ты будешь жить с нами

Глава 1

- Просыпайся, дорогая племянница. Пора принимать лекарство.

У тёти в руках - шприц, отливающий зеленоватым, тревожным цветом непоправимого, а сама тётя серая: серые волосы, серое платье, почти-серая кожа, только глаза чёрные, почти обсидиановые. Она улыбается. Совсем чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы не треснула маска.

Вокруг - темнота, лишь узкая голубая полоска бьёт из-за двери и тускло светится окно. Пытаюсь встать с мягкой постели - не могу, держат наручники. Голову ведёт, откидывает назад, пытаюсь выскользнуть из железного браслета, но острие шприца впивается в плечо и наполняет мои вены лекарственной зеленью. Тётя ласково поправляет волосы, достаёт ключ, освобождает, говорит:

- Время - чай пить. Мы тебя ждём.

Уходит, а я наконец-то поднимаюсь, преодолевая слабость, тошноту и темноту вокруг. Возможно, это болезнь. Тётя говорит, значит - так и есть. Окно оказывается фальшивкой, всего лишь картиной тусклого рассвета, но настоящего вида вне тут нет. Так странно. Я помню, что люблю солнце, и что нравится, когда утренние лучи будят по утрам, а тёпло ласкает кожу, но как это возможно, без окна? Выхожу в туманную комнату. Два больших, мягких кресла, овальный стол, сервант, несколько стульев и злобный, шипящий телевизор. Тётя с застывшей улыбкой разливает белёсый чай, раскладывает серые сладости, а дядя сидит у экрана, щёлкает пультом и в очках у него отражается рябь помех. Поворачивается ко мне, тянет:

- Телевизор Лицо не показывает.

- Помоги своему дяде починить телевизор, а я пока чай разолью, - говорит тётя.

- Посмотри инструкцию, - говорит дядя.

Сомнамбулически тянусь к брошюрке, листаю страницы, одну за другой, одну за другой, но на бумаге - то же помехи, с черепами, и неясными, иномирными знаками, лишь слово «берегись» проступает свозь ахинею символов. Возвращаю инструкцию на место, дядя смотрит, даже не моргает. Щёлкает пультом - экран начинает выдавать странные картинки шагающих цветов, плачущих людей, людей в масках, фиолетовых многоэтажек.

- Это Лицо? - спрашиваю каждый раз, как на экране появляется чья-то физиономия.

- Нет, это не Лицо, - мерно отвечает дядя.

- А это?

- И это не Лицо. Лицо другое. С Лицом хорошо.

Пытаюсь воскресить в памяти Лицо, но вместо этого - лишь смутная тень встреченных незнакомцев и морской берег. Возможно, и дядя с тётей там есть, среди серых очертаний, не знаю, но в любом случае сажусь за стол, беру чай.

- Ты ведь наша любимая племянница, - говорит тётя.

- А чем я болею?

- Очень страшной болезнью. Тебе нужно лечится. Твои мама с папой отправили тебя сюда, чтобы ты поправилась.

- А где окно? - отпиваю чай, он сладкий, с примесью соли и сливок.

- Тебе нельзя видеть солнечный свет. Ты ведь болеешь.

Тётя улыбается, отламывает зефир. Дядя поворачивается через плечо к экрану и в телевизоре появляется Лицо. Узнаю его сразу: белая кожа без очертаний, черные глаза без век и оскал без губ. Дядя слегка улыбается, я - содрогаюсь. Возможно, я и не должна его помнить, если не могу узнать.

- А где оно? - шепчу в чашку, чтобы забить паузу. Меня слышат.

- Лицо - везде.

- А мы можем выйти из дома?

- Конечно, - радуется тётя. - У нас чудесный двор.

Встаем из-за стола, а Лицо всё ещё смотрит на нас. Дядя кладёт тяжёлую руку мне на плечо, открывает входную дверь, и мы выходим в ночь. Двор тёмный, глухой, лишь сверчки поют в высокой траве. Второй дом - недострой с зубьями-балками стоит напротив, рядом - сарай, тёмный лес забором возвышается позади, а по бокам - чужие дома, тёмные и нереальные, словно та оконная картина.

- А может сходим в гости? К соседям?

- Зачем? - улыбается тётя. - Соседи у нас все деревянные.

- Деревянные?

- Ещё есть пластмассовые. Мы сходим к ним потом. К каким ты хочешь сходить, к деревянным или пластмассовым?

Пытаюсь почувствовать должный ужас, но он не приходит, лишь усталость и принятие, хочется сказать «ну деревянные - так деревянные», и лечь спать, войти в сон

Глубже

Тётя говорит:

- Пойдём в дом. Чай пить. Ты же наша любимая племянница, тебе пора принимать лекарство.

И я иду. Тётя манит меня наверх, и мы поднимаемся по вертикальной лестнице, только для того, чтобы увидеть чёрное марево на месте стены.

- Это наша с дядей спальня, - поясняет тётя. - Но ты туда не входи, дядя очень этого не любит. Ну, пойдём вниз.

Спускаемся. На маленькой узкой кухне уже кипит чайник, тётя рыщет по мешочкам, а я сажусь за стол. В телевизоре снова помехи, дядя поправляет халат, щёлкает пультом. Его волосы тоже серые, а вот халат - синий, и я радуюсь хоть такому всплеску красок. Тётя приносит чай, дядя ставит шахматы. В голубом свете ламы фигурки кажутся нарисованными, и я трогаю одну.

- Поиграешь со мной, - говорит дядя.

Я отвечаю:

- Да.

Будто бы и в правду у меня был выбор. Тётя отворачивается к телевизору, пытается устранить помехи, я делаю ход.

- Нет, - говорит дядя, - не так. Это же конь. Конь ходит буквой Ха.

Двигает коня крест-накрест. Я киваю, подвигаю пару пешек, но дядя забирает фигуры просто так, шальным движением руки. Снова берусь за коня, иду буквой ха.

- Нет, - качает головой дядя и блики бегают по стёклам очков. - Ты не помнишь, потому что болеешь. Конь ходит буквой Ю.

Палкой и кругом мой конь забирает у меня же ферзя и ладью. Пытаюсь повторить тоже самое с фигурами дяди, но он отодвигает мою руку.

- Неправильно. Конь же ходит буквой Ша.

Наблюдая за движением шахмат понимаю, что мои правила не имеют смысла.

- Главное в шахматах, - дядя скидывает мои фигуры с доски. - Это жрать.

Откидываюсь на спинку стула, смотрю наверх, где мёртвый свет Лица не достает, и утопает в тени. Другие тени пляшут вокруг, играют, танцуют. Они живут здесь.

Тётя отрывается от экрана, ведёт меня в комнату, даёт платье, тоже странного розово-белёсого света. В нём холодно, и мне бы хотелось накинуть что-нибудь сверху, но шкафа нет, моих вещей тоже нет. Спрашиваю у тёти, куда они делись, но она лишь отворачивается к шкафу, капается там.

Не успеваю вернуться к дяде, он сам перехватывает меня в дверях, держит за плечи, смотрит лицом-маской и тут понимаю, что боюсь. Хочется вырваться, отступить, но не могу - держит крепко. В плечо впивается шприц, голос тёти воркует:

- Тебе надо отдохнуть. Ты очень сильно болеешь. Ты будешь жить с нами, лишь немного будет кружится голова.

И ноги тут же подкашиваются, и всякий свет пропадает. Чувствую их руки и пружину кровати, ладонь тёти на моих глазах, слышу шаги, но не могу вырваться из забвения. Стих струится над головой, закручивается в воронку, песней растягивается вокруг, начинаясь всё снова и снова, и не отпускает меня, я растворяюсь в словах, в голосе тёти:

«… он неспешно скользит

В сторону мест, где ни у кого ничего никогда не болит,

Считает клочки с паршивых овечек и дырки в телах февральских сердечек

Завтра тебе пропишут лекарства

Бутыльки, баночки и блистеры

И кожа твоя вновь станет чистой

И ты будешь опять улыбаться

В темноте сиять и смеяться

Оказавшись у моря в руках,

Распустись, как роза ветров

Через гривы львиные и саргассовы заросли

Плыви, куда пожелаешь,

На свой риск и страх»

И десять тысяч раз подряд, сто тысячилетий тётя поёт этот стих, и я почти становлюсь одним со словами.

Крик. Я распахиваю глаза в другой темноте, настоящей, осязаемой, с проблесками света. Поворачиваюсь: тётя в углу, закрыв лицо руками, в дверях - незнакомый человек. Дядя стоит рядом и его безжизненное лицо выражает оттенок недовольства.

- Твой друг пришёл.

У меня нет друзей.

Человек делает шаг, протягивает руку, и я берусь, поднимаюсь. У него доброе лицо, сизая накидка и большие очки. Смотрит с тревогой:

- Мне сказали, что ты тут.

- Я не знаю тебя, - шепчу, боясь выдать.

А вдруг вправду друг?

- Я тебя - тоже. Но так надо, пожалуйста, поверь.

И я почему-то верю, хотя чувствую, что делаю это наперекор дяде с тётей. Не отпускаю его руки, и мы вместе садимся за стол. Лицо смотрит на нас из-за плеч дяди с тётей, а новая порция чая уже теплится перед нами. Сжимаю руку своего нового друга, в попытке осознать его реальность и у меня получается. Он реальнее, чем мои дядя с тётей.

Интересно, а реальна ли я? Всё кажется таким правильным и неправильным одновременно.

Тётя отправляет нас готовить ужин, и мы с другом толпимся на кухне, чистим картошку и грибы, всё почти-что белое, но съедобное. Не белой еды в доме нет.

Спрашиваю:

- Откуда ты?

- Не знаю. Я был на поляне, и какой-то весёлый человек сказал, что ты в доме. Сказал - позвать его.

- Как звать?

- Зажечь свечу.

Пока готовим, друг показывает на окно. Там светится надпись:

«притворяйтесь, иначе съедят»

И тут же буквы исчезают.

Притворяйтесь. Мы притворяемся. Приносим ужин, улыбаемся, говорим что-то несущественное, но дядя с тётей нас не особо слушают.

Вспахивает яркий свет, они закрывают лица. Ощущение неправильности захлёстывает с головой и не отпускает. Сжимаю руку друга, он тревожно смотрит на меня, говорит беззвучно:

- Пора уходить?

Киваю. Но куда тут уйдёшь, Лицо-то смотрит.

Тётя выпрямляется, идёт к шкафу, достаёт оттуда ножницы. Щёлк - падает моя прядь. Щёлк-щёлк - и мой друг тоже лишился части волос.

- Зачем это? - спрашивает он.

- Так нужно, - отвечает тётя и уходит куда-то наверх.

Мы сидим. Тихо играет ксилофон и что-то подвывает ему за пределами пространства, комната укутана сырым туманом. Дядя смотрит телевизор, тётя спускается.

- Время.

Дядя поднимается, они выходят на крыльцо, соприкасаются макушками и смотрят в беззвёздное небо. Мы переглядываемся с другом.

- Пора уходить, - повторяет он. - Надо позвать того человека.

- Надо ли? Мои дядя и тётя…

- Они не твои дядя и тётя, - отрезает друг и достаёт из кармана фиолетовую свечу.

Чиркает зажигалкой, вспыхивает огонь, дверь захлопывается и тут же принимается скрипеть, дрожать: с той стороны шипят, скребутся:

- Впусти меня, - хрипит неизвестный. - Впусти меня, тварь.

Отступаю назад, задеваю шахматную доску и фигурки падают на пол. Дверь скрипит, к нам вбегают два человека в чёрном, с впалыми глазами, угольными губами. Они хихикают, хватают моего друга за руки, стонать:

- Мало, мало! Дай нам, дай нам что-нибудь!

- Мне нечего вам дать, - говорить друг.

Люди кричат, переворачивают стол, роются в ящиках, я думаю о том, что сделают с ними дядя и тётя, но (не)моих родственников всё нет и нет, а чёрные люди бушуют, все злее и злее, ураганом проходятся по маленькому домику и, кажется, хотят разрушить его до основания. Хватаю шприц, наставляю на них, но они лишь выбивают иглу из рук, хрипло смеются.

Ступеньки скрипят, люди замирают. Мы с другом смотри на вход, где разливается липкий фиолетовый свет.

К нам входит человек с лампой. Чёрные твари кружат вокруг него, визжат и исчезают, как только он взмахивает рукой.

- Я ещё не пришёл. Я так - посмотреть.

У него длинный плащ, мятая шляпа, серая кожа и густые усы. Фонарь держит на плече, на длинной палке и при каждом шаге свет мечется из угла в угол.

- Они притягиваются, - объясняет человек. - Они хотят вас к себе, но я, - он поднимает палец. - Дам вам шанс выбраться. Если вы отдадите мне то, что я попрошу.

Снова переглядываюсь с другом.

- Я не понимаю, правильно ли то, что я тут, - говорю ему.

- Нет, - говорит человек. - Не правильно. Вас поймали, и вы застрянете тут навсегда. Вас сожрут. Но Иван Николаевич знает, как вам помочь. Вот, - протягивает мел. - Нарисуйте дверь там, где она должна быть, а её нет.

Забираю у него мел. Он кивает, кажется, радуется, хотя по лицу и не понятно. Голос его глухой и дрожащий.

- Иван Николаевич придёт, как только вы откроете дверь.

С этими словами он и его питомцы покидают дом. Мы остаёмся с другом одни, лишь Лицо в телевизоре неустанно наблюдает за нами, но молчит.

- Надо найти дверь, - друг оглядывается, словно она где-то тут. Но я-то помню. Зову его наверх, карабкаюсь по шершавым ступеням, встаю у марева, где находится спальня. Мелом черчу прямоугольник, ручку и вот - уже открывается проход в холод незнакомой комнаты.

Она треугольная, чёрная, лишь в середине сидит человек в воде. Борта его купели тоже чёрные, а вода отливает серебром.

Одежды на человеке нет, голова прикрыта тканью. Надпись на стене гласит «не спать» и я легонько дотрагиваюсь до его плеча. Он вздрагивает, поднимает голову, но лица не открывает.

- Пришли? Я вас ждал.

- Кто ты? -спрашивает друг.

- Застрявший. Нас сотни таких здесь. Они заманили нас, привязали к этому месту. И вас они тоже привязали. Я скажу вам, как выбраться, если кто-нибудь займёт моё место.

- Место?

- Я сижу в центре всего, суть дома. Если меня заменить - я смогу покинуть это место и сказать вам, как выбраться. Я… итак вам помог. Притворяйтесь, иначе съедят. Они не должны знать, что вы знаете. Они не должны знать, что вы хотите уйти. Иначе они сожрут вас быстрее.

Застрявший опускает голову, затихает. Я беру друга за руку.

- Я не знаю, что нам делать.

- Мы должны приманить кого-нибудь… сюда. За него.

- Но кого?

Оглядываюсь, но всё черные тени, что копошились по углам, разлетаются, словно чувствуют моё намерение. Теряюсь и слышу шаги внизу. Тащу друга прочь, закрываю дверь, спускаюсь.

Дядя и тётя сидят на креслах, спиной к телевизору. Лица поменялись: теперь это маски, с мертвыми глазами и натянутыми улыбками. Пластмассовая кожа блестит при свете ламп.

- Вы, - говорит дядя и рот его не шевелится. - Входили в нашу комнату.

- Зачем вы входили в нашу спальню? - вторит тётя.

- Это запрещено.

- Вы все, просто кишащий мельтешащий бульон, где варятся сотни таких, как вы.

- Вам нельзя было входить туда.

- Нельзя.

Вжимаюсь в стул, лепечу что-то про то, что дверь была открыта и всё произошло случайно. Темнота вокруг становится гуще, тени разрастаются, и экран телевизора ослепляет. Кажется, в любой момент дядя и тётя сорвутся с мест и разорвут нас на части, не дав ни малейшего шанса, и я оцепенело жду расправы. И дядя встаёт, поднимает рывком меня со стула, а тётя хлопает в ладоши:

- Давайте… играть…

Слова она растягивает, как игрушка со сломанными батарейками.

- Играем в прятки. Вы будете овечками, а мы - волками. Считаем!

И прежде, чем мы с другом успеваем хоть что-то придумать, они хором начинают обратный отчёт.

- Двадцать… Девятнадцать…. Восемнадцать…. Бежим на улицу, мечемся между световыми пятнами окон, карабкаемся на недострой, по узкой деревянной лестнице, прямо на дырявый чердак. Ложимся на животы, пригнувшись к полу, смотрим сквозь щели, как дядя с тётей выползают за нами, идут, словно ржавые куклы, воют:

- Овееееееечки…. Овееееееечки…. Где же вы…. Овееееееееееееееечкиииии…

Лестница скрипит, утыкаюсь лбом в пыльные доски, лишь бы не видеть, лишь бы не слышать..:

- Вот вы где! Проиграли! Проиграли! Ну, это неважно. Пойдёмте в дом, время - чай пить. Ты же наша любимая племянница.

И мы снова спускаемся, и бредём, словно те самые овечки, в тёплый, тревожный и чужой дом, затягивающий нас, словно болото. Вместо привычного мерного шипения экрана - скрипы и стук, словно что-то когда-то было музыкой, но совсем про это не помнит. Дядя появляется за спиной, хватает за запястья, кружит в танце, толкает на кресло, подхватывает снова, и кружит, кружит, а я всё сжимаюсь, стремясь исчезнуть, но не выходит, и в горло мне вливают новую порцию лекарства, от которого подкашиваются ноги, а мир ускользает. Друг подхватывает меня, усаживает в угол, гладит по волосам, говорит, что всё будет хорошо. Я лишь слабо качаю головой - не верю.

Дядя с тётей снова садятся на кресла. Вспыхивает белый свет, очерчивая их фальшивые лица.

- Это всё неважно, - говорит дядя.

- Кишащий мельтешащий бульон, где варятся сотни таких, как вы.

- Останетесь здесь.

- Останетесь с нами.

Мы с другом сидим за дверью, смотрим на них, на Лицо, на окно - там зажигается фиолетовый свет. В ночи раздается крик на грани визга, и белое хромающие существо с лампой Ивана Николаевича влетает в комнату, начинает кружиться, хохотать. Дядя с тётей тянутся к черничному маяку, а мы тут же исчезаем, бежим наверх, сами до конца не понимая, зачем.

Дверь в их спальню открыта и Застрявший всё там же.

Мы не успеваем огородится от существ извне - Иван Николаевич входит следом за нами. Если бы он мог улыбаться - улыбался бы.

- Отдайте мне то, что я хочу. Я такой голодный, - скулит он.

- Замените меня, и я вам помогу, - обещает Застрявший.

- Я скажу вам, как покинуть дом. Я такой голодный.

- Я не могу больше быть здесь. Я исчезаю.

- Я не дам вам исчезнуть.

- Я помогу вам выбраться.

Не могу решить - не знаю, кто реален. Закрываю уши руками, прижимаюсь к плечу друга. Он - настоящий, пусть он выбирает. Пусть хоть на секунду этот кошмар отступит от меня, падёт на другого.

Друг говорит. Иван Николаевич вцепляется в голые плечи Застрявшего, тащит прочь и крик человека я слышу сквозь все преграды. Он звучит даже когда захлопывается дверь, а потом остаётся лишь довольное чавканье.

Иван Николаевич возвращается, смахивая останки с усов.

- Вот спасибо. А теперь, как и обещал. Иван Николаевич Вам поможет. Будет Лицо, оно спит и не спит, глаза открыты и закрыты. Заберите у него часть вас. Потом идите вниз и не подавайте виду. Просто ждите. И ни за что, ни за что не соглашайтесь. Ну всё. Я поел. Вынужден… простите…. Откланяться.

Он разворачивается и уходит, мягко прикрыв за собой дверь. В тесной чёрной комнате остаёмся лишь мы и купель. Пахнет прелой водой. Шагаю к купели, чтобы заглянуть в центр - не становится туда, нет, я хочу уйти, но заглянуть тоже хочу - но новый звук, полухрип, полустон, останавливает меня.

Лицо всё время было здесь. Оно проявляется из стены, смотрит на нас, оскалив пасть, медленно моргает, словно борется со сном. На его коже - водяные струпья, нарывы, и лишь в двух из них плавают, как в формалине, наши волосы.

В другом мире я бы закричала, но страх не позволяет. Друг тянется к одному нарыву, я к другому, и в секунду, когда Лицо прикрыло глаза, мы вырываем нашу плоть. Пальцы скользят по его коже, тошнота подступает к горлу, и, кажется, что сейчас нас не станет, но Лицо открывает бессмысленные очи и слепо смотрит мимо.

Не заметило.

Пячусь назад, спугивая тени, запинаюсь о купель, но стою. Разрываю нарыв, достаю свою прядь, убираю в карман. Друг делает тоже самое.

Мы запираем за собой дверь. Я знаю, чувствую, что дядя и тётя сломались не до конца.

И в правду: экран светится серым, лица на нём нет. И на дяде с тётей лиц нет, лишь чёрные оболочки с зелёными фосфорными прожилками и яркими прорезями ртов. Ничего в них не осталось человеческого, даже фразы теперь как на старых граммофонах.

- Ваааааааааам нееееееееее слеееееееееееедовааааааааалоооооооо хооооооодиииииииить навееееееерх, - дядя заваливается на бок, но потом поднимается, протягивает мне чашу, наполненную такой же зелёной, как его пасть, жидкостью.

- Эээээтоооооо твоооооооё послееееееееееееднеееееееееее лекаааааааааарствооооооо, - воет тётя. - Пеееееееееееееееей.

Хочу сказать: «нет нам тут больше места! Нет! Не буду пить!», но руки дрожат и ладони сами подносят чашу ко рту. Я не хочу, но.

Это место больше, чем мои желания.

Лекарство вливается в горло, я пытаюсь выплюнуть, но лишь захлёбываюсь и проглатываю остаток. Ноги цепенеют, я падаю, но друг подхватывает меня.

- Ууууууухооооодиииииттттеееее в кооооомнату….. - говорит кто-то из существ. Закрывают лица руками, и я их больше не вижу, только потолок.

Друг несёт меня, кладёт на кровать. Сам ложится рядом, обнимает.

- Мы уйдём, - обещает он.

Я опять не верю. Даже встать не могу, даже рукой пошевелить, где тут вера? Утыкаюсь в его плечо, слышу лязг ножей за стеной. Давно должно было быть утра, но в этом мире нет солнца.

Знаю, что нас съедят, и дрожу против воли. Друг вздыхает, обнимает крепче и так мы проваливаемся в новый сон, ещё один, мелкий, как летняя лужа. Барахтаемся в нём, стремясь к спасению.

Комната наполняется дымом. Я не знаю, как, но вижу его, всё больше и больше, словно огромная печь, в которой мы заперты, как Гензель и Гретель. Сейчас, наверное, задохнёмся. Закрываю глаза, чтобы хотя бы не видеть огня.

Фиолетовый свет.

- Смотрите, а пол-то совсем горячий.

Иван Николаевич поднимает кусок мяса, который швырнули к нам. Мясо пригорело с одной стороны.

- Как же хорошо… как же хорошо, что вы успели… Ну всё. Иван Николаевич уходит, больше он вам помогать не будет. Вы уже и так…. С излишку получили. Но мы встретимся потом.

Напоследок он рассказывает свою историю, пропитанную фальшью. Что-то про учреждение, в котором работал доносчиком, и так яро на всех доносил, что остался совсем один со своей странной фиолетовой лампой. Я его не слушаю, и он пропадает.

Туман оседает, проваливается под землю. Дверь снова скрипит, лицо-маска тёти показывается в проёме.

- Идёмте, наша любимая племянница и её друг.

Благодаря помощи друга у меня получается встать, хотя мир и шатается под ногами. Опираюсь на его плечо, дохожу до гостиной.

Дядя и тётя сидят на креслах, телевизор совсем перестал работать. Мне кажется, что за окном виден рассвет, но это лишь догадки - вокруг всё равно одна темнота.

Мы садимся напротив.

Дядя и тётя.

Я и друг.

Смотрим друг на друга, а миллионы и миллиарды теней по углам наблюдают.

Наши палачи говорят хором:

- Вы… ненавидите друг друга?..

Мы переглядываемся с другом.

- Нет.

- Вы… желаете друг другу зла?..

- Нет!

- Вы… хотите выбраться отсюда?

Успеваю замолчать, проглатывая согласие, друг тоже успевает. Мы снова переглядываемся. Сердце, разум и воля кричат «да», а голос Ивана Николаевича и осколок веры шепчут: «И ни за что, ни за что не соглашайтесь»

- Вы… хотите выбраться отсюда? - повторяют дядя и тётя громче.

Мы молчим.

- ВЫ ХОТИТЕ ВЫБРАТЬСЯ ОТСЮДА? - кричат они.

- Нет, - говорю я сквозь застывший страх.

- Нет, - вторит друг.

Мир заскрежетал. Тётю переламывает надвое, потом в другую сторону, она пятится к выходу на шатких каблуках. Голова дяди безвольно повисла, его откинуло вперёд, потом назад, затем - за порог. Дверь хлопает так громко, что звенят окна, и мы с другом снова цепляемся в друг друга, пытаясь понять.

Потом дверь открывается и солнечный свет заливает комнату.

Мы неуверенно шагаем ему навстречу, с каждым шагом всё быстрее и быстрее. Краем глаза замечаю в коридоре иное существо: с синей кожей и рогами. Фонарь у него красный и он наблюдает за нами, то ли с тоской, то ли с радостью, но я не хочу разбираться, просто иду, почти бегу, пока не переступаю порог, не слышу птиц, не ощущаю запах травы и свежей листвы, и тепло солнца на коже.

Мы бежим, не разжимая рук, по дроге, прочь от дома, пока не натыкаемся на первого человека. Он машет нам рукой, говорит:

- Засиделись вы на своей даче. Автобус давно вас заждался, ребята, первый утренний рейс.

Он взмахивает рукой, приглашая внутрь салона. Такой старый фургончик с обивкой из красноватой кожи, пахнущей бензином и чем-то сладким. Моё сердце безумно бьётся, но я забираюсь внутрь, смотрю на дом, из которого мы ушли. Он выглядит мёртвым, ни намёка на чьё-то присутствие. Сжимаю в руке отрезанную прядь волос, поправляю подаренное платье и только успеваю заметить, как вспыхивает в окне дома голубоватый экран телевизора.

Но это остаётся позади. А куда едет автобус, я не знаю.