.

Я не оборачиваюсь на них, лишь слышу щелканье электронных браслетов. Их уводят на мою личную половину Дворца в одиночные камеры. Уютные чистые камеры, которые для обычных шахтеров будут получше фешенебельных номеров. Да, слегка подлатают, откормят, подчистят память, укрепят здоровье, подкачают мозги.

У меня планы на этих славных парней. Уж я натаскаю обоих игроков по полной программе. Это моя прихоть. Мой драйв. Моя цель спуска в шахту.

Светящийся светлый король на призрачной игровой доске, зажатый темными королем и слонами, обреченно мнется на своей клетке и подает сигнал бедствия.

– Ладно, допустим, ты выиграл! – сдается седой старик в мундире и неоновый белый король снимает корону и отдает темному противнику.

***

Я сажусь напротив отца, в черном грязном комбинезоне шахтера, не заботясь о следах сажи, оставляемых на белоснежных поверхностях. Потягиваюсь, разминая затекшие мышцы.

– Ну, и как тебе твоя живая игра в шахтера помимо шахматной партии? – наконец интересуется он. Я вижу его усталость и от самой игры, и от моих затей. Совсем одряхлел старик.

– А знаешь, неплохо, – зевая, отвечаю я, – очень неплохо. Мышцы размял. Адреналина хлебнул. Подумываю об игре в Революцию в масштабах планеты.

– Революцию? – расплывается в улыбке отец, – со свержением меня, как “узурпатора”?

– Обязательно со свержением тирана! Без этого не то, папуля, не то! Я и название придумал!

– Какое же? – интересуется отец и его неоновые фигуры снова расставляются на свои изначальные места. А я наливаю себе шампанского.

– Нетривиальное. Зацени! «Шахты – махты»! Звучит? – я отхлебываю шампанское, как и положено победителю, – Тебе никуда не деться, ты проиграешь! Тебе - хана!

Мы оба громко смеемся. Мы любим такие шутки про игры. Про поражение и победу. Но мы оба знаем, что в моих шутках с недавних пор все больше доля открытой правды. Во взгляде отца я читаю равнодушие и вызов. Он явно придумает что-то с контрреволюционерами в ответ на мою задумку. Что ж, значит будет еще интереснее.

Значит еще поиграем. Поиграем.

А пока я с наслаждением повторяю:

– Тебе точно хана!

Доставка

Всё просто как дважды два. Поддерживай порядок на станции, следи за ней, и она прослужит три срока. Иначе меня бы не отправили сюда с Земли.

Все знают: орбитальная станция без экипажа быстро выйдет из строя. Но зачем на ней шесть человек, когда есть я?

Мне одному-то даже легче. Ни под кого подстраиваться не надо. Исполняй чётко всё по плану с утра до вечера, крестиком отмечай дни, галочкой — сделанное. В отдельной тетрадке регистрируй давление, температуру, поглощённые для исследования препараты. Проверяй вверенное хозяйство да не реагируй на провокации инопланетян! Делов-то!

В моём бытовом отсеке всегда порядок. Образцовый. Ни пылинки. Иначе какой бы из меня был бы офицер космических войск? Пунктуальность и чёткий план — вот залог успешности миссии.

Например, сегодня тринадцатый день, а это значит, что в четырнадцать ноль-ноль точно, минута в минуту, произойдёт стыковка грузового модуля, который доставит мне консервы, воду и кислород. Транспортный корабль снабжения уже летит с минимальной скоростью где-то на орбите, выравнивает курс и пристыкуется автоматически, подав долгий звуковой сигнал для открытия переходного шлюза.

У меня есть традиция — приводить себя в идеальный вид перед встречей доставщика. Он не человек, и ему всё равно, как я выгляжу, но я знаю, что в нём есть зрительные и звуковые датчики, оценивающие мои внешние изменения. Всё это потом будет передано с отчётом в Центр управления полётом, оценено ими и, чёрт возьми, не хотелось бы, чтобы меня сменили, если кому-то мой вид покажется уставшим или болезненным.

Ни к чему им знать, что я не сплю уже неделю. Но сам я тут ни при чём. Дебильные пришельцы! Так и норовят ворваться на станцию или повредить обшивку. Я слышу их то с одной стороны, то с другой. Иногда они колотятся прямо в гермолюк, иногда — в иллюминаторы.

Я передавал о них в Центр, да что толку? Чуть себе не сделал хуже. “Не справляешься с ситуацией, командир? Галлюцинации?” — вот это было обиднее всего.

А людей мне хватает и в телерадиопередачах с Земли. Спасибо, их не то, что хватает, их даже как-то слишком много. Самый лучший собеседник — это я сам.

И вообще, рано списывать меня со счетов, выкусите. Командир ещё в строю.

Сейчас душик примем, футболку поменяем, волосню причешем-прилижем — и ни по чём вам не понять, уставшие у меня глаза или нет за линзами очков.

И больше ни слова не скажу о пришельцах.

Самое главное — всё остальное должно быть по графику.

Итак, в тринадцать тридцать — привожу себя в поря…?! Ка-ко-го?

Долгий звуковой сигнал в стыковочный люк. По идее, это же доставка груза роботом. Но сейчас тринадцать двадцать пять. До стыковки тридцать пять минут. Если это марсиане, то можно замереть, затаиться, сделать вид, что никого тут нет. Должно сработать. Всегда срабатывает. Но не в этот раз.

Эти настойчивые. Твари. Могут столкнуться с грузовым роботом и повредить доставке. Надо что-то делать. Хотя бы посмотреть в специальную маленькую линзу в середине гермолюка, оценить гуманоидов. Крадусь. Всматриваюсь.

Стоят, вибрируют, не отплывают. Нависают белесыми телесами у самого люка. Между собой переговариваются тревожно и отрывисто.

Меня сразу накрывает паника. Это их конечностей дело. Посылают мне какие-то сигналы, и ничего не могу с собой поделать. Головокружение. Тошнота. Спазмы.

Этих я вроде уже видел как-то, не помню когда. Кажется много лет назад или месяц назад. Не важно. Пусть вибрируют дальше. Я в тринадцать тридцать должен привести себя в порядок. Душ, футболка, причесаться. Всё. План есть план.

Упорные гады. Не уходят. Даже душ не в радость. Под трезвон не расслабишься. Чёрт возьми, ну не впускать же их, в самом деле. Ещё и в туалет гоняет всё время, как только их чувствую. Наверняка травят меня ядовитыми излучениями. Хотят отжать нашу станцию. Черти полосатые!

Без пяти четырнадцать. Уж эти-то звуки я ни с чем не спутаю. Мой грузовой. Пристыковался вплотную. Без трёх минут доставщик-робот у люка, проталкивается между образин, удивлённо гудит, заполняет своим видом обзор в глазке.

Тут дело такое: если я гермолюк ему не приоткрою, то он не внесёт мне довольствование, необходимое для дальнейшего существования, и за следующие две недели я просто умру голодной смертью. А если приоткрою, то не просочится ли внеземная нечисть вместе с ним на станцию?

Ладно. Рискну. Поворачиваю вентиль влево, не скидывая защитный тросик. Приоткрываю ровно на сантиметр. Достаточно, чтобы показать, что я здесь и готов к приёму груза, стоит лишь роботу разогнать марсианскую погань.

— Привет, — говорит мне в щёлку знакомый андроид как-то заунывно. — Откроешь мне?

Ага! Держите меня семеро. Сейчас я всей вашей шайке-лейке и бросился открывать люк нараспашку, как же. Да ты, видать, в сговоре с ними, парень?!

— Вот что, железяка, поставь груз у самого люка и вали, — говорю, — и этих своих лупоглазых забери с собой.

Те переглядываются, что-то на блестящих табличках отмечают.

— Подождите! — доставщик поворачивается к пришельцам и втолковывает им что-то на непонятном, но похожем на земной, языке. Видно, чтоб усыпить либо их, либо мою бдительность. — У него просто приступ антропофобии. Всё под контролем. Вы из какой психиатрии? А вызвали какие соседи? Ясно. Вам бы отойти шагов на пять в сторону так, чтоб он не видел вас. А то он так никогда не откроет дверь.

А потом ставит коробки у порога и подходит так близко, что я в щель вижу глубокий зрачок напротив своего. И видно, этой камерой хитрец словно пытается поймать мой взгляд на крючок. Ведёт оценку. Считывает состояние.

Не поддаюсь. Специально отвожу взгляд. Нажимаю всем телом на полотно люка и почти закрываю его. Тогда этот робот применяет запрещённое оружие.

— Эй, командир? — шепчет андроид вкрадчиво, чуть надавливая на преграду между нами. — Ну ты как, старик? А я вот привёз всё, что ты заказывал из торгового центра. Тут и творожки, как ты любишь. И пирожки домашние от Ленки. Пустишь, отец? Я — Сашка, сын твой. Ты же помнишь меня?