Творы сярпiнскага
на беларускам
Творы сярпiнскагаШаноўны чытач!
Гэта мой зборнік. У яго ўвайшлі розныя творы — як басні, так і простыя расказы. Праз беларускую мову і культуру я хачу дакрануцца да розных праблем сучаснасці: спачатку іх паказаць, а ўжо потым зрабіць выснову.
Жадаю кожнаму з вас прыемнага чытання.
(м. Д. Сярпінскі)
Баснi Сярпiнскага
Уступ
Гэтыя басні нарадзіліся не з жадання павучаць. Яны з'явіліся з разважанняў, якія доўжыліся доўгія вечары, з спробаў зразумець, чаму людзі робяць тое, што робяць, і чаму свет выглядае менавіта так, а не інакш.
Кожная з гэтых гісторый — гэта спроба паглядзець на рэчы пад іншым вуглом. Тут ёсць жучкі, якія вераць у божых каровак, і ёсць тыя, хто сумняваецца. Ёсць багатыя, якія беднеюць з-за статусу, і бедныя, якія захоўваюць сябе. Ёсць тыя, хто вучыцца, і тыя, хто смяецца над вучнем, а потым губляюць слова.
Гэта не пра тое, каб сказаць, «як трэба». Гэта пра тое, каб спытаць: «А чаму мы так робім?»
Не чакайце ад гэтых басень прамых адказаў. Яны хутчэй падобныя на люстэркі, у якіх кожны можа ўбачыць сваё адлюстраванне. Калі хоць адна з іх прымусіць вас задумацца — значыць, яны напісаны не дарэмна.
Басня пра Божую кароўку
Аднойчы летам, калі паветра плавілася ад спёкі, сустрэліся на паляне два жучкі. Адзін быў спрытны і ўсё кудысьці бег, другі — павольны, любіў сядзець на травінцы і назіраць. І пачалі яны гаварыць пра Божую кароўку, што жыла на высокім лісце.
Першы сказаў: — Яна ад Бога. Яна нас выратуе.
Другі ўсміхнуўся: — З чаго ты ўзяў? Яна проста жучок, як і мы.
— Як ты смееш! — абразіўся першы. — Яе назвалі Божай, значыць, яна ад Бога.
— А хто яе так назваў? — спытаў другі. — І за што?
— Мяне так навучылі, і я веру, — адказаў першы.
— Можа, яна самазванка?
Першы не стрымаўся: — Яна — стварэнне Божае! Яна мацнейшая за ўсіх!
У гэты момант з высокага ліста спусцілася сама Божая кароўка. Яна была яркай, круглай, з чорнымі кропкамі і выглядала велічна.
Яна звярнулася да жучкоў: — Жучкі мае мілыя, прынясіце мне паесці.
Першы адразу ж кінуўся выконваць, а другі паглядзеў, паківаў галавой і пайшоў жыць сваім жыццём.
Першы жучок карміў яе, паіў, пабудаваў для яе домік. А Божая кароўка аблянілася і сама паверыла, што яна сапраўды багіня.
Аднойчы падзьмуў моцны вецер. Другі жучок схаваўся ў сваім доміку. А першы прыбег да Божай кароўкі і з надзеяй папрасіў: — Вялікадушная, схавай мяне!
Яна зірнула на яго і холадна адказала: — Чаму я павінна цябе ратаваць? Ты хто такі?
Ён не паспеў сказаць ні слова. Яна пнула яго лапкай, як нежывы камень. Ён адляцеў і застыў на халоднай зямлі, корчачыся ад болю і не разумеючы, чаму гэта здарылася з ім.
Назаўтра другі жучок знайшоў яго.
— Навошта ты ахвяраваў сабой дзеля той, хто нават не заўважыла тваёй ахвяры? — спытаў ён.
Першы не адказаў. Ён глядзеў у неба, усё яшчэ спадзеючыся, што яго ўбачаць.
А Божая кароўка, седзячы на сваім лісце, прамовіла: — Ён выканаў мэту значна вышэйшую… Яму не было дадзена зразумець гэта.
І яна засталася адна.
Гэтая басня — пра тое, як лёгка паверыць у веліч таго, хто проста займае высокае становішча. І як цяжка прызнаць, што твая вера была памылковай. Першы жучок зрабіў з Божай кароўкі куміра, хоць яна нічога не зрабіла, каб заслужыць гэта. А другі жучок вырашыў жыць сваім розумам. Гісторыя нагадвае: не трэба шанаваць тых, хто не шануе цябе.
Два свіна
Жылі-былі два свіны — Ян і Марфік. Яны былі вольныя, як вецер, і бегалі па двары, дзе ім заманецца. Але была ў іх адна асаблівасць: яны любілі перашкаджаць усім, хто спрабаваў жыць спакойна.
Яны пераварочвалі міскі з ежай, калі суседзі садзіліся вячэраць. Яны вырывалі кветкі з клумбаў, якія з такой любоўю вырошчвалі гаспадары. Яны ляскалі варотамі, калі хтосьці спрабаваў заснуць. Яны рабілі так, што нават самыя цярплівыя пачыналі злавацца.
Але Ян і Марфік толькі рагаталі.
Яны бегалі і шукалі, каму б яшчэ сапсаваць настрой. Ім было ўсё роўна, хто перад імі — стары ці малы, добры ці злы. Галоўнае было — прычыніць нязручнасць.
Але настаў дзень, калі ўсе, каму яны калі-небудзь рабілі зло, проста сышлі. Нехта схаваўся, нехта сышоў, а нехта проста перастаў звяртаць на іх увагу.
Двары спусцелі. Навокал стала ціха.
Ян і Марфік засталіся адны. Ім стала сумна. Яны пачалі шукаць, каго б яшчэ зачапіць. Але побач не было нікога, акрамя іх саміх.
Тады Ян крыкнуў на Марфіка. Марфік штурхнуў Яна. Яны пачалі біцца. Яны крычалі адзін на аднаго. Яны даказвалі, хто з іх горшы, хто больш паспеў нашкодзіць.
А потым яны ўбачылі, што нарабілі. Яны пераварочвалі адзін аднаму ежу. Яны вырывалі адзін у аднаго дом. Яны рабілі тое ж самае, што рабілі іншым — толькі цяпер адзін аднаму.
І ўрэшце яны засталіся ў разбураным загане. Без ежы. Без сіл. Без таго, каб ім было каму перашкаджаць.
Яны глядзелі адзін на аднаго і разумелі: яны зрабілі сабе горш, чым усім, каго хацелі пакрыўдзіць.
Хто шукае, каму б нашкодзіць, у рэшце рэшт нашкодзіць сабе. Бо калі вакол цябе нікога не застаецца — ты застаешся сам са сваім злом.
Мурашка
Жыў-быў адзін мурашка. Звалі яго Антон. Ён не быў самым моцным, не быў самым хуткім і ўжо тым больш не быў самым багатым. Але было ў яго адно захапленне, якое не разумелі іншыя — ён любіў лічбы і формулы.
Пакуль іншыя мурашы цягалі цяжкія галінкі і будавалі высокія мурашнікі, Антон сядзеў над лістамі і вылічваў. Яго лічылі дзіваком. Над ім смяяліся.
— Што ты там вылічваеш, Антоне? — казалі яны. — Лепш ідзі працаваць, як усе.
Але Антон не слухаў. Ён вучыўся, чытаў, спрабаваў зразумець, як уладкаваны свет. Ён паступіў у лепшы мурашыны ўніверсітэт, вывучыў мудравальную матэматыку — самую складаную навуку, якую толькі ведалі мурашы.
А потым прыйшоў час працаваць.
Яго ўзялі ў лабараторыю, але плацілі мала. Ён жыў бедна. Яго акружалі тыя, хто быў мацнейшы, багацейшы, хто не разумеў, навошта яму ўсё гэта.
— Навошта табе гэтыя лічбы? — кпілі з яго. — Ты ж нават не можаш сабе новы лісток купіць.
Але Антон маўчаў. Ён працаваў. Ён вылічваў. Ён шукаў.
І аднойчы, ужо ў канцы жыцця, калі сілы яго былі на зыходзе, ён знайшоў. Ён адкрыў новы закон, пра які ніхто да гэтага не здагадваўся.
Ён напісаў пра гэта, але ніхто не звярнуў увагі. Ён сканаў у беднасці, не дачакаўшыся прызнання.
Але праз некалькі гадоў яго запісы знайшлі. Іх вывучылі, праверылі, а потым уразіліся. Гэта быў закон, які мяняў усё.
Імя Антона пачалі называць. Яго ставілі ў адзін шэраг з вялікімі мурашкамі мінулага. Яго запісы сталі асновай новай навукі.
Тыя, хто калісьці смяяўся з яго, ужо не маглі дагнаць яго. Бо ён увайшоў у гісторыю. А яны — проста прайшлі міма.
Не той багаты, хто мае многа, а той, хто пакідае пасля сябе нешта, што перажыве яго. І часам самыя вялікія адкрыцці нараджаюцца ў самых бедных хатках.
Бедны і бгагаты
Аднойчы ў дождж, калі кроплі білі па зямлі, як дробныя кулі, сустрэліся два павукі.
Адзін сядзеў пад навесам на сухой лаўцы. Ён быў гладкі, бліскучы, з тоўстым брушкам і важным выглядам. Ён трымаўся так, быццам уся гэтая лаўка і ўвесь гэты навес належалі яму.
Другі павук выйшаў з аўтобуса. Ён быў мокры, худы, з пацёртай торбай. Яго лапкі дрыжалі ад холаду. Ён убачыў лаўку, дзе можна было схавацца ад дажджу, і паспешліва накіраваўся да яе.
Але той, што сядзеў на лаўцы, не даў яму нават прыблізіцца.
— Вон! — сказаў ён, адштурхнуўшы беднага павука нагой. — Гэта маё месца.
Мокры павук упаў у лужыну. Ён падняўся, абцёрся і ціха спытаў:
— Чаму ты так са мной?
— Я магу сабе гэта дазволіць, — адказаў багаты павук. — У мяне ёсць статус. У мяне ёсць грошы. Я магу купіць гэтую лаўку, калі захачу.
— А ў цябе ёсць сям'я? — спытаў бедны павук.
— Не.
— А адукацыя?
— Не.
— А што ў цябе ёсць?
— Даўгі, — адказаў той з гордасцю. — Шмат даўгоў. Я багаты на гэты момант.
Бедны павук паглядзеў на яго, уздыхнуў і пайшоў далей, у дождж.
Час ішоў. Дождж скончыўся. Насталі іншыя дні.
Праз некаторы час усе даведаліся праўду пра багатага павука. Яго даўгі сталі неплацежаздольнымі. Яго статус рассыпаўся. Ён страціў усё, што меў, — нават лаўку, на якой сядзеў.
А бедны павук, які працягваў ісці наперад, не спыняючыся, пабудаваў сабе дом, вывучыўся і знайшоў сапраўдных сяброў.
Яны сустрэліся зноў.
— Ты быў правы, — ціха сказаў багаты павук. — У мяне не было нічога, акрамя ілюзіі.
— Ты меў даўгі, — адказаў бедны павук. — І гэта быў твой выбар.
Ён павярнуўся і пайшоў.
Сапраўдны дастатак — не ў даўгах і статусе. А ў тым, што застаецца з табой, калі дождж сканчаецца.
Трынаццаць братоў
Жыла-была сям’я павукоў. І было ў іх трынаццаць сыноў — трынаццаць братоў. І кожны з іх быў розны.
Адзін быў разумны. Другі — смелы. Трэці — прыгожы. Адзін — дурны, другі — жорсткі, трэці — добры, а чацвёрты — злы. Быў сярод іх і той, хто кахаўся ва ўсім, і той, хто лічыў, што нічога не мае сэнсу. Быў лянівы, быў заўзяты, быў многа ведаючы. І быў адзін, якога ўсе лічылі ідыётам.
Ён не быў разумным, не быў смелым, не быў прыгожым. Ён проста сядзеў і маўчаў, калі іншыя крычалі. Ён не спрачаўся, калі іншыя даказвалі адзін аднаму, хто лепшы. І таму яго называлі ідыётам.
Аднойчы, калі тата пайшоў на працу, а маці — шукаць ваду, браты засталіся самі. І пачалі яны спрачацца. Хто разумнейшы. Хто мацнейшы. Хто меў рацыю ўчора, а хто сёння. Яны крычалі, штурхаліся, кідаліся рэчамі.
Усе спрачаліся, акрамя таго, каго яны звалі ідыётам. Ён сядзеў у куце і глядзеў на неба. Ён думаў пра сваё. Ён не хацеў ні з кім змагацца.
Калі вярнулася маці, яна ўбачыла разбурэнне. Яна пачала супакойваць іх. Яна нагадвала ім, што яны браты, што кожны з іх мае свае вартасці, што яны павінны трымацца разам.
Яна гаварыла доўга. А потым заўважыла брудны посуд. І ўбачыла, што толькі адзін з братоў не мыў яго — той самы, якога яны звалі ідыётам.
— Чаму ты не памыў посуд, калі я прасіла? — спытала яна.
Ён падняў на яе вочы і ціха сказаў:
— Я мыў. Але яны, калі спрачаліся, перавярнулі яго. І я пачаў мыць зноў. А потым яны зноў перавярнулі. Я не паспеў дачакацца, калі яны закончаць.
Маці паглядзела на яго. Потым зноў паглядзела на іншых братоў. Яна ўздыхнула. Яна не ведала, што яму адказаць.
Бо той, каго яны лічылі ідыётам, быў адзіным, хто не спыняўся спрабаваць.
Не той дурны, хто не спрачаецца. Той дурны, хто не бачыць, што некаторыя рэчы вартыя большага, чым спрэчка.
Крот Франок
У адной далёкай краіне, дзе жылі кроты, кіраваў мудры кароль. Ён меў мудрую світу. Яны разам будавалі падземныя гарады, рылі каналы, здабывалі камяні і жылі ў згодзе. Світа любіла караля, а кароль — свой народ.
Але час ідзе. Кароль памёр.
На яго месца прыйшоў сын. Ён быў малады, гарачы, спяшаўся. Ён не любіў чакаць. Ён не любіў слухаць. Ён хацеў уладзіць усё па-свойму.
Але світа засталася старая.
Яны спрабавалі. Яны дапамагалі, раілі, паказвалі старыя хады, дзе было бяспечна. Але сын не слухаў. Ён крычаў на іх. Ён злаваў, калі яны не разумелі яго з першага слова.
Час ішоў. У краіне пачаліся праблемы. Не хапала каменя, абвальваліся тунэлі, кроты хваляваліся. Сын не ведаў, што рабіць.
І тады ён знайшоў простае рашэнне.
— Гэта ўсё яны, — сказаў ён пра сваю світу. — Яны вінаватыя. Яны далі мне дрэнныя парады. Яны хацелі майго падзення.
Ён загадаў схапіць самага мудрага з іх — старога крота Франока. Той заўсёды гаварыў праўду. Ён заўсёды папярэджваў аб небяспецы.
Кроты сабраліся на плошчы. Яны прынеслі дровы і агонь. Яны прывязалі Франока да слупа. Яны былі ўпэўненыя, што чыняць справядлівасць.
Франок глядзеў на натоўп. Ён глядзеў на маладога караля. Ён не плакаў. Ён не прасіў літасці.
Калі агонь ужо пачынаў лізаць яго лапкі, ён прамовіў ціха, але яго пачулі ўсе:
— Лепш памерці з верай, чым жыць з пракляццем.
Агонь успыхнуў.
Праз некалькі дзён у краіне пачаўся абвал. Тунэлі, якія Франок раіў умацаваць, абрынуліся. Загінулі многія. Сын страціў усё. Ён застаўся адзін у пустым падзямеллі.
І ён доўга сядзеў у цемры, паўтараючы словы, якія некалі прамовіў Франок:
— Лепш памерці з верай, чым жыць з пракляццем...
Той, хто здраджвае тым, хто яму дапамагаў, здраджвае сам сабе. А праўда заўсёды выходзіць на свет, нават калі яе спрабуюць спаліць.
Два барана
Жылі-былі два бараны ў адным хляве. Звалі іх Баран Бараніч і Баран Баранскі. Яны жылі разам, але не ў міры.
Іх зліў хозяін. Іх злілі яго дзеці. Яны насмехаліся з іх, кідалі ў іх камяні, дражнілі іх. Але бараны не маглі пазбавіцца ад злосці. І яны білі адзін аднаго.
Яны біліся, каб сагнаць злосць. Яны штурхаліся рагамі, тупалі нагамі, крычалі. Кожны дзень яны знаходзілі нагоду для сваркі. Здавалася, што яны проста не ўмелі жыць інакш.
Але аднойчы калітка прыадчынілася.
Баран Бараніч не вытрымаў. Ён вырваўся з хлява і накінуўся на хозяіна. Ён таптаў яго, штурхаў, збіваў з ног. Хозяін ледзь застаўся жывы. Яго адвезлі ў бальніцу.
Дзеці спалохаліся. Яны сабралі рэчы і з’ехалі.
Хлеў апусцеў.
Бараны засталіся адны. Іх не кармілі, не паілі. Ежы не было. Яны пачалі худнуць, слабець, губляць сілы.
І тады Баран Баранскі зірнуў на Бараніча:
— Гэта ты ва ўсім вінаваты, — сказаў ён. — Гэта ты нарабіў. Цяпер нас ніхто не корміць.
Бараніч паківаў галавой:
— Гэта ты не мог спыніцца. Гэта ты заўсёды пачынаў першы.
Яны пачалі спрачацца. Потым — крычаць. Потым — зноў біцца.
Яны біліся так моцна, што разбурылі свой хлеў. Сцены ўпалі. Дах абрынуўся. Пачаўся дождж.
Ім недзе было схавацца. Яны стаялі пад дажджом, мокрыя, халодныя, знясіленыя. І тады, упершыню за доўгі час, яны прытуліліся адзін да аднаго. Ім стала цяплей.
Яны ляглі на зямлю, абняўшыся. Яны грэлі адзін аднаго. Яны не спрачаліся.
Але дождж ішоў. Было холадна. Сілы сыходзілі.
Назаўтра знайшлі толькі аднаго.
Калі ты злы са ўсімі, ты застаешся адзін. А калі адзін — нават самы моцны не вытрымае холаду.
Веруючая бабуля
На адной вуліцы жылі тры суседзі і адна суседка. Пакуль бабка жыла з імі, яны крыўдзілі яе, а яна стаяла як камень і малілася, каб яны адышлі ад сваіх спрэчак.
Старая бабуля — гадоў ёй было семдзесят чатыры — хадзіла з кійком. Праз некалькі крокаў яна прыпынялася, каб перачакаць боль у нагах. Кожны раз яна згіналася так нізка, што нагадвала сагнуты масток. Вочы ў яе былі блакітныя, а валасы белыя, быццам снег. Адзенне было па модзе мінулага стагоддзя: кіцель і нейкая чароўная шапка з жывёламі на ёй. На нагах у яе былі чырвоныя туфлі, якім яшчэ нямнога — і нават самы бедны не насіў бы такога адзення.
Яе дзеці пакінулі яе яшчэ даўным-даўно. Не таму, што яна была дрэнная ці крыўдзіла іх. Яны зрабілі гэта, каб вывучыць усё і ўсё ўбачыць — ім не хапала сіл на яе. Грошы, якія ў яе былі з пенсіі, яна траціла на царкву, у якой працавала, і на сваю маленькую хатку. Яна любіла купляць маленькіх гномікаў і ставіць іх каля сваёй хаты.
Царква, у якой яна працавала, была яшчэ старэйшая за яе, нават старэйшая за яе бацькоў. Яе пабудавалі ў канцы дзевятнаццатага стагоддзя, а адкрыць змаглі толькі ў 1902 годзе. Пабудавана яна з цэглы. На мурах — цудоўныя фрэскі, а праз маленькія рознакаляровыя вокны ўнутр прабіваецца святло. Першым бацюшкам стаў Мікіта Чарняўскі, на тыя часы вядомы моцнай любоўю да праваслаўных цэркваў. Яго сучаснікі казалі пра яго так:
«Калі Асілак — Бацюшка Чарняўскі заходзіў, то нібыта ўвесь свет сціхаў. Ён здымаў з сябе верхняе адзенне, клаў пад сябе і пачынаў маліцца. Праз час ён паднімаўся з зямлі і хрысціў усіх у царкве, пасля кудысьці прападаў да пачатку іншай малітвы».
Царква за гэты час стала домам для мноства хрысціян, а пасля 1914 года — і для салдат Першай сусветнай. Усё новыя наплывы: калі ехалі на мяжу з Германіяй, абавязкова хрысціліся ў ёй.
У 1916 годзе на яе дах упала бомба. Яна знесла ўвесь дах і збіла ўсе вокны. Грошай на тое, каб яе паправіць, не было, і яе закрылі. Але, нягледзячы на гэта, людзі хадзілі і маліліся на руінах, пакуль не прыйшоў 1917 год.
Тады ўжо бальшавікі прайшліся навалай, але сяляне схавалі маленькую частку ікон, а потым па начах маліліся. Але бальшавікам пра гэта данес памагаты бацюшкі — Ігнат. Пра яго мы нічога не ведаем, акрамя яго смерці ў 1939 годзе на мяжы з Польшчай.
Камуністы вырашылі дачакацца моманту і падпаліць царкву з людзьмі. Надзеі не было, але бацюшка знаў тайны ход у зямлі, праз які яны з іконамі і выйшлі.
За гэты ўчынак бацюшка будзе расстраляны.
Доўгі час на месцы царквы заставаліся руіны, але ў 1930-х усё змянілася: яе перабудавалі ў школу і пачалі вучыць сялянскіх дзяцей.
Потым у Другой сусветнай немцы разбураць школу і папытаюцца зрабіць на яе месцы лагер, але савецкія войскі з партызанамі іх адкінуць.
У 1950 годзе да руін дабудуюць школу, а ў 1960 годзе сяляне на свае грошы зробяць маленькую хатку, у якой і будуць маліцца. А потым у 1980 годзе яе адбудуюць да часоў адкрыцця, а школу закроюць, таму што ў раёне больш няма каго вучыць. Хутка да 2000 года памрэ большасць веруючых, і царква застанецца на адной старой, якая і будзе траціць сваю пенсію на гэтае прытулішча.
Кожны чацвёрты панядзелак яна пытаецца, ці не ўсталяваць новыя фрэскі або дадаць ікону, але грошай у яе не навалай, а ў сваім доме ўжо цячэ дах.
Свая хата…
Вучастак бабулі засаджаны гномікамі. Яна купляе іх, калі ёсць час, калі даюць грошы — а грошы даюць нячаста. Гномікі стаяць шчыльна, адзін каля аднаго, быццам маленькае войска, якое сабралася вакол яе хаты і не збіраецца нікуды ісці.
Хата бабулі выглядае як звычайны прытулак для старых — невялікая, патрэсканая, з нізкім дахам, які ўжо цячэ. А навокал яе — багатыя двухпавярховыя дамы, асаджаныя рознымі кветкамі, клумбамі, садамі. Вакол — прыгажосць, за якой сочаць, як за чужым дзіцем. А яе хата стаіць пасярод гэтага, як старая жабрачка на чужым вяселлі.
Большасць сваіх дзён яна праводзіць або ў царкве, дапамагаючы ў ёй, або чытае на гамаку каля свайго дома адну і тую ж кнігу — рускага пісьменніка Фёдара Дастаеўскага, «Браты Карамазавы». Адну і тую ж. Зноў і зноў. Старонкі ўжо пажоўклі, вокладка абтрапалася, але яна чытае яе так, быццам упершыню — і так, быццам гэта адзіная кніга, якая яшчэ хоча з ёй гаварыць.
Што ж да яе суседзяў.
Максім — спартсмен, чэмпіён па боксе. З ранніх гадоў ён вырашыў, што будзе займацца гэтым. У школе ён цікаваўся, каб кагосьці пакрыўдзіць, а потым ударыць. І гэтым — тых, хто яго баяўся, прымушаў сябраваць з сабой і задобрываць падарункамі.
Мужык ён гадоў трыццаці. Выглядае як сярэднявековы асілак: вялікія плечы, магутны погляд — ёсць усё, што трэба. Ходзіць ён у спартыўным касцюме або ў піджаку і шортах — так ён паказвае свой статус.
Жыве ён адзін. Яго сям'я з'ехала ад яго пасля траўмы. Да траўмы ён толькі і рабіў, што выходзіў на рынгі. І выйграваў. Кінулі яго не таму, што ён перастаў атрымліваць грошы, а таму, што пачаў кідацца на сям'ю з кулакамі.
Дом у яго — багаты. Стаіць каля хаткі бабкі, якая яго да жудасу баіцца.
Ян — яшчэ адзін сусед бабкі.
Саракагадовы, доўгі, шырокі, у штанах на падцяжках мужык. Погляд у яго скосаваны, але такі ж сур'ёзны, як і ў Максіма. Жыве ён з сабакам Мурфай. Па характары ён спакойны, але калі наступае вечар пятніцы — Ян быццам здымае шкуру і пачынае рабіць усё, што толькі можа прыдумаць. Напрыклад, узяць шланг і пачаць ліць ваду на хату суседкі. Або знесці на трактары яе забор — і пачаць з гэтага рагатаць так, што нават адлятаючая птушка пачуе яго рэў.
У маладосці Ян займаўся барацьбой. Ён хацеў абараняць людзей, але з вучобай было вельмі цяжка — да таго, што ён яе не скончыў. Працуе ён у нашы часы ў полі на трактары.
Так жа ён не навідзіць усіх, хто любіць чытаць. Бо думае, што ўсе, хто гэта робіць, робяць гэта, каб яго пакрыўдзіць. Каб з гэтым бароцца, ён купіў вельмі доўгі шланг і пачаў хадзіць па раёне, абліваючы здраднікаў яго ідэй.
Так жа ён водзіць сяброўства з Максімам — бо памятае, як іхнія бацькі калісьці разам выпівалі.
Хата ў яго двухпавярховая, але не вялікая. Участак — у смецці, якое ён кажа ўжо год, што ўбярэ праз пару дзён. Але зноў ляжыць і глядзіць тэлевізар, паглядаючы ў акно, як бабка перабудоўвае забор.
Ну і наш апошні герой — гэта Васіль.
Гадоў яму пяцьдзясят. Выглядае як занадта багаты мужчына. У любы час апрануты ў дзелавы касцюм, які нават уначы быццам на ім. Ходзіць статнай паходкай і трымае падбародак вышэй жырафа. Ніколі ні на каго не гледзячы.
Ён бізнэсмен. Зарабляе грошы на тым, што абманвае старых і слабых людзей. Ён праз інтэрнэт прадае свае сыроваткі, якія па яго словах дапамагаюць розным людзям — напрыклад, здымаюць боль або даюць доўгі сон. У гарадах пра яго абман ведаюць. Але тут — іншая справа.
Ён жанаты і мае дачку, якая вучыцца ў маскоўскім універсітэце на эканаміста.
Наша бабуся яго спрабуе абвесці. Напрыклад, ён ёй пра свае крэмы — яна пра свае агуркі. Але нічога не выходзіць у абодвух.
Так і жывуць нашы героі.
Раніцай у панядзелак бабуля Анастасья зноў ідзе маліцца ў царкву.
— Гэй, старая, куды ты ідзеш? — крычыць Васіль.
Яна паглядзела на яго і пайшла далей. У апошні раз яна яму адказала так, што ён яшчэ цэлы тыдзень на яе злобу трымаў.
Пакуль яна ішла і любавалася прыгодамі прыроды, пачуліся гукі веласіпеда.
— Што гэта? — кажа пра сябе бабуля.
— Ну што, старая, дзюбу на мяне растаўляеш? Зараз як задаўлю! — кажа наш Ян і рвецца ўперад на старым веласіпедзе.
Бабка не вытрымала і прыгнула ў кусты. Потым крыху пачакала, нібыта партызан, выйшла і пайшла далей.
Ішла хутка, бо з гэтымі суседзямі столькі хлопат, — кажа яна, праплюўваючы кожны крок.
— А вось і мая царквушка, — кажа, прыхіліўшыся, бабуля.
Крыху пачакаўшы каля дзвярэй, яна ўвайшла.
— Вітаю, сястра, — кажа служыцель. — Можна мне пару свечак?
— Да, канечне, — кажа гераіня, заходзячы ў свой маленькі прылавак. — З вас будзе чатыры рублі, — кажа Анастасья, кладзе ў пакецік свечы.
— Добра, вось чатыры рублі, — кажа з заіканнем мужчына, прасоўваючы дрыжачую руку з грашыма з кішэні.
Магло б здацца, што гэта хворы — у сэнсе фізічна — чалавек, бо дрыжыць. Але ён як толькі памяне кагосьці — адразу пойдзе ў бар або проста ў магазін за сваім квасам.
Прайшоў доўгі час, і зайшоў кантужаны.
— З мяне гэтага хопіць! — крычыць праз сэрца салдат.
— Ідзі сюды, мой ваяка, — кажа бабуся.
Прытуліўшы яго к сябе, пачала ўспакайваць. Праз нейкі час ён супакоіўся, паставіў свечку за байцоў і пайшоў далей.
Тады ўжо звечарэла. Анастасья сабрала рэчы і пайшла к сябе ў хату. Прыйшла, паела што было і пачала рыхтавацца да сну. У яе яшчэ цэлы такі тыдзень.
Зноў прыйшла пятніца.
Тым часам Ян, Максім і Васіль ішлі да бабкі.
— Гэй, старая, адчыняй калітку! — крычыць Васіль.
Не паспелі яны і кроку ступіць, як дзверы адчыніліся самі. Тады пачалося: гномікі пачалі адлятаць адзін за адным. Хата трымала першы ўдар, потым другі — і, як стары дзед пасля інсульту, трымаючыся за сцяну, цяжка дыхала.
Збіўшы дзвер, бабку не знайшлі. Але знайшлі пісьмо, на якім алоўкам было напісана:
«Дарагія суседзі, я больш так не магу. Маё жыццё ўсё цяжэй і цяжэй. Таму я вырашыла з'ехаць. Бывайце здаровы.»
Паглядзелі яны адзін на аднаго і пайшлі да хат. Зайшлі, леглі спаць. Кожнаму сняцца сны: першы бачыць, як устае бабка; другі — як яна жыве; а трэці — як яна моліцца.
Але на новы дзень, нічога не зразумеўшы, яны пайшлі далей жыць сваё жыццё, не гледзячы на пабітых гномікаў.
Аляксандроўскія продкі
У трынаццатым стагоддзі, на зямлі Чорнай Русі, жыў стары манах, якога звалі Аляксандр. Родам ён быў з Жамойці — з тых краёў, дзе ў тыя часы яшчэ не прымалі манаскага чыну. Пакрыўдзіўшыся на свой народ за неразуменне, Аляксандр сабраў кнігі і падаўся ў свет — адзінай ягонай марай было тое, што калі-небудзь яго і яго веру прымуць.
Некалькі дзён ён ішоў бездарожжам. А калі сустрэў вёску, наблізіўся да яе — і ўбачыў бойню. На людзей напалі крыжакі. Манах не зразумеў: ён чакаў ад веры міласэрнасці, а тут убачыў толькі крыўду. «Чаму яны могуць крыўдзіць іншых?» — шапнуў ён сабе.
Калі крыжакі скончылі свой рэйд, Аляксандр пачаў дапамагаць параненым. Людзі пыталіся ў яго, хто ён, але ён не разумеў іхняй мовы. Хіба толькі далёкім дзіцячым водгаласам памятаў, як ягоны бацька калісь сябраваў з парай крывічоў.
Але час ішоў, вёска паправілася. Людзі ўбачылі, што гэты чалавек дабраславёны, і вырашылі падзякаваць яму. Яны падаравалі яму кавалак хлеба і кавалак зямлі каля вёскі, а яшчэ паабяцалі дапамагчы паставіць хату. Аднак Аляксандр узяў дзве кветкі, склаў іх крыжам, утыркнуў у зямлю і такім знакам паказаў, што сапраўды яму трэба. Тады людзі пачалі будаваць маленькую драўляную царквушку. У ёй манах спачатку прапаведаваў па-балцку, а потым — вельмі хутка — навучыўся гаварыць па-руску. І насельніцтва палюбіла яго мацней.
Гады плылі. Вёска расла і магла б неўзабаве стаць гарадзішчам. Аднойчы па вёсцы пранеслася: прыехаў гонец ад Міндоўга, караля Літвы, і абвясціў, што гэтыя землі адгэтуль — частка Вялікай Літвы.
Манах прыняў гэтую навіну з радасцю. Ён адчуваў сябе ў сваім стане — і на зямлі, і з верай, і з людзьмі, якія ўжо доўга і сябравалі, і ваявалі з суседнімі плямёнамі. Да таго ж аб Літве ўжо ішла добрая слава.
Тым жа вечарам па ўсёй краіне быў пір. Упершыню так дружна гулялі розныя народы разам.
Але адная вестка засмуціла манаха: Жамойць не прыняла Міндоўга, а значыць, не прыняла і яго, Аляксандра.
Зноў прайшлі гады. Каля рускай вёскі з’явіліся яцвягі. Спачатку прыходзілі насцярожана, але манах пачаў размаўляць з імі — спачатку на мяшанай мове, а потым усё лягчэй. І яцвягі хутка прынялі хрысціянства, хрысціліся разам з дзецьмі. Дапамога ад вёскі да вёскі стала звыклай: калі ў славян не ўраджала, балты прыходзілі на дапамогу — і наадварот. Калі на яцвягаў набягалі крыжакі, славяне хутка бралі зброю і станавіліся побач. Пасля такіх адбіццяў мячаносцы ўцякалі хутка.
Гэтая сіла, якая нараджалася на гэтых землях, турбавала ордэн. Яе трэба было разбіць, паставіць на калені.
Гучалі трубы. На дварэ быў 1260 год. Манах, ужо вельмі стары, падняўся з падлогі і спытаў, што здарылася.
— Жамойты адбілі навалу крыжакоў! — адказалі яму.
Стары паглядзеў у неба і зарыдаў ад радасці. Гэта было найвялікшае шчасце для яго.
У тыя часы ў яго ўжо падрасталі дзеці: тры сыны і маленькая дачка. Старэйшы сын пайшоў служыць у Наваградак і абараняў яго з мячом у руцэ.
Але час не стаяў на месцы. Міндоўга забілі. На краіну прыйшоў цяжкі час. Доўмант, які ўзняў руку на караля, уцёк у Пскоў. Войшалк, сын Міндоўга, які жыў у манастыры, вярнуўся, каб узяць уладу.
Менавіта ў гэты час крыжакі зноў пачалі паход на землі Аляксандра. Яны захапілі старога манаха, абвінавацілі ў ерасі і замуравалі ў новым храме, які пачалі будаваць на старым капішчы гэтай зямлі.
Старэйшы сын, пачуўшы пра бацькаву смерць, не стаў плакаць перад людзьмі. Ён сабраў тых, хто памятаў Аляксандраву ласку, хто хрысціўся ад ягоных рук, хто еў з ім хлеб у тую першую вясну. І сказаў ім:
— Крыжакі забралі майго бацьку, але веру ягоную не забяруць. Бо ён насіў яе ў сабе, а не ў мурах.
І пайшлі яны на ордэн. Не вялікім войскам — малымі атрадамі. Але кожны ведаў: за імі бацькаў крыж, у іх — ягонае слова.
Мікола Багадзяж, які трымаў зброю побач з сынам Аляксандра, перад смерцю шапнуў:
— Вялікі віцязь ваш галоўны вораг памёр. Помста не ў тым, каб забіць, а ў тым, каб не забыць.
Сын Аляксандра кіўнуў, прыціснуў руку да грудзей і адказаў:
— Дзякую, панове. Гэтая ноч — за бацьку. А заўтра — за зямлю.
Праз тыдзень Усевалад (так звалі старэйшага сына) лёг і заснуў навекі — як той, хто зрабіў усё, што мог. Але не спыняўся ягоны род.
Ягоныя сыны змужнелі. Яны ратавалі зямлю Літоўскую не як слугі, а як гаспадары. Адзін з родаў Аляксандра ўзяў сабе герб — крыж і дзве кветкі, такія самыя, якія калісьці стары манах паставіў на новай зямлі. І пачалі сябе называць Аляксандраўскімі.
Ішлі гады. Род іхні магутнеў. Калі прыйшоў Давыд Гарадзенскі па дапамогу, яны прынялі яго, як брата. Бо памяталі: калі трэба, балты і славяне станавіліся адным плячом.
Калі ж крыжакі ізноў наляцелі, Багадзей Аляксандраўскі стаў побач з Давыдам. Ратавалі зямлю. Ды пад Гародняй шабля ўвайшла яму ў грудзі — ззаду, здрадна. Ён упаў, але замак не ўзялі.
Пасля ягонай смерці меншы сын пайшоў у манахі, як калісьці Аляксандр. А старэйшы ўзяў шаблю — як бацька — і стаў князем на тых землях.
Так яно ішло: хто веру нёс — той не прападаў. А хто здраджваў — той сам сабе станавіўся магілай.
Але надыйшоў час, калі было падпісана Астроўскае пагадненне. Праз некалькі гадоў Вялікае Княства Літоўскае пацярпела цяжкае паражэнне на рацэ Ворксле. Там згінулі і Аляксандраўскія — разам з братамі.
Маці, якая на той час стала бабуляй для дзяцей загінулых воінаў, таксама памерла. А на вёску падаў цяжкі час: пажар знішчыў усю ежу на зіму і спаліў некалькі хат.
Дзяцей прытулілі суседзі. Але Рынгольт і Войшалк, якія былі аднаго ўзросту, адчувалі сябе чужынцамі. Калі ежы перастала хапаць на вялікую сям’ю, Рынгольт збег. Ён сказаў:
— Яны нас не любяць, як і мы іх. Навошта нам гэта? Наш бацька быў моцным воінам — згінуў у баі, трымаючы зброю. Чаму мы не можам так?
Войшалк толькі ківаў. Ён разумеў запал брата і баяўся, што калі той скажа нешта не тое, злоба можа перакінуцца і на яго.
Пасля цяжкай зімы Войшалк дапамагаў людзям будаваць, араць зямлю. Час ішоў, і ён пайшоў у літоўскае войска, дзе вылучаўся розумам: лёгка рашаў складаныя задачы, будаваў новыя сэнсы .
У 1409 годзе іхняя частка арміі прайшла да Бярэсця. Там сустрэліся браты. Рынгольт, якога прытулілі шляхціцы з Польскай зямлі, і Войшалк.
— Брат! — закрычаў Рынгольт. — А я думаў, што ты загінуў! — І я так пра цябе думаў, — адказаў Войшалк і спытаў: — Што тут такое? — А ты не ведаеш? Мы збіраем вялізнае войска, каб даць бой наплыву. Як яны сябе клічуць? Верныя... Ну, значыць, верныя. А яшчэ прыйдуць войскі татар — ад самога Джэлаладзіна, прывядзе іх Багардзін.
Ура! — кліча армія. — Гэта што, Вітаўт? — спытаў Войшалк.
У гэты момант перад імі ўзняўся голас князя:
— Вы — браты зямлі Літоўскай. Вы — ліцвіны. На вас паў цяжкі час. Немцы хочуць змесці нашу сяброўную Літву ў магілу, але мы іх скінем. Яны пытаюць нашых братоў з Жамойці.
А княства — і Літоўскае, і Рускае, і Жамойцкае — памятайце гэта!
Праз крыкі Вітаўта прагучала магутнае «Ура!»
Войскі рушылі да Грунвальда. Пачалася Вялікая вайна.
Магутныя ваяры ішлі як полем, так і лесам. Яны дзівіліся таму, што ім спатрэбілася абарона, дзівіліся, як Літва змагла аб'яднаць такія розныя народы — і магутныя, і старыя, як змагла прымірыць славян з балтамі.
Войскі прыйшлі да Грунвальда. Пайшоў магутны дождж, а следам за ім ўдарыла граза — неба разразалі маланкі, гром каціўся па зямлі, быццам сама зямля рыхтавалася да бітвы.
У бой,ліцьвіны!—крыкнуў Вітаўт.
Першымі пайшлі татары. На іхнія граматы абрынуўся адзін залп хмары і дажджу — і татары папаліся ў капканы ордэнцаў. Хто змог, пачаў уставаць і біць ворага. Але праз згусткі дыму ліцьвіны ўбачылі іхніх коней.
— Вон яны якія, сыны Бога! — крыкнуў нейкі ліцьвін.
Тады Вітаўт зняў свае сілы і павёў у атаку. Браты зноў адышлі адзін ад аднаго. Войшалк збіваў з каней гэтых рыцараў, але нічога не атрымлівалася, а крыжакі ішлі наперад і ішлі — нібы нічога не бачачы.
Тады войскі Вітаўта пачалі адступаць. Але Войшалк з мсціслаўскім палком падышоў да палякаў у ракавую часіну, узяўшы ўдары на сябе, пакуль Вітаўт збіраў сілы.
Браты зноў сустрэліся — тым сталі магутней. Палякі таксама, як толькі ўбачылі дапамогу, змужнелі.
Гінула вельмі шмат людзей. Але гэта не казала пра тое, што трэба адступаць. Наадварот — гэта азначала помсту да апошняга салдата, пакуль вораг не пабяжыць.
— Брат! — крычыць Рынгольт.
Войшалку адсеклі меч, і ён упаў пад каней. Тады Рынгольт пачаў моцна біцца да яго, а той, як адораны Богам, выжаў і пачаў рубіць нямецкіх коней.
У той жа момант на дапамогу скача Вітаўт з татарамі і ліцьвінамі. Ён увайшоў у бітву, і праз час — магутны час — Багардзін ўбіў Ульрыха фон Юнінгена, а потым і большая частка камандавання пападала ў зямлю.
Тады палкі пачалі ўцякаць, а браты з астатняй арміяй адправіліся ў пагоню за імі.
Пасля бітвы віцязі вярнуліся да сваіх хат і жылі, як Літва і Польшча — але і са сваімі спрэчкамі.
Тлумачэнне
Чорная Русь — гістарычная вобласць у басейне верхняга Нёмана і яго прытокаў, вядомая з XIII стагоддзя. У розныя часы яе цэнтрамі былі Наваградак, Слонім, Ваўкавыск, Гародня. Назва, імаверна, паходзіць ад язычніцкіх свяцілішчаў або ад цёмных лясоў, што пакрывалі гэтыя землі. У XIII стагоддзі Чорная Русь увайшла ў склад Вялікага Княства Літоўскага.
Жамойць (Жамойція, Самогіція) — гістарычная вобласць на паўночным захадзе сучаснай Літвы. У XIII–XIV стагоддзях жамойты доўга супраціўляліся крыжакам Тэўтонскага ордэна і доўгі час заставаліся язычнікамі. Міндоўг далучыў частку Жамойці да Вялікага Княства Літоўскага, але поўнае хрысціянства тут усталявалася толькі ў канцы XIV — пачатку XV стагоддзя.
Міндоўг (каля 1195–1263) — першы вялікі князь Літоўскі, заснавальнік Вялікага Княства Літоўскага. У 1251 годзе прыняў хрысціянства, а ў 1253 годзе быў каранаваны як кароль Літвы. Загінуў у выніку змовы. Пасля яго смерці ў краіне пачалася барацьба за ўладу.
Войшалк (каля 1223–1267) — сын Міндоўга, князь наваградскі. Некаторы час быў манахам, затым вярнуўся да ўлады і стаў вялікім князем Літоўскім. Вёў барацьбу супраць крыжакоў і далучыў да ВКЛ новыя землі.
Давыд Гарадзенскі (каля 1280–1326) — выдатны ваявода і дыпламат Вялікага Княства Літоўскага, кашталян Гародні. Адзін з самых таленавітых палкаводцаў свайго часу. Загінуў у баі з крыжакамі пад Ізборскам.
Крыжакі (Тэўтонскі ордэн) — нямецкі каталіцкі ваенна-манаскі ордэн, заснаваны ў канцы XII стагоддзя ў Палесціне. З XIII стагоддзя вёў агрэсіўную палітыку супраць балцкіх народаў і Вялікага Княства Літоўскага. Пасля паражэння ў Грунвальдскай бітве (1410) паступова страціў магутнасць.
Астроўскае пагадненне (1392) — пагадненне паміж вялікім князем літоўскім Ягайлам і яго стрыечным братам Вітаўтам, паводле якога Вітаўт стаў вялікім князем літоўскім, а Ягайла захаваў тытул вярхоўнага князя. Гэта было не паражэнне, а кампраміс, які ўмацаваў ВКЛ.
Бітва на Ворксле (1399) — буйная бітва паміж войскамі Вітаўта і татарскімі войскамі хана Цімур-Кутлуга і эміра Едыгея. Войска ВКЛ пацярпела цяжкае паражэнне. Гэта была адна з самых буйных няўдач Вітаўта.
Грунвальдская бітва (15 ліпеня 1410) — адна з найбуйнейшых бітваў сярэднявечнай Еўропы. Аб'яднаныя войскі Вялікага Княства Літоўскага і Польскага Каралеўства разбілі войскі Тэўтонскага ордэна. У бітве ўдзельнічалі таксама татарскія атрады, чашскія і мараўскія атрады, а таксама прадстаўнікі многіх іншых народаў. Перамога пад Грунвальдам спыніла экспансію Ордэна на ўсход і змяніла баланс сіл у Цэнтральнай Еўропе.
Вітаўт (каля 1350–1430) — вялікі князь літоўскі з 1392 года. Адзін з самых магутных і ўплывовых кіраўнікоў сваёй эпохі. Праводзіў актыўную знешнюю палітыку, умацоўваў ВКЛ, імкнуўся да аб'яднання земляў. Пры ім ВКЛ дасягнула найбольшай магутнасці.
Татары ў ВКЛ — татарскія атрады з'явіліся на землях ВКЛ яшчэ ў XIV стагоддзі. Яны служылі ў войску Вітаўта і ўдзельнічалі ў шматлікіх бітвах, у тым ліку ў Грунвальдскай. Татары карысталіся пэўнай аўтаноміяй і свабодай веравызнання.
Яцвягі — балцкае племя, якое жыло на тэрыторыі сучаснай Гродзеншчыны і Падляшша. У XIII–XIV стагоддзях яцвягі паступова былі асіміляваныя і ўвайшлі ў склад ВКЛ. Частка з іх прыняла хрысціянства.
Крывічы — усходнеславянскае племя, якое жыло на тэрыторыі сучаснай Беларусі. Крывічы былі адным з асноўных этнічных кампанентаў фарміравання беларускага народа.
Балты і славяне — на тэрыторыі ВКЛ стагоддзямі суіснавалі балцкія і славянскія плямёны. Іх узаемадзеянне было складаным: былі і войны, і саюзы. Паступова яны ўтварылі адзіную палітычную нацыю — ліцвінаў.
Ліцвіны — гістарычная назва жыхароў Вялікага Княства Літоўскага, якая аб'ядноўвала прадстаўнікоў розных народаў і веравызнанняў. Тэрмін ужываўся да ўтварэння сучасных нацый.
Гэты твор — мастацкі. Род Аляксандраўскіх я выдумаў. Але ўсе гістарычныя падзеі, імёны і месцы — сапраўдныя: Чорная Русь, Жамойць, Міндоўг, Войшалк, Давыд Гарадзенскі, Грунвальд.
Я хацеў паказаць праз лёс аднаго роду тое, што адбывалася з цэлай зямлёй. Калі пасля чытання вам захацелася даведацца больш пра Вялікае Княства Літоўскае — значыць, я напісаў гэта нездарма.
(Не ўсе гады ў творы апісаны падрабязна. Паміж Давыдам Гарадзенскім і 1409 годам прайшло некалькі пакаленняў. Гэта свядомы пропуск — каб засяродзіцца на галоўным.)
Адказ і пытанне
Гэты твор — пра тых, хто шукае. Кожны з іх шукае па-свойму: адзін — адказ на адно пытанне, другі — сэнс ва ўсім, у што верыць. Але абодва яны губляюць сябе, таму што не заўважаюць галоўнага.
Першы — хлопец, які жыў на плячах у бацькі, прывык да ўлады і бязнаказнасці. Але яго злачынствам прыйшоў канец. Ён сустрэў Смерць, якая дала яму час на адно пытанне. Ён думаў, што мусіць спытаць пра нешта велічнае, але не заўважыў, што адказ ужо быў перад ім.
Другі — чалавек, які не верыў ні ў што. Ён лічыў сябе разумнейшым за ўсіх і адмаўляў любую веру. Але калі яго спыталі пра мову, на якой ён гаворыць, ён зразумеў, што яго адмаўленне само стала ягонай верой.
Гэтыя дзве гісторыі — пра людзей, якія страцілі сябе ў пошуку праўды. Бо самая цяжкая праўда — не тая, якую ты не ведаеш, а тая, якую ты не заўважаеш.
1. Што такое мараль?
Мараль (ад лац. moralitas, тэрмін уведзены Цыцэронам) — гэта сістэма нормаў і каштоўнасцей, якія рэгулююць паводзіны чалавека. Яна адрознівае дабро ад зла, правільнае ад няправільнага. Але ці існуе яна сама па сабе? Філасофія адказвае: не, яна не з’яўляецца аб’ектыўнай рэальнасцю, падобнай да законаў фізікі. Яна заўсёды прывязана да кантэксту — гістарычнага, культурнага, рэлігійнага.
2. Ці залежыць мараль ад Бога?
Згодна з класічным тэістычным поглядам, мараль мае сваю крыніцу ў Богу. Як заўважыў Вальтэр: «Калі б Бога не было, яго варта было б выдумаць». Бог выступае як абсалютны суддзя, які не мае асабістых інтарэсаў. Калі хрысціянства стала дзяржаўнай рэлігіяй Рымскай імперыі, яно прапанавала грамадству адзіную шкалу каштоўнасцей, якая выходзіла за межы чалавечага меркавання. Гэта стварыла падставу для маралі, якая не залежыць ад настрояў імператара ці натоўпу.
3. Калі мараль прыдуманая людзьмі?
Атэісты сцвярджаюць, што мараль з’яўляецца прадуктам чалавечай эвалюцыі і сацыяльнага дагавора. Але ўзнікае галоўнае пытанне: хто будзе суддзёй? Калі мараль суб’ектыўная, то кожны чалавек можа абгрунтаваць любы ўчынак. Гэта прыводзіць да маральнага рэлятывізму, дзе «добра» і «дрэнна» залежаць ад пункту гледжання. Такая пазіцыя мае слабыя месцы: яна не можа тлумачыць, чаму мы лічым некаторыя рэчы ўніверсальна дрэннымі, напрыклад, катаванні або забойства бязвінных.
4. Мараль і рэлігіі: канфлікт інтэрпрэтацый
У розных рэлігійных традыцыях маральныя нормы могуць адрознівацца. Для хрысціян забойства — грах, для некаторых іншых культур — гонар. Гэта паказвае, што мараль не з’яўляецца ўніверсальнай. Яна ўказвае на тое, што чалавечае ўспрыманне маралі заўсёды абмежаванае і скажонае.
5. Атэізм і мараль: незалежнасць ці падмена?
Атэісты могуць быць маральнымі, але яны стварылі сваю мараль — незалежную ад царквы, але не ад чалавека. Адкуль яна бярэ пачатак? Нават калі Бога не існуе фізічна, яго ідэя ўплывае на разуменне свету. Яна стала рухавіком духу і культуры. Ёсць тыя, хто бачыць гэтую ланцуговую рэакцыю — і выкарыстоўвае яе ў сваіх інтарэсах. Таму мараль суб’ектыўная, але ёсць імкненне знішчыць гэту суб’ектыўнасць, каб яна стала аб’ектыўнай праўдай.
6. Спроба разбурэння і сучасны выклік
Уяві, што атэіст даказаў, што Бога няма. Веруючы, паверыўшы яму, вырашае забіць свайго крыўдзіцеля. Хто тады будзе суддзёй? Атэіст можа сцвярджаць, што мараль прыдумана чалавекам, але гэта сучасны погляд на мінулае. У I стагоддзі мала хто думаў пра гуманізм, але амаль усе верылі ў Бога. Галоўнае — Бог меў сваіх прадстаўнікоў на зямлі: імператараў, папу рымскага, якія пабудавалі сваю ўладу на гэтай веры. Гэта паказвае, што мараль не проста «існуе» — яна ствараецца і падтрымліваецца ўладай.
«Сучасныя філосафы, як Майкл Бэзінгер і Уільям Лейн Крэйг, паказваюць, што атэізм не з'яўляецца больш рацыянальным, чым вера. Яны сцвярджаюць, што адмова ад Бога не вырашае праблему маралі, а толькі пераносіць яе на чалавечы розум, які не можа быць аб'ектыўным суддзёй».
Я лічу, што мараль паходзіць ад Бога як ад крыніцы. Але Бог не дзейнічаў непасрэдна — Ён дзейнічаў праз людзей. Людзі, якія лічылі сябе Яго прадстаўнікамі, трактавалі Яго волю і перадавалі яе як закон. Яны верылі, што робяць правільна, і іх вера стала падмуркам для цэлых грамадстваў. Як ідэал Леніна жыве і ўплывае на людзей нават пасля яго фізічнай смерці — так ідэя Бога жыве праз тых, хто яе носіць. Гэта не робіць мараль менш рэальнай. Гэта робіць яе больш чалавечай, больш складанай і больш звязанай з гісторыяй.
Сучасная мараль — гэта галіна таго ж дрэва. Яна можа існаваць без прамога згадвання Бога, але калі цалкам адкінуць Бога, то судзіць стане няма каму. Большасць людзей сёння мае «накручаную» мараль — гэта паказвае яе свабоду, але не яе асобнасць.
Бо без каранёў няма дрэва. А карані — гэта не проста Бог. Гэта Бог, перададзены праз рукі людзей, якія верылі ў Яго і будавалі на гэтай веры сваё жыццё і свае законы.
«Трэба прызнаць, што не ўсё, што сказана "ад імя Бога", сапраўды з'яўляецца Яго словам. Людзі, якія трымалі ўладу, часта выкарыстоўвалі імя Бога як маску. Я магу апрануць маску грабіцеля і хадзіць па вуліцы — але гэта не робіць мяне грабіцелем. Так і чалавек, які кажа "так сказаў Бог", можа проста прыкрываць свае інтарэсы. Гэта не азначае, што Бога няма. Гэта азначае, што Мы павінны ўважліва чытаць не толькі тэксты, але і людзей, якія іх тлумачаць.»
«Мы забілі Бога. Мы забілі старую мараль, старыя страхі, старых гарантаў. Але мы не забілі тое галоўнае, што Ён даў нам: здольнасць быць людзьмі. Чалавечнасць не памерла. Яна засталася — цяпер толькі нашая адказнасць.» Бог не памёр. Ён сышоў з неба і пасяліўся ў людзях — не як улада, а як настаўнік. Ён навучыў нас адрозніваць дабро ад зла. І цяпер мы не паўтараем Яго словы — мы жывем Яго законам, які стаў часткай нас. Мы не сталі багамі. Мы сталі людзьмі, якія нясуць у сабе Яго свет.
«Ніцшэ сказаў, што Бог мёртвы. Але ён памыляўся. Бог не памёр — Ён змяніў аблічча. Ён сышоў з неба і пасяліўся ў людзях. Ужо не як страх і не як суддзя, а як іх уласнае сумленне, як іх свядомасць, як іх здольнасць выбіраць дабро і зло.
Мы не страцілі Бога — мы сталі Ім. І гэта не гордасць. Гэта адказнасць.»
Дзесяць хвілін на адно пытанне
Аднойчы ў бальніцу з цяжкай траўмай паступіў хлопец гадоў дваццаці. Ён трапіў у аварыю — дакладней, стварыў яе сам, перавысіўшы хуткасць. Ён уляцеў у другі легкавы аўтамабіль, вылецеў з дарогі і ўрэзаўся ў дрэва.
Кіроўца другога аўтамабіля памёр імгненна. Ён ехаў з сям’ёй. Яго жонка выжыла, але атрымала цяжкае раненне рукі. Медыкі сказалі, што гэта вылечваецца — гэта толькі пытанне часу.
Вернемся да Максіма. Таго самага хлопца, які цяпер ляжыць у бальніцы за свае ўчынкі. Як кажуць бабулі: «унукі плацяць за грахі дзядоў».
Хто ён?
Ён — сын багатага і ўплывовага палітыка. Той дазваляў свайму сыну ўсё, што той хацеў. А тых, хто перачыў яму ці яго сям’і, ён хутка прыбіраў з дарогі. Так яны і жылі да гэтага моманту.
У дождж да бальніцы пад’ехала найноўшая машына. З яе выйшаў салідны мужчына ў афіцыйным адзенні. Ён хуткім крокам уварваўся ў бальніцу і з крыкам накінуўся на лекараў:
— Працуйце! За што я вам плачу?!
Яны толькі хадзілі, а ён іх штурхаў. Яны нічога не маглі зрабіць — ён быў вышэйшы за іх. Яны нават не думалі пра тое, хто яны і што ў іх ёсць мэта. А ў бальніцы заўсёды ёсць мэта: у кагосьці — хвароба, у кагосьці — заданне яе вылечыць.
Бацька хлопца ледзь не ўварваўся ў аперацыйную, але яго ўжо не пусцілі.
Што датычыцца самога Максіма…
Дождж усё ўзмацняўся. Ён біў па вокнах, ствараючы адчуванне пульсу — удар за ўдарам.
Хлопец ляжыць без прытомнасці.
Палата, у якой ён знаходзіцца, старая. Сцены фарбавалі чатыры гады таму, але фарбу зэканомілі, так што здаецца, быццам іх наогул не фарбавалі. Апараты такія ж старыя, як і сцены. Адзін з іх новы, хоць у мінулым годзе на новае абсталяванне выдзялялі велізарныя грошы.
Здаецца, дух Максіма аддзяліўся ад цела.
Ён расплюшчыў вочы:
— Дзе я?
— Што гэта? — пачулася з цёмнага кута.
— Хто тут?
Голас данёсся зноў, ужо з іншага кута.
Хлопец жахаўся. Ён паспрабаваў схавацца, але як толькі ўстаў — праваліўся на падлогу. Дождж біў і біў у акно.
Ён нервова зірнуў у акно, а калі абярнуўся — перад ім стаяў дзед. У цёмнай паношанай шынялі, з усмешкай на твары.
— Хто ты? — нахабна спытаў Максім.
Дзед толькі ўсміхнуўся. Ён дастаў старыя пясочныя гадзіннікі — большыя за звычайныя. Пясок у іх падаў павольней, лічачы не секунды, а нешта іншае. Але Максім гэтага не заўважыў.
Дзед, увесь у маршчынах, сівы, падобны да манаха XIV стагоддзя, але не гарбаты, прамовіў некалькі слоў:
— Кожнай душы даецца шанец даведацца больш пра сваё жыццё. Калі хочаш — можаш і ты. У цябе дзесяць хвілін, каб прыдумаць і сказаць.
— Ага, хто ты такі? — нервова крыкнуў Максім і паспрабаваў схапіць са стала аперацыйны нож, каб кінуць у яго. Але рука прайшла праз стол, і нож упаў за яго. Тады ён паспрабаваў выбегчы, але наткнуўся на нябачную сцяну.
Ён не разумеў, хто перад ім: Бог, Смерць ці, можа, Д’ябал? Пытанні не давалі адказаў.
Дзед толькі ўсміхаўся. І ўсмешка была не нацягнутай — здавалася, што тое, што адбываецца, дастаўляла яму задавальненне.
Максім пачаў думаць. Што яму сказаць? Што спытаць?
Як толькі яго парыў астыў, ён пачаў думаць, што ж яму сказаць. Спачатку прыйшла думка пра вечнасць.
Ён перабіраў усё, што лічыў сапраўды каштоўным:
Дзеля чаго жыццё? У чым мой сэнс? Хто ты?
Гэтыя пытанні праносіліся ў галаве, але не падыходзілі. Ён не мог выбраць адно. Потым падумаў: А навошта мне гэта? Які мне з гэтага сэнс?
— Я ж нікому не змагу гэта расказаць, — пранеслася ўголас.
Стары толькі паківаў галавой — замест таго, каб сказаць інакш — і бліснуў вачыма. Хлопец адчуў прыток сіл і спытаў:
— Дык навошта яны, калі я мёртвы?
Стары адказаў:
— Пасля смерці чалавек атрымлівае шанец нарадзіцца зноў. І, зыходзячы з твайго пытання, мы вырашаем яго лёс.
Максім акамянеў. Ён пачаў думаць далей. Час ішоў. Ён хваляваўся. Калі б ён быў жывы, пот ужо сцякаў бы з яго, але там, дзе ён быў, яго не было. Замест сэрцабіцця ён чуў гадзіннік.
Ён пачаў успамінаць сваё жыццё.
Першым ён успомніў, як чыніў зло. Ён не задаваўся пытаннем, чым яны гэта заслужылі. Ён думаў: так і трэба, усё па заслугах.
Ён успомніў, як зламаў пальца хлопчыку ў лагеры толькі за тое, што той быў бедны. Яго бацька ўспрыняў гэта як нармальнае:
— Ты зрабіў усё правільна. Той, хто не зарабіў, не мае правоў.
Гэтыя словы гучалі як лекцыя пра шавінізм. Ён не плакаў. Ён успамінаў і смяяўся. І дзед таксама падсмешваўся — быццам быў люстэркам гэтага хлопца.
Максім убачыў усё сваё жыццё перад вачыма. Упершыню ён не жыў, а ўспамінаў, думаў, разважаў пра нешта іншае, акрамя сваіх патрэбаў. Гэта прывяло старца ў неўразуменне. Ён быў абураны ўсім, што адбывалася: яго думкамі, яго ўчынкамі.
Тым часам цела Максіма выносілі як мёртвае.
Калі доктар сказаў, што ён мёртвы, бацька ад жаху ўпаў на калені і пачаў прасіць Бога вярнуць яго.
— Тата! Папачка! — закрычаў Максім.
Ён не разумеў, што гэта, як гэта, але свой шанец ён не хацеў выкарыстоўваць. Ён думаў яшчэ пра сваё жыццё. Успомніў, як у школе здзекаваўся над тымі, каго лічыў слабейшымі. Як краў і не быў пакараны. Як гуляў і прыніжаў усіх. Ніводнага прамяня святла.
Усё гэта стварала для Дзеда не страшную, а смешную атмасферу. Ён не думаў, не ведаў — ён проста чытаў яго жыццё далей.
Пытанні не пакідалі яго:
— Чаму я чалавек, а не жывёла?
У галаву лез усялякі брыд. Было нават пытанне:
— А чаму я наогул павінен яго задаваць?
Але, гледзячы на гадзіннік, які ўсё ішоў, ён думаў, што часу яшчэ шмат, і працягваў думаць.
Пакуль Максім думаў, час спыніўся. І ў гэтай цішыні варта зірнуць на таго, хто стаяў перад ім.
Стары.
Ён не проста з’явіўся. Ён заўсёды з’яўляецца. У розны час, у розных месцах, да розных людзей — ад маленькіх дзяцей, якія яшчэ не ведаюць страху, да тых, каго свет называе маньякамі. І заўсёды з усмешкай. Не злоснай, не салодкай. Простай, як сама звычка быць побач.
Ён не суддзя. Ён не карнік. Ён — той, хто дае шанец. Але ён ніколі не падказвае. Бо шанец — гэта не падарунак. Гэта выпрабаванне.
Яго адзенне — старое, паношанае, такое, быццам яго ў ім хавалі. Яно трымаецца на ім, як другая скура, і не здымаецца. Яно помніць вецер, пыл і сотні гадзін, праведзеных у чаканні. А вочы… у іх можна прачытаць будучыню. Не аднаго чалавека — любога. Ён не паказвае таго, што людзі хочуць бачыць. Ён паказвае рэальнасць — без прыкрас, без хлусні. Гэта адно з самых рэдкіх з’яў: аб’ектыўная рэальнасць чалавека, убачаная з боку.
Рукі яго — худыя, з доўгімі пазногцямі, якія, здаецца, ніколі не раслі, а былі такімі заўсёды. Рот — з жоўтымі зубамі і цёмнай поласцю, дзе хаваецца кожнае слова, сказанае ім. Галава сівая, як попел, які не астывае. А на грудзях, пад адзеннем, ён хавае кнігу. Яе ён ніколі не адкрывае. Але яна заўсёды з ім.
Калі ён гаворыць, голас яго нагадвае бацюшку з царквы — вельмі старога, за восемдзесят. Ён гучыць спакойна, але кожнае слова кладзецца ў душу, як камень у ваду. Кругі разыходзяцца надоўга.
Ён валодае сілай. Ён можа ўмяшацца ў рэальнасць, але робіць гэта толькі тады, калі прыходзіць загад. Ён не кіруе, ён не ўладарыць. Ён выконвае. І ён верны сваёй веры — таму, кім быў, чым стаў і навошта прыходзіць.
Ці быў ён чалавекам? Ці існуе ён насамрэч?
Гэтага не даведаецца ніхто. А калі і даведаецца — не на доўга.
Вернемся да нашага героя.
Ён працягваў думаць. Яго свядомасць знаходзілася ў стане, які не дазваляў задаваць пытанні так, як трэба. Яму хацелася адказу — ён імкнуўся да гэтага. Але адказ мог быць толькі адзін, як і пытанне.
І ў наступны момант ён пачуў плач.
Яго хавалі.
Час выходзіў. Але гадзіннік ішоў усё гэтак жа павольна, ствараючы ілюзію, быццам часу яшчэ шмат.
— Мяне што, хаваюць? — выкрыкнуў ён.
Адказу не было.
Ён разрыдаўся. Спрабаваў плакаць, але слёзы не ішлі. Усё, што ён мог, — адчуваць холад гэтага пакоя.
Ён працягваў думаць.
— Хто я? Дух ці чалавек?
— Куды я траплю? У рай ці ў пекла?
Яму было ўсё роўна, што было сказана раней. Пытанні набягалі адно за адным, без логікі, без парадку. Ён адначасова адчуваў і добрае, і дрэннае. Яму хацелася ў штосьці верыць, хоць усё было страчана.
Упершыню ў жыцці ён застаўся сам са сваімі думкамі. І гэта было жахліва.
— Можа, варта дамовіцца з гэтым дзедам? — пранеслася ў галаве. — Бачна, бедны ён.
Хлопец настолькі не ўсведамляў, хто перад ім і што адбываецца, што прыходзіў да самых недарэчных крайнасцяў.
Ён упаў перад старцам на калені і пачаў маліць:
— Памілуй мяне, дзеду! Бог, памілуй! Ці хто вы там... памілуйце!
Дзед і далей трымаў усмешку, адлюстроўваючы вачыма, як люстэркам, яго ўчынкі.
Парень стоміўся. Ён больш не мог трываць. Ён нічога не разумеў.
Ён зірнуў у левы бок старца і ўбачыў карціну: як ён сам стаў ахвярай. Нехта пнуў яго ў грудзі.
— Гэй, пучавокі! Колькі бацькі яшчэ будуць табе даваць ежу? Нам есці хочацца!
— Што ты робіш без рук? Ты нічога не зможаш! — і пнуў яго ў грудзі.
Ён адчуваў гэта і фізічна, і духоўна.
— Гэта няправільна! Я павінен усіх крыўдзіць! Чаму яны гэта робяць? Мая справа — не іх!
Тое, што трэба было зразумець, ён не зразумеў.
Ён пачаў біцца галавой аб зямлю, каб выйсці адтуль. І гэта атрымалася — ён адчуў моцны боль і вярнуўся ў пакой.
Потым дзед паказаў яму будучыню, калі б ён не памёр.
Максім уважліва ўглядаўся ў вочы старца.
Першым ён убачыў, як людзі накладаюць арышт на яго бацьку, забіраюць маёмасць. Сын жа, уперты, жыве далей. Ён думае пайсці туды ж, куды і бацька, але калі бацька вучыўся, то ён не ведаў нічога. І, ведаючы свайго паскуднага бацьку, яго выкінулі адразу. Жыць было дзе, але плаціць няма чым. Ён уладкаваўся на будоўлю, дзе ўсе яго ненавідзелі за яго паскуднае ўзвышэнне. Быццам яго юнацкі максімалізм ніколі не сканчаецца.
Але доўга ён не пражыве. Адзін з самых вялікіх будаўнікоў аднойчы выпіў, не стрымаўся, накіраваў кулакі і разбіў твар парню. Той доўга аднаўляўся, але ніякіх выплат не атрымаў — гэта не было прапісана.
Потым ён пайшоў у дворнікі. Адзін і толькі адзін. Ён хадзіў па вуліцах, і яго больш не акружала ранейшая раскоша.
Ён пачаў размаўляць з катамі і сабакамі. Не ў сэнсе «ідзі, паеш». Ён станавіўся на калені і гаўкаў. А калі гэта быў кот — мяўкаў.
Тыя, хто гэта бачыў, глядзелі з неразуменнем, смяяліся, але ніхто не хацеў выклікаць псіхіятрычную брыгаду. Ён быў патрэбны ўсім як клоун, асабліва тым, побач з кім жыў.
Мужчыны і хлопцы заўсёды плявалі ў яго і рабілі выгляд, што яны нашмат лепшыя. І, мабыць, мелі рацыю. Але яму патрэбна была дапамога. Ён не быў псіхам — ён быў дурным і страціў сябе. Яму яшчэ можна было дапамагчы.
Праз некалькі месяцаў пасля першага «гаў» ён у навагоднюю ноч хадзіў па лесе і палохаў людзей. Адна кампанія вырашыла адсвяткаваць у лесе, убачыла яго і паведаміла ў адміністрацыю. Прыехалі органы адлову жывёл. Яны падумалі, што гэта такі вялікі воўк. Але калі зразумелі, што гэта чалавек, стала ясна — у яго адхіленні.
Яго адправілі ў бальніцу, дзе знайшлі хваробы, паставілі дыягназ і паклалі на пяць гадоў. Лепш яму не стала.
Праз пару дзён пасля вызвалення яго бацька памёр у турме — яго забілі сукамернікі.
Максім не вытрымаў і кінуўся з вышыні.
І тады Смерць задала пытанне:
— Ты хочаш памерці цяпер ці жыць так?
Ён не адказаў.
— А што будзе з маім бацькам, калі я памру зараз? — задаў ён упершыню пытанне пра кагосьці іншага.
Але Смерць і на гэта не адказала.
Ён падумаў, што рашэнне за ім, і пачаў перабіраць варыянты.
Ён зразумеў: бацьку лепш не стане. Не будзе ні вяртання, ні цуду. Гэтае ўсведамленне ўдарыла яго мацней за любы ўдар, які ён калі-небудзь атрымліваў.
Ён пачаў крычаць на старца.
Упершыню ён быў без улады. Ён не мог кіраваць, не мог пагражаць, не мог купіць. Ён стаяў перад тым, хто не баяўся яго. І ў гэты момант ён навучыўся сабе — храбусценне ўласных суставаў, слёзы, якія не маглі выліцца, жальба, што разбівалася аб цішыню.
Ён амаль ляжаў у зямлі, калі зверху ўпала нешта. Ён мільгнуў вачыма і ўбачыў гадзіннік. Той самы, стары, пясочны. І тады ён заўважыў тое, што не заўважаў раней: пясок падаў не як хвіліны. Ён падаў інакш.
— Чаму гадзіннік ідзе не як хвіліны? — выгукнуў ён.
Ён задаў пытанне. Ён зразумеў гэта імгненна — яшчэ да таго, як скончыў гаварыць. Ён зрабіў тое, чаго хацеў увесь гэты час: ён задаў пытанне.
Але адказу не было. Наогул нічога. Толькі цішыня, якая была цяжэйшая за любыя словы.
Ён не паспеў зразумець, што адбылося. Стары ўсміхнуўся — не злосна, не радасна, а так, быццам ён чакаў гэтага моманту. Ён прыгарнуў кнігу да сябе, і ўсё скончылася.
Душа хлопца застыла ў старонках. Яна больш не належала яму.
Усё пацямнела.
Гэты твор не пра адказ. Ён пра тое, якім цябе робіць жаданне думаць. Ён пра тое, што чалавек можа перастаць быць сабой, калі ў яго з’явіцца тое, што нельга адняць — жаданне думаць. Але не ўсе могуць думаць без адказу. Пытанні бываюць суб’ектыўнымі, але часта іх выдаюць за аб’ектыўныя.
Ён не дачакаўся адказу не таму, што час скончыўся. А таму, што яго наогул не было. Час быў іншы — ён даваў яго не для таго, каб спытаць, а для таго, каб зразумець, што пытанне ўжо было зададзенае. І адказ ужо быў атрыманы. Але ён не зразумеў гэтага.
І гэта — галоўная трагедыя.
Ён шукаў адказы там, дзе іх не магло быць, і не заўважыў таго, што ляжала перад ім. Ён думаў, што пытанне — гэта інструмент, але насамрэч інструментам было яго ўласнае жыццё. Кожны яго ўчынак, кожнае слова, кожная ахвяра — усё гэта было адказам, які ён не змог прачытаць.
І калі ён нарэшце задаў тое самае пытанне, адказу ўжо не было — не таму, што час скончыўся, а таму, што адказ ужо гучаў. Ён гучаў у тым, як ён жыў, у тым, каго ён пакрыўдзіў, у тым, хто яго аплакваў. Але ён не пачуў.
Бо самы складаны адказ — гэта той, які ты ўжо атрымаў, але не зразумеў.
Чалавек без веры
Чалавек без веры
У далёкай вёсцы нарадзіўся хлопец. З ранніх гадоў ён лічыў сябе геніем. Ён стараўся знайсці ва ўсім логіку.
— Чаму ты верыш у Бога? — пытаў ён у суседзяў. — Чаму ты верыш у зоркі? А ў статуэткі?
Ён не верыў ні ў што. Любую веру ён лічыў абсурдам для глупых.
Яго маці кожны дзень стаяла на каленях і малілася небу, каб дало хлеба. Ён падышоў і выліў на яе вядро вады.
— Вось твае богі, — сказаў ён. — Узрадаваліся.
Вучоба давалася яму лёгка. Ён паступіў на фізіка-матэматычны факультэт і думаў, што там сустрэне такіх жа, як ён. Але нават яго прафесар аказаўся веруючым. Ён скончыў вучобу з цяжкасцю — з-за сваёй нянавісці да ўсяго, у што верылі іншыя.
Аднойчы ў кавярні да яго падышла дзяўчына:
— Колькі часу?
Ён павярнуўся да яе:
— Я не веру ў каханне. Ідзі знайдзі каго-небудзь іншага.
Яна пакруціла пальцам ля скроні і пайшла.
Так ён і жыў. Хадзіў па плошчах, прамаўляў прамовы. Спачатку ён думаў стаць камуністам — яны ж не вераць ні ў што, акрамя навукі. Але потым зразумеў: у іх Ленін — як бог у маўзалеі.
Ён застаўся ні з чым.
— Усе дурні, — казаў ён.
І вось наступіў дзень яго апошняй лекцыі. Да яго выйшаў стары. Калі ён зноў пачаў гаварыць пра тое, што вера — гэта апіум для маніпуляцыі масамі, стары крыкнуў:
— То бок твая вера ў адсутнасць веры — такі ж уплыў? Значыць, ты такі ж раб, як і мы?
— Не, — адказаў ён. — Я веру толькі ў матэрыяльнае.
— А мова, на якой ты гаворыш, — яна матэрыяльная?
Ён здаўся. Ён устаў і выйшаў. Больш яго ніхто не бачыў.
Гэты чалавек быў настолькі бязверным, што яго баяліся нават атэісты. Яны думалі: калі ты лічыш сябе разумнейшым за ўсіх, не дай сабе зайсці так далёка, каб думаць толькі пра гэта.
ЗМЕСТ
I. БАСНІ
Басні Сярпінскага .................. 2
• Басня пра Божую кароўку
• Два свіны
• Мурашка
• Бедны і багаты
• Трынаццаць братоў
• Крот Франок
• Два барана
II. РАСКАЗЫ
Веруючая бабуля .................... 11
III. ГІСТАРЫЧНЫЯ ТВОРЫ
Аляксандраўскія продкі ............. 15
IV. ФІЛАСОФІЯ
Адказ і пытанне .................... 21
на русском
Уважаемый читатель!
Это мой сборник. В него вошли разные произведения — как басни, так и простые рассказы. Через белорусский язык и культуру я хочу прикоснуться к разным проблемам современности: сначала их показать, а уже потом сделать вывод.
Желаю каждому из вас приятного чтения.
(М. Д. Серпинский)
Басни Серпинского
Вступление
Эти басни родились не из желания поучать. Они появились из размышлений, которые длились долгие вечера, из попыток понять, почему люди делают то, что делают, и почему мир выглядит именно так, а не иначе.
Каждая из этих историй — это попытка посмотреть на вещи под другим углом. Здесь есть жучки, которые верят в божьих коровок, и есть те, кто сомневается. Есть богатые, которые беднеют из-за статуса, и бедные, которые сохраняют себя. Есть те, кто учится, и те, кто смеётся над учеником, а потом теряют слово.
Это не о том, чтобы сказать, «как надо». Это о том, чтобы спросить: «А почему мы так делаем?»
Не ждите от этих басен прямых ответов. Они скорее похожи на зеркала, в которых каждый может увидеть своё отражение. Если хотя бы одна из них заставит вас задуматься — значит, они написаны не зря.
Басня о Божьей коровке
Однажды летом, когда воздух плавился от жары, встретились на поляне два жучка. Один был шустрый и всё куда-то бежал, другой — медленный, любил сидеть на травинке и наблюдать. И начали они говорить о Божьей коровке, что жила на высоком листе.
Первый сказал: — Она от Бога. Она нас спасёт.
Второй усмехнулся: — С чего ты взял? Она просто жучок, как и мы.
— Как ты смеешь! — обиделся первый. — Её назвали Божьей, значит, она от Бога.
— А кто её так назвал? — спросил второй. — И за что?
— Меня так научили, и я верю, — ответил первый.
— Может, она самозванка?
Первый не сдержался: — Она — создание Божье! Она сильнее всех!
В этот момент с высокого листа спустилась сама Божья коровка. Она была яркой, круглой, с чёрными точками и выглядела величественно.
Она обратилась к жучкам: — Жучки мои милые, принесите мне поесть.
Первый сразу же бросился выполнять, а второй посмотрел, покачал головой и пошёл жить своей жизнью.
Первый жучок кормил её, поил, построил для неё домик. А Божья коровка обленилась и сама поверила, что она действительно богиня.
Однажды подул сильный ветер. Второй жучок спрятался в своём домике. А первый прибежал к Божьей коровке и с надеждой попросил: — Великодушная, спрячь меня!
Она взглянула на него и холодно ответила: — Почему я должна тебя спасать? Ты кто такой?
Он не успел сказать ни слова. Она пнула его лапкой, как неживой камень. Он отлетел и застыл на холодной земле, корчась от боли и не понимая, почему это случилось с ним.
Назавтра второй жучок нашёл его. — Зачем ты пожертвовал собой ради той, кто даже не заметила твоей жертвы? — спросил он.
Первый не ответил. Он смотрел в небо, всё ещё надеясь, что его увидят.
А Божья коровка, сидя на своём листе, промолвила: — Он выполнил миссию значительно высшую… Ему не было дано понять это.
И она осталась одна.
Эта басня — о том, как легко поверить в величие того, кто просто занимает высокое положение. И как трудно признать, что твоя вера была ошибочной. Первый жучок сделал из Божьей коровки кумира, хотя она ничего не сделала, чтобы заслужить это. А второй жучок решил жить своим умом. История напоминает: не нужно почитать тех, кто не почитает тебя.
Два свина
Жили-были два свина — Ян и Марфик. Они были свободные, как ветер, и бегали по двору, где им вздумается. Но была у них одна особенность: они любили мешать всем, кто пытался жить спокойно.
Они переворачивали миски с едой, когда соседи садились ужинать. Они вырывали цветы с клумб, которые с такой любовью выращивали хозяева. Они хлопали воротами, когда кто-то пытался заснуть. Они делали так, что даже самые терпеливые начинали злиться.
Но Ян и Марфик только смеялись.
Они бегали и искали, кому бы ещё испортить настроение. Им было всё равно, кто перед ними — старый или малый, добрый или злой. Главное было — причинить неудобство.
Но настал день, когда все, кому они когда-либо делали зло, просто ушли. Кто-то спрятался, кто-то ушёл, а кто-то просто перестал обращать на них внимание.
Дворы опустели. Вокруг стало тихо.
Ян и Марфик остались одни. Им стало скучно. Они начали искать, кого бы ещё зацепить. Но рядом не было никого, кроме них самих.
Тогда Ян крикнул на Марфика. Марфик толкнул Яна. Они начали драться. Они кричали друг на друга. Они доказывали, кто из них хуже, кто больше успел навредить.
А потом они увидели, что натворили. Они переворачивали друг другу еду. Они вырывали друг у друга дом. Они делали то же самое, что делали другим — только теперь друг другу.
И в конце они остались в разрушенном загоне. Без еды. Без сил. Без того, кому можно было бы мешать.
Они смотрели друг на друга и понимали: они сделали себе хуже, чем всем, кого хотели обидеть.
Кто ищет, кому бы навредить, в конце концов навредит себе. Потому что когда вокруг тебя никого не остаётся — ты остаёшься сам со своим злом.
Муравей
Жил-был один муравей. Звали его Антон. Он не был самым сильным, не был самым быстрым и уж тем более не был самым богатым. Но было у него одно увлечение, которое не понимали другие — он любил цифры и формулы.
Пока другие муравьи таскали тяжёлые веточки и строили высокие муравейники, Антон сидел над листами и вычислял. Его считали чудаком. Над ним смеялись.
— Что ты там вычисляешь, Антон? — говорили они. — Лучше иди работать, как все.
Но Антон не слушал. Он учился, читал, пытался понять, как устроен мир. Он поступил в лучший муравьиный университет, выучил мудрёную математику — самую сложную науку, которую только знали муравьи.
А потом пришло время работать.
Его взяли в лабораторию, но платили мало. Он жил бедно. Его окружали те, кто был сильнее, богаче, кто не понимал, зачем ему всё это.
— Зачем тебе эти цифры? — насмехались над ним. — Ты же даже не можешь себе новый листок купить.
Но Антон молчал. Он работал. Он вычислял. Он искал.
И однажды, уже в конце жизни, когда силы его были на исходе, он нашёл. Он открыл новый закон, о котором никто до этого не догадывался.
Он написал об этом, но никто не обратил внимания. Он скончался в бедности, не дождавшись признания.
Но через несколько лет его записи нашли. Их изучили, проверили, а потом поразились. Это был закон, который менял всё.
Имя Антона начали называть. Его ставили в один ряд с великими муравьями прошлого. Его записи стали основой новой науки.
Те, кто когда-то смеялся над ним, уже не могли догнать его. Потому что он вошёл в историю. А они — просто прошли мимо.
Не тот богат, кто имеет много, а тот, кто оставляет после себя нечто, что переживёт его. И иногда самые великие открытия рождаются в самых бедных хатках.
Бедный и богатый
Однажды в дождь, когда капли били по земле, как мелкие пули, встретились два паука.
Один сидел под навесом на сухой лавке. Он был гладкий, блестящий, с толстым брюшком и важным видом. Он держался так, будто вся эта лавка и весь этот навес принадлежали ему.
Другой паук вышел из автобуса. Он был мокрый, худой, с потрёпанной сумкой. Его лапки дрожали от холода. Он увидел лавку, где можно было спрятаться от дождя, и поспешно направился к ней.
Но тот, что сидел на лавке, не дал ему даже приблизиться.
— Вон! — сказал он, оттолкнув бедного паука ногой. — Это моё место.
Мокрый паук упал в лужу. Он поднялся, обтёрся и тихо спросил: — Почему ты так со мной?
— Я могу себе это позволить, — ответил богатый паук. — У меня есть статус. У меня есть деньги. Я могу купить эту лавку, если захочу.
— А у тебя есть семья? — спросил бедный паук.
— Нет.
— А образование?
— Нет.
— А что у тебя есть?
— Долги, — ответил тот с гордостью. — Много долгов. Я богат на этот момент.
Бедный паук посмотрел на него, вздохнул и пошёл дальше, в дождь.
Время шло. Дождь кончился. Настали другие дни.
Через некоторое время все узнали правду о богатом пауке. Его долги стали неплатёжеспособными. Его статус рассыпался. Он потерял всё, что имел, — даже лавку, на которой сидел.
А бедный паук, который продолжал идти вперёд, не останавливаясь, построил себе дом, выучился и нашёл настоящих друзей.
Они встретились снова.
— Ты был прав, — тихо сказал богатый паук. — У меня не было ничего, кроме иллюзии.
— Ты имел долги, — ответил бедный паук. — И это был твой выбор.
Он повернулся и пошёл.
Настоящий достаток — не в долгах и статусе. А в том, что остаётся с тобой, когда дождь заканчивается.
Тринадцать братьев
Жила-была семья пауков. И было у них тринадцать сыновей — тринадцать братьев. И каждый из них был разный.
Один был умный. Другой — смелый. Третий — красивый. Один — глупый, другой — жестокий, третий — добрый, а четвёртый — злой. Был среди них и тот, кто влюблялся во всё, и тот, кто считал, что ничего не имеет смысла. Был ленивый, был заядлый, был много знающий. И был один, которого все считали идиотом.
Он не был умным, не был смелым, не был красивым. Он просто сидел и молчал, когда другие кричали. Он не спорил, когда другие доказывали друг другу, кто лучше. И поэтому его называли идиотом.
Однажды, когда папа ушёл на работу, а мать — искать воду, братья остались сами. И начали они спорить. Кто умнее. Кто сильнее. Кто был прав вчера, а кто сегодня. Они кричали, толкались, кидались вещами.
Все спорили, кроме того, кого они звали идиотом. Он сидел в углу и смотрел на небо. Он думал о своём. Он не хотел ни с кем бороться.
Когда вернулась мать, она увидела разрушение. Она начала успокаивать их. Она напоминала им, что они братья, что каждый из них имеет свои достоинства, что они должны держаться вместе.
Она говорила долго. А потом заметила грязную посуду. И увидела, что только один из братьев не мыл её — тот самый, которого они звали идиотом.
— Почему ты не помыл посуду, когда я просила? — спросила она.
Он поднял на неё глаза и тихо сказал: — Я мыл. Но они, когда спорили, перевернули её. И я начал мыть снова. А потом они снова перевернули. Я не успел дождаться, когда они закончат.
Мать посмотрела на него. Потом снова посмотрела на других братьев. Она вздохнула. Она не знала, что ему ответить.
Потому что тот, кого они считали идиотом, был единственным, кто не переставал пытаться.
Не тот глупый, кто не спорит. Тот глупый, кто не видит, что некоторые вещи стоят большего, чем спор.
Крот Франок
В одной далёкой стране, где жили кроты, правил мудрый король. У него была мудрая свита. Они вместе строили подземные города, рыли каналы, добывали камни и жили в согласии. Свита любила короля, а король — свой народ.
Но время идёт. Король умер.
На его место пришёл сын. Он был молодой, горячий, спешил. Он не любил ждать. Он не любил слушать. Он хотел устроить всё по-своему.
Но свита осталась старая.
Они пытались. Они помогали, советовали, показывали старые ходы, где было безопасно. Но сын не слушал. Он кричал на них. Он злился, когда они не понимали его с первого слова.
Время шло. В стране начались проблемы. Не хватало камня, обваливались туннели, кроты волновались. Сын не знал, что делать.
И тогда он нашёл простое решение.
— Это всё они, — сказал он о своей свите. — Они виноваты. Они дали мне плохие советы. Они хотели моего падения.
Он приказал схватить самого мудрого из них — старого крота Франока. Тот всегда говорил правду. Он всегда предупреждал об опасности.
Кроты собрались на площади. Они принесли дрова и огонь. Они привязали Франока к столбу. Они были уверены, что чинят справедливость.
Франок смотрел на толпу. Он смотрел на молодого короля. Он не плакал. Он не просил пощады.
Когда огонь уже начинал лизать его лапки, он промолвил тихо, но его услышали все: — Лучше умереть с верой, чем жить с проклятием.
Огонь вспыхнул.
Через несколько дней в стране начался обвал. Туннели, которые Франок советовал укрепить, обрушились. Погибли многие. Сын потерял всё. Он остался один в пустом подземелье.
И он долго сидел в темноте, повторяя слова, которые когда-то произнёс Франок: — Лучше умереть с верой, чем жить с проклятием...
Тот, кто предаёт тех, кто ему помогал, предаёт самого себя. А правда всегда выходит на свет, даже если её пытаются сжечь.
Два барана
Жили-были два барана в одном хлеву. Звали их Баран Баранович и Баран Баранский. Они жили вместе, но не в мире.
Их злил хозяин. Их злили его дети. Они насмехались над ними, кидали в них камни, дразнили их. Но бараны не могли избавиться от злости. И они били друг друга.
Они бились, чтобы согнать злость. Они толкались рогами, топали ногами, кричали. Каждый день они находили повод для ссоры. Казалось, что они просто не умели жить иначе.
Но однажды калитка приоткрылась.
Баран Баранович не выдержал. Он вырвался из хлева и накинулся на хозяина. Он топтал его, толкал, сбивал с ног. Хозяин едва остался жив. Его отвезли в больницу.
Дети испугались. Они собрали вещи и уехали.
Хлев опустел.
Бараны остались одни. Их не кормили, не поили. Еды не было. Они начали худеть, слабеть, терять силы.
И тогда Баран Баранский взглянул на Барановича: — Это ты во всём виноват, — сказал он. — Это ты натворил. Теперь нас никто не кормит.
Баранович покачал головой: — Это ты не мог остановиться. Это ты всегда начинал первым.
Они начали спорить. Потом — кричать. Потом — снова биться.
Они бились так сильно, что разрушили свой хлев. Стены упали. Крыша обрушилась. Начался дождь.
Им негде было спрятаться. Они стояли под дождём, мокрые, холодные, обессиленные. И тогда, впервые за долгое время, они притулились друг к другу. Им стало теплее.
Они легли на землю, обнявшись. Они грели друг друга. Они не спорили.
Но дождь шёл. Было холодно. Силы уходили.
Назавтра нашли только одного.
Когда ты зол со всеми, ты остаёшься один. А когда один — даже самый сильный не выдержит холода.
Верующая бабушка
На одной улице жили три соседа и одна соседка. Пока бабка жила с ними, они обижали её, а она стояла как камень и молилась, чтобы они отошли от своих споров.
Старая бабушка — лет ей было семьдесят четыре — ходила с палочкой. Через несколько шагов она останавливалась, чтобы переждать боль в ногах. Каждый раз она сгибалась так низко, что напоминала согнутый мостик. Глаза у неё были голубые, а волосы белые, будто снег. Одежда была по моде прошлого века: китель и какая-то волшебная шапка с животными на ней. На ногах у неё были красные туфли, которым ещё немного — и даже самый бедный не носил бы такой одежды.
Её дети покинули её ещё давным-давно. Не потому, что она была плохая или обижала их. Они сделали это, чтобы выучить всё и всё увидеть — им не хватало сил на неё. Деньги, которые у неё были с пенсии, она тратила на церковь, в которой работала, и на свою маленькую хатку. Она любила покупать маленьких гномиков и ставить их возле своего дома.
Церковь, в которой она работала, была ещё старше её, даже старше её родителей. Её построили в конце девятнадцатого века, а открыть смогли только в 1902 году. Построена она из кирпича. На стенах — прекрасные фрески, а через маленькие разноцветные окна внутрь пробивается свет. Первым батюшкой стал Микита Чернявский, на те времена известный сильной любовью к православным церквям. Его современники говорили о нём так:
«Когда Асилак — Батюшка Чернявский заходил, то будто весь свет стихал. Он снимал с себя верхнюю одежду, клал под себя и начинал молиться. Через время он поднимался с земли и крестил всех в церкви, после куда-то пропадал до начала другой молитвы».
Церковь за это время стала домом для множества христиан, а после 1914 года — и для солдат Первой мировой. Всё новые наплывы: когда ехали на границу с Германией, обязательно крестились в ней.
В 1916 году на её крышу упала бомба. Она снесла всю крышу и сбила все окна. Денег на то, чтобы её починить, не было, и её закрыли. Но, несмотря на это, люди ходили и молились на руинах, пока не пришёл 1917 год.
Тогда уже большевики прошлись навалой, но крестьяне спрятали маленькую часть икон, а потом по ночам молились. Но большевикам об этом донёс помощник батюшки — Игнат. О нём мы ничего не знаем, кроме его смерти в 1939 году на границе с Польшей.
Коммунисты решили дождаться момента и подпалить церковь с людьми. Надежды не было, но батюшка знал тайный ход в земле, через который они с иконами и вышли.
За этот поступок батюшка будет расстрелян.
Долгое время на месте церкви оставались руины, но в 1930-х всё изменилось: её перестроили в школу и начали учить крестьянских детей.
Потом во Второй мировой немцы разрушат школу и попросятся сделать на её месте лагерь, но советские войска с партизанами их откинут.
В 1950 году к руинам достроят школу, а в 1960 году крестьяне на свои деньги сделают маленькую хатку, в которой и будут молиться. А потом в 1980 году её отстроят до времён открытия, а школу закроют, потому что в районе больше некого учить. Скоро к 2000 году умрёт большинство верующих, и церковь останется на одной старой, которая и будет тратить свою пенсию на это прибежище.
Каждый четвёртый понедельник она спрашивает, не установить ли новые фрески или добавить икону, но денег у неё не навалом, а в своём доме уже течёт крыша.
Своя хата...
Участок бабушки засажен гномиками. Она покупает их, когда есть время, когда дают деньги — а деньги дают нечасто. Гномики стоят плотно, один возле другого, будто маленькое войско, которое собралось вокруг её хаты и не собирается никуда идти.
Хата бабушки выглядит как обычный приют для старых — небольшая, потрескавшаяся, с низкой крышей, которая уже течёт. А вокруг неё — богатые двухэтажные дома, обсаженные разными цветами, клумбами, садами. Вокруг — красота, за которой следят, как за чужим ребёнком. А её хата стоит посреди этого, как старая нищенка на чужой свадьбе.
Большинство своих дней она проводит либо в церкви, помогая в ней, либо читает на гамаке возле своего дома одну и ту же книгу — русского писателя Фёдора Достоевского, «Братья Карамазовы». Одну и ту же. Снова и снова. Страницы уже пожелтели, обложка обтрепалась, но она читает её так, будто впервые — и так, будто это единственная книга, которая ещё хочет с ней говорить.
Что же до её соседей.
Максим — спортсмен, чемпион по боксу. С ранних лет он решил, что будет заниматься этим. В школе он интересовался, чтобы кого-то обидеть, а потом ударить. И этим — тех, кто его боялся, принуждал дружить с собой и задабривать подарками.
Мужик он лет тридцати. Выглядит как средневековый силач: большие плечи, могучий взгляд — есть всё, что нужно. Ходит он в спортивном костюме или в пиджаке и шортах — так он показывает свой статус.
Живёт он один. Его семья уехала от него после травмы. До травмы он только и делал, что выходил на ринги. И выигрывал. Бросили его не потому, что он перестал получать деньги, а потому, что начал кидаться на семью с кулаками.
Дом у него — богатый. Стоит возле хатки бабки, которая его до ужаса боится.
Ян — ещё один сосед бабки.
Сорокалетний, длинный, широкий, в штанах на подтяжках мужик. Взгляд у него скошенный, но такой же серьёзный, как и у Максима. Живёт он с собакой Мурфой. По характеру он спокойный, но когда наступает вечер пятницы — Ян будто снимает шкуру и начинает делать всё, что только может придумать. Например, взять шланг и начать лить воду на хату соседки. Или снести на тракторе её забор — и начать с этого ржать так, что даже улетающая птица услышит его рёв.
В молодости Ян занимался борьбой. Он хотел защищать людей, но с учёбой было очень тяжело — до того, что он её не окончил. Работает он в наши времена в поле на тракторе.
Так же он ненавидит всех, кто любит читать. Потому что думает, что все, кто это делает, делают это, чтобы его обидеть. Чтобы с этим бороться, он купил очень длинный шланг и начал ходить по району, обливая предателей его идей.
Так же он водит дружбу с Максимом — потому что помнит, как их родители когда-то вместе выпивали.
Хата у него двухэтажная, но не большая. Участок — в мусоре, которое он говорит уже год, что уберёт через пару дней. Но снова лежит и смотрит телевизор, поглядывая в окно, как бабка перестраивает забор.
Ну и наш последний герой — это Василь.
Лет ему пятьдесят. Выглядит как слишком богатый мужчина. В любое время одет в деловой костюм, который даже ночью будто на нём. Ходит статной походкой и держит подбородок выше жирафа. Никогда ни на кого не глядя.
Он бизнесмен. Зарабатывает деньги на том, что обманывает старых и слабых людей. Он через интернет продаёт свои сыворотки, которые по его словам помогают разным людям — например, снимают боль или дают долгий сон. В городах о его обмане знают. Но тут — другое дело.
Он женат и имеет дочку, которая учится в московском университете на экономиста.
Наша бабушка его пытается обвести. Например, он ей про свои кремы — она про свои огурцы. Но ничего не выходит у обоих.
Так и живут наши герои.
Утром в понедельник бабушка Анастасья снова идёт молиться в церковь.
— Эй, старая, куда ты идёшь? — кричит Василь.
Она посмотрела на него и пошла дальше. В последний раз она ему ответила так, что он ещё целую неделю на неё злобу держал.
Пока она шла и любовалась приключениями природы, послышались звуки велосипеда.
— Что это? — говорит про себя бабушка.
— Ну что, старая, клюв на меня разеваешь? Сейчас как задавлю! — говорит наш Ян и рвётся вперёд на старом велосипеде.
Бабка не выдержала и прыгнула в кусты. Потом немного подождала, будто партизан, вышла и пошла дальше.
Шла быстро, потому что с этими соседями столько хлопот, — говорит она, проглатывая каждый шаг.
— А вот и моя церквушка, — говорит, прислонившись, бабушка.
Немного подождав у дверей, она вошла.
— Приветствую, сестра, — говорит служитель. — Можно мне пару свечек?
— Да, конечно, — говорит героиня, заходя в свой маленький прилавок. — С вас будет четыре рубля, — говорит Анастасья, кладёт в пакетик свечи.
— Хорошо, вот четыре рубля, — говорит с заиканием мужчина, протягивая дрожащую руку с деньгами из кармана.
Могло бы показаться, что это больной — в смысле физически — человек, потому что дрожит. Но он как только помянет кого-то — сразу пойдёт в бар или просто в магазин за своим квасом.
Прошло долгое время, и зашёл контуженый.
— С меня этого хватит! — кричит через сердце солдат.
— Иди сюда, мой вояка, — говорит бабушка.
Притулив его к себе, начала успокаивать. Через какое-то время он успокоился, поставил свечку за бойцов и пошёл дальше.
Тогда уже стемнело. Анастасья собрала вещи и пошла к себе в хату. Пришла, поела что было и начала готовиться ко сну. У неё ещё целая такая неделя.
Снова пришла пятница.
Тем временем Ян, Максим и Василь шли к бабке.
— Эй, старая, открывай калитку! — кричит Василь.
Не успели они и шагу ступить, как двери открылись сами. Тогда началось: гномики начали отлетать один за другим. Хата держала первый удар, потом второй — и, как старый дед после инсульта, держась за стену, тяжело дышала.
Сбив дверь, бабку не нашли. Но нашли письмо, на котором карандашом было написано:
«Дорогие соседи, я больше так не могу. Моя жизнь всё тяжелее и тяжелее. Поэтому я решила уехать. Будьте здоровы.»
Посмотрели они друг на друга и пошли к хатам. Зашли, легли спать. Каждому снятся сны: первый видит, как встаёт бабка; второй — как она живёт; а третий — как она молится.
Но на новый день, ничего не поняв, они пошли дальше жить свою жизнь, не глядя на побитых гномиков.
Александровские предки
В тринадцатом веке, на земле Чёрной Руси, жил старый монах, которого звали Александр. Родом он был из Жемайтии — из тех краёв, где в те времена ещё не принимали монашеского чина. Обидевшись на свой народ за непонимание, Александр собрал книги и отправился в свет — единственной его мечтой было то, чтобы когда-нибудь его и его веру приняли.
Несколько дней он шёл бездорожьем. А когда встретил деревню, приблизился к ней — и увидел бойню. На людей напали крестоносцы. Монах не понял: он ждал от веры милосердия, а тут увидел только обиду. «Почему они могут обижать других?» — шепнул он себе.
Когда крестоносцы закончили свой рейд, Александр начал помогать раненым. Люди спрашивали у него, кто он, но он не понимал их языка. Разве только далёким детским отголоском помнил, как его отец когда-то дружил с парой кривичей.
Но время шло, деревня поправилась. Люди увидели, что этот человек благословлён, и решили отблагодарить его. Они подарили ему кусок хлеба и кусок земли возле деревни, а ещё пообещали помочь поставить хату. Однако Александр взял две кветки, сложил их крестом, воткнул в землю и таким знаком показал, что действительно ему нужно. Тогда люди начали строить маленькую деревянную церквушку. В ней монах сначала проповедовал по-балтски, а потом — очень быстро — научился говорить по-русски. И население полюбило его сильнее.
Годы плыли. Деревня росла и могла бы вскоре стать городищем. Однажды по деревне пронеслось: приехал гонец от Миндовга, короля Литвы, и объявил, что эти земли отныне — часть Великой Литвы.
Монах принял эту новость с радостью. Он чувствовал себя в своём стане — и на земле, и с верой, и с людьми, которые уже долго и дружили, и воевали с соседними племенами. К тому же о Литве уже шла добрая слава.
Тем же вечером по всей стране был пир. Впервые так дружно гуляли разные народы вместе.
Но одна весть опечалила монаха: Жемайтия не приняла Миндовга, а значит, не приняла и его, Александра.
Снова прошли годы. Возле русской деревни появились ятвяги. Сначала приходили настороженно, но монах начал разговаривать с ними — сначала на смешанном языке, а потом всё легче. И ятвяги быстро приняли христианство, крестились вместе с детьми. Помощь от деревни к деревне стала привычной: если у славян не урождалось, балты приходили на помощь — и наоборот. Когда на ятвягов набегали крестоносцы, славяне быстро брали оружие и становились рядом. После таких отбитий меченосцы убегали быстро.
Эта сила, которая рождалась на этих землях, беспокоила орден. Её нужно было разбить, поставить на колени.
Звучали трубы. На дворе был 1260 год. Монах, уже очень старый, поднялся с пола и спросил, что случилось.
— Жемайты отбили навалу крестоносцев! — ответили ему.
Старик посмотрел в небо и зарыдал от радости. Это было величайшее счастье для него.
В те времена у него уже подрастали дети: три сына и маленькая дочка. Старший сын пошёл служить в Новогрудок и защищал его с мечом в руке.
Но время не стояло на месте. Миндовга убили. На страну пришло тяжёлое время. Довмонт, который поднял руку на короля, убежал в Псков. Войшалк, сын Миндовга, который жил в монастыре, вернулся, чтобы взять власть.
Именно в это время крестоносцы снова начали поход на земли Александра. Они захватили старого монаха, обвинили в ереси и замуровали в новом храме, который начали строить на старом капище этой земли.
Старший сын, услышав о смерти отца, не стал плакать перед людьми. Он собрал тех, кто помнил Александрову ласку, кто крестился от его рук, кто ел с ним хлеб в ту первую весну. И сказал им:
— Крестоносцы забрали моего отца, но веру его не заберут. Потому что он носил её в себе, а не в стенах.
И пошли они на орден. Не большим войском — малыми отрядами. Но каждый знал: за ними отцовский крест, в них — его слово.
Микола Богадяж, который держал оружие рядом с сыном Александра, перед смертью шепнул:
— Великий витязь ваш главный враг умер. Месть не в том, чтобы убить, а в том, чтобы не забыть.
Сын Александра кивнул, прижал руку к груди и ответил:
— Благодарю, паны. Эта ночь — за отца. А завтра — за землю.
Через неделю Всеволод (так звали старшего сына) лёг и заснул навеки — как тот, кто сделал всё, что мог. Но не останавливался его род.
Его сыны возмужали. Они спасали землю Литовскую не как слуги, а как хозяева. Один из родов Александра взял себе герб — крест и два цветка, такие самые, которые когда-то старый монах поставил на новой земле. И начали себя называть Александровскими.
Шли годы. Род их могуществел. Когда пришёл Давыд Городенский за помощью, они приняли его, как брата. Потому что помнили: когда надо, балты и славяне становились одним плечом.
Когда же крестоносцы снова налетели, Богадей Александровский стал рядом с Давыдом. Спасали землю. Да под Городней сабля вошла ему в грудь — сзади, предательски. Он упал, но замок не взяли.
После его смерти младший сын пошёл в монахи, как когда-то Александр. А старший взял саблю — как отец — и стал князем на тех землях.
Так оно и шло: кто веру нёс — тот не пропадал. А кто предавал — тот сам себе становился могилой.
Но наступило время, когда было подписано Островское соглашение. Через несколько лет Великое Княжество Литовское потерпело тяжёлое поражение на реке Ворксле. Там погибли и Александровские — вместе с братьями.
Мать, которая на то время стала бабушкой для детей погибших воинов, тоже умерла. А на деревню пало тяжёлое время: пожар уничтожил всю еду на зиму и сжёг несколько хат.
Детей приютили соседи. Но Рингольт и Войшалк, которые были одного возраста, чувствовали себя чужаками. Когда еды перестало хватать на большую семью, Рингольт сбежал. Он сказал:
— Они нас не любят, как и мы их. Зачем нам это? Наш отец был сильным воином — погиб в бою, держа оружие. Почему мы не можем так?
Войшалк только кивал. Он понимал запал брата и боялся, что если тот скажет что-то не то, злоба может перекинуться и на него.
После тяжёлой зимы Войшалк помогал людям строить, пахать землю. Время шло, и он пошёл в литовское войско, где выделялся умом: легко решал сложные задачи, строил новые смыслы.
В 1409 году ихняя часть армии прошла до Берестья. Там встретились братья. Рингольт, которого приютили шляхтичи с Польской земли, и Войшалк.
— Брат! — закричал Рингольт. — А я думал, что ты погиб! — И я так о тебе думал, — ответил Войшалк и спросил: — Что тут такое?
— А ты не знаешь? Мы собираем огромное войско, чтобы дать бой наплыву. Как они себя кличут? Верные... Ну, значит, верные. А ещё придут войска татар — от самого Джелаладдина, приведёт их Багардин.
Ура! — кричит армия.
— Это что, Витовт? — спросил Войшалк.
В этот момент перед ними поднялся голос князя:
— Вы — братья земли Литовской. Вы — литвины. На вас пал тяжёлый час. Немцы хотят смести нашу дружную Литву в могилу, но мы их скинем. Они пытают наших братьев из Жемайтии.
А княжество — и Литовское, и Русское, и Жемайтское — помните это!
Через крики Витовта прозвучало могучее «Ура!»
Войска двинулись к Грюнвальду. Началась Великая война.
Могучие воины шли как полем, так и лесом. Они дивились тому, что им потребовалась защита, дивились, как Литва смогла объединить такие разные народы — и могучие, и старые, как смогла примирить славян с балтами.
Войска пришли к Грюнвальду. Пошёл могучий дождь, а следом за ним ударила гроза — небо разрезали молнии, гром катился по земле, будто сама земля готовилась к битве.
В бой, литвины! — крикнул Витовт.
Первыми пошли татары. На их грамоты обрушился один залп тучи и дождя — и татары попались в капканы орденцев. Кто смог, начал вставать и бить врага. Но через сгустки дыма литвины увидели ихних коней.
— Вон они какие, сыны Бога! — крикнул какой-то литвин.
Тогда Витовт снял свои силы и повёл в атаку. Братья снова отошли друг от друга. Войшалк сбивал с коней этих рыцарей, но ничего не получалось, а крестоносцы шли вперёд и шли — будто ничего не видя.
Тогда войска Витовта начали отступать. Но Войшалк с мстиславским полком подошёл к полякам в раковую часину, взяв удары на себя, пока Витовт собирал силы.
Братья снова встретились — тем стали могучей. Поляки также, как только увидели помощь, возмужали.
Гибло очень много людей. Но это не говорило о том, что надо отступать. Наоборот — это означало месть до последнего солдата, пока враг не побежит.
— Брат! — кричит Рингольт.
Войшалку отсекли меч, и он упал под коней. Тогда Рингольт начал сильно биться за него, а тот, как одарённый Богом, выжал и начал рубить немецких коней.
В тот же момент на помощь скачет Витовт с татарами и литвинами. Он вошёл в битву, и через время — могучее время — Багардин убил Ульриха фон Юнингена, а потом и большая часть командования попадала в землю.
Тогда полки начали убегать, а братья с остальной армией отправились в погоню за ними.
После битвы витязи вернулись к своим хатам и жили, как Литва и Польша — но и со своими спорами.
Толкование
Чёрная Русь — историческая область в бассейне верхнего Немана и его притоков, известная с XIII века. В разное время её центрами были Новогрудок, Слоним, Волковыск, Городня. Название, вероятно, происходит от языческих святилищ или от тёмных лесов, что покрывали эти земли. В XIII веке Чёрная Русь вошла в состав Великого Княжества Литовского.
Жемайтия (Жемайтия, Самогития) — историческая область на северо-западе современной Литвы. В XIII–XIV веках жемайты долго сопротивлялись крестоносцам Тевтонского ордена и долгое время оставались язычниками. Миндовг присоединил часть Жемайтии к Великому Княжеству Литовскому, но полное христианство здесь установилось только в конце XIV — начале XV века.
Миндовг (около 1195–1263) — первый великий князь Литовский, основатель Великого Княжества Литовского. В 1251 году принял христианство, а в 1253 году был коронован как король Литвы. Погиб в результате заговора. После его смерти в стране началась борьба за власть.
Войшалк (около 1223–1267) — сын Миндовга, князь новогрудский. Некоторое время был монахом, затем вернулся к власти и стал великим князем Литовским. Вёл борьбу против крестоносцев и присоединил к ВКЛ новые земли.
Давыд Городенский (около 1280–1326) — выдающийся воевода и дипломат Великого Княжества Литовского, каштелян Городни. Один из самых талантливых полководцев своего времени. Погиб в бою с крестоносцами под Изборском.
Крестоносцы (Тевтонский орден) — немецкий католический военно-монашеский орден, основанный в конце XII века в Палестине. С XIII века вёл агрессивную политику против балтских народов и Великого Княжества Литовского. После поражения в Грюнвальдской битве (1410) постепенно потерял могущество.
Островское соглашение (1392) — соглашение между великим князем литовским Ягайло и его двоюродным братом Витовтом, по которому Витовт стал великим князем литовским, а Ягайло сохранил титул верховного князя. Это было не поражение, а компромисс, который укрепил ВКЛ.
Битва на Ворксле (1399) — крупная битва между войсками Витовта и татарскими войсками хана Тимур-Кутлуга и эмира Едигея. Войско ВКЛ потерпело тяжёлое поражение. Это была одна из самых крупных неудач Витовта.
Грюнвальдская битва (15 июля 1410) — одна из крупнейших битв средневековой Европы. Объединённые войска Великого Княжества Литовского и Польского Королевства разбили войска Тевтонского ордена. В битве участвовали также татарские отряды, чешские и моравские отряды, а также представители многих других народов. Победа под Грюнвальдом остановила экспансию Ордена на восток и изменила баланс сил в Центральной Европе.
Витовт (около 1350–1430) — великий князь литовский с 1392 года. Один из самых могущественных и влиятельных правителей своей эпохи. Проводил активную внешнюю политику, укреплял ВКЛ, стремился к объединению земель. При нём ВКЛ достигло наибольшего могущества.
Татары в ВКЛ — татарские отряды появились на землях ВКЛ ещё в XIV веке. Они служили в войске Витовта и участвовали во многих битвах, в том числе в Грюнвальдской. Татары пользовались определённой автономией и свободой вероисповедания.
Ятвяги — балтское племя, которое жило на территории современной Гродненщины и Подляшья. В XIII–XIV веках ятвяги постепенно были ассимилированы и вошли в состав ВКЛ. Часть из них приняла христианство.
Кривичи — восточнославянское племя, которое жило на территории современной Беларуси. Кривичи были одним из основных этнических компонентов формирования белорусского народа.
Балты и славяне — на территории ВКЛ веками сосуществовали балтские и славянские племена. Их взаимодействие было сложным: были и войны, и союзы. Постепенно они образовали единую политическую нацию — литвинов.
Литвины — историческое название жителей Великого Княжества Литовского, которое объединяло представителей разных народов и вероисповеданий. Термин употреблялся до образования современных наций.
Этот твор — художественный. Род Александровских я выдумал. Но все исторические события, имена и места — настоящие: Чёрная Русь, Жемайтия, Миндовг, Войшалк, Давыд Городенский, Грюнвальд.
Я хотел показать через судьбу одного рода то, что происходило с целой землёй. Если после чтения вам захотелось узнать больше о Великом Княжестве Литовском — значит, я написал это не зря.
(Не все годы в произведении описаны подробно. Между Давыдом Городенским и 1409 годом прошло несколько поколений. Это сознательный пропуск — чтобы сосредоточиться на главном.)
Ответ и вопрос
Этот твор — о тех, кто ищет. Каждый из них ищет по-своему: один — ответ на один вопрос, другой — смысл во всём, во что верить. Но оба они теряют себя, потому что не замечают главного.
Первый — парень, который жил на плечах у отца, привык к власти и безнаказанности. Но его преступлениям пришёл конец. Он встретил Смерть, которая дала ему время на один вопрос. Он думал, что должен спросить о чём-то величественном, но не заметил, что ответ уже был перед ним.
Второй — человек, который не верил ни во что. Он считал себя умнее всех и отрицал любую веру. Но когда его спросили о языке, на котором он говорит, он понял, что его отрицание само стало его верой.
Эти две истории — о людях, которые потеряли себя в поиске правды. Потому что самая тяжёлая правда — не та, которую ты не знаешь, а та, которую ты не замечаешь.
1. Что такое мораль?
Мораль (от лат. moralitas, термин введён Цицероном) — это система норм и ценностей, которые регулируют поведение человека. Она отличает добро от зла, правильное от неправильного. Но существует ли она сама по себе? Философия отвечает: нет, она не является объективной реальностью, подобной законам физики. Она всегда привязана к контексту — историческому, культурному, религиозному.
2. Зависит ли мораль от Бога?
Согласно классическому теистическому взгляду, мораль имеет свой источник в Боге. Как заметил Вольтер: «Если бы Бога не было, его стоило бы выдумать». Бог выступает как абсолютный судья, который не имеет личных интересов. Когда христианство стало государственной религией Римской империи, оно предложило обществу единую шкалу ценностей, которая выходила за пределы человеческого мнения. Это создало основу для морали, которая не зависит от настроений императора или толпы.
3. Когда мораль придумана людьми?
Атеисты утверждают, что мораль является продуктом человеческой эволюции и общественного договора. Но возникает главный вопрос: кто будет судьёй? Если мораль субъективна, то каждый человек может обосновать любой поступок. Это приводит к моральному релятивизму, где «хорошо» и «плохо» зависят от точки зрения. Такая позиция имеет слабые места: она не может объяснить, почему мы считаем некоторые вещи универсально плохими, например, пытки или убийство невинных.
4. Мораль и религии: конфликт интерпретаций
В разных религиозных традициях моральные нормы могут отличаться. Для христиан убийство — грех, для некоторых других культур — честь. Это показывает, что мораль не является универсальной. Она указывает на то, что человеческое восприятие морали всегда ограничено и искажено.
5. Атеизм и мораль: независимость или подмена?
Атеисты могут быть моральными, но они создали свою мораль — независимую от церкви, но не от человека. Откуда она берёт начало? Даже если Бога не существует физически, его идея влияет на понимание мира. Она стала двигателем духа и культуры. Есть те, кто видит эту цепную реакцию — и использует её в своих интересах. Поэтому мораль субъективна, но есть стремление уничтожить эту субъективность, чтобы она стала объективной правдой.
6. Попытка разрушения и современный вызов
Представь, что атеист доказал, что Бога нет. Верующий, поверив ему, решает убить своего обидчика. Кто тогда будет судьёй? Атеист может утверждать, что мораль придумана человеком, но это современный взгляд на прошлое. В I веке мало кто думал о гуманизме, но почти все верили в Бога. Главное — Бог имел своих представителей на земле: императоров, папу римского, которые построили свою власть на этой вере. Это показывает, что мораль не просто «существует» — она создаётся и поддерживается властью.
«Современные философы, как Майкл Безингер и Уильям Лейн Крейг, показывают, что атеизм не является более рациональным, чем вера. Они утверждают, что отказ от Бога не решает проблему морали, а только переносит её на человеческий разум, который не может быть объективным судьёй».
Я считаю, что мораль происходит от Бога как от источника. Но Бог не действовал непосредственно — Он действовал через людей. Люди, которые считали себя Его представителями, трактовали Его волю и передавали её как закон. Они верили, что делают правильно, и их вера стала фундаментом для целых обществ. Как идеал Ленина живёт и влияет на людей даже после его физической смерти — так и идея Бога живёт через тех, кто её носит. Это не делает мораль менее реальной. Это делает её более человечной, более сложной и более связанной с историей.
Современная мораль — это ветвь того же дерева. Она может существовать без прямого упоминания Бога, но если полностью откинуть Бога, то судить станет некому. Большинство людей сегодня имеет «накрученную» мораль — это показывает её свободу, но не её отдельность.
Потому что без корней нет дерева. А корни — это не просто Бог. Это Бог, переданный через руки людей, которые верили в Него и строили на этой вере свою жизнь и свои законы.
«Надо признать, что не всё, что сказано "от имени Бога", действительно является Его словом. Люди, которые держали власть, часто использовали имя Бога как маску. Я могу надеть маску грабителя и ходить по улице — но это не делает меня грабителем. Так и человек, который говорит "так сказал Бог", может просто прикрывать свои интересы. Это не означает, что Бога нет. Это означает, что Мы должны внимательно читать не только тексты, но и людей, которые их толкуют.»
«Мы убили Бога. Мы убили старую мораль, старые страхи, старых гарантов. Но мы не убили то главное, что Он дал нам: способность быть людьми. Человечность не умерла. Она осталась — теперь только наша ответственность.»
Бог не умер. Он сошёл с неба и поселился в людях — не как власть, а как учитель. Он научил нас отличать добро от зла. И теперь мы не повторяем Его слова — мы живём Его законом, который стал частью нас. Мы не стали богами. Мы стали людьми, которые несут в себе Его свет.
«Ницше сказал, что Бог мёртв. Но он ошибался. Бог не умер — Он изменил облик. Он сошёл с неба и поселился в людях. Уже не как страх и не как судья, а как их собственная совесть, как их сознание, как их способность выбирать добро и зло.
Мы не потеряли Бога — мы стали Им. И это не гордость. Это ответственность.»
Десять минут на один вопрос
Однажды в больницу с тяжёлой травмой поступил парень лет двадцати. Он попал в аварию — точнее, создал её сам, превысив скорость. Он влетел во второй легковой автомобиль, вылетел с дороги и врезался в дерево.
Водитель второго автомобиля умер мгновенно. Он ехал с семьёй. Его жена выжила, но получила тяжёлое ранение руки. Медики сказали, что это лечится — это только вопрос времени.
Вернёмся к Максиму. Тому самому парню, который теперь лежит в больнице за свои поступки. Как говорят бабушки: «внуки платят за грехи дедов».
Кто он?
Он — сын богатого и влиятельного политика. Тот позволял своему сыну всё, что тот хотел. А тех, кто перечил ему или его семье, он быстро убирал с дороги. Так они и жили до этого момента.
В дождь к больнице подъехала новейшая машина. Из неё вышел солидный мужчина в официальной одежде. Он быстрым шагом ворвался в больницу и с криком накинулся на лекарей:
— Работайте! За что я вам плачу?!
Они только ходили, а он их толкал. Они ничего не могли сделать — он был выше них. Они даже не думали о том, кто они и что у них есть цель. А в больнице всегда есть цель: у кого-то — болезнь, у кого-то — задание её вылечить.
Отец парня чуть не ворвался в операционную, но его уже не пустили.
Что касается самого Максима...
Дождь всё усиливался. Он бил по окнам, создавая ощущение пульса — удар за ударом.
Парень лежит без сознания.
Палата, в которой он находится, старая. Стены красили четыре года назад, но краску экономили, так что кажется, будто их вообще не красили. Аппараты такие же старые, как и стены. Один из них новый, хотя в прошлом году на новое оборудование выделяли огромные деньги.
Кажется, дух Максима отделился от тела.
Он открыл глаза:
— Где я?
— Что это? — послышалось из тёмного угла.
— Кто тут?
Голос донёсся снова, уже из другого угла.
Парень ужасался. Он попытался спрятаться, но как только встал — провалился на пол. Дождь бил и бил в окно.
Он нервно взглянул в окно, а когда обернулся — перед ним стоял дед. В тёмной поношенной шинели, с улыбкой на лице.
— Кто ты? — нагло спросил Максим.
Дед только улыбнулся. Он достал старые песочные часы — большие, чем обычные. Песок в них падал медленнее, считая не секунды, а что-то другое. Но Максим этого не заметил.
Дед, весь в морщинах, седой, похожий на монаха XIV века, но не горбатый, промолвил несколько слов:
— Каждой душе даётся шанс узнать больше о своей жизни. Если хочешь — можешь и ты. У тебя десять минут, чтобы придумать и сказать.
— Ага, кто ты такой? — нервно крикнул Максим и попытался схватить со стола операционный нож, чтобы кинуть в него. Но рука прошла через стол, и нож упал за него. Тогда он попытался выбежать, но наткнулся на невидимую стену.
Он не понимал, кто перед ним: Бог, Смерть или, может, Дьявол? Вопросы не давали ответов.
Дед только улыбался. И улыбка была не натянутой — казалось, что то, что происходит, доставляло ему удовольствие.
Максим начал думать. Что ему сказать? Что спросить?
Как только его порыв остыл, он начал думать, что же ему сказать. Сначала пришла мысль о вечности.
Он перебирал всё, что считал действительно ценным:
Для чего жизнь? В чём мой смысл? Кто ты?
Эти вопросы проносились в голове, но не подходили. Он не мог выбрать одно. Потом подумал: А зачем мне это? Какой мне с этого смысл?
— Я же никому не смогу это рассказать, — пронеслось вслух.
Старый только покачал головой — вместо того, чтобы сказать иначе — и блеснул глазами. Парень почувствовал приток сил и спросил:
— Так зачем они, если я мёртв?
Старый ответил:
— После смерти человек получает шанс родиться снова. И, исходя из твоего вопроса, мы решаем его судьбу.
Максим окаменел. Он начал думать дальше. Время шло. Он волновался. Если бы он был жив, пот уже стекал бы с него, но там, где он был, его не было. Вместо сердцебиения он слышал часы.
Он начал вспоминать свою жизнь.
Первым он вспомнил, как чинил зло. Он не задавался вопросом, чем они это заслужили. Он думал: так и надо, всё по заслугам.
Он вспомнил, как сломал палец мальчику в лагере только за то, что тот был беден. Его отец воспринял это как нормальное:
— Ты сделал всё правильно. Тот, кто не заработал, не имеет прав.
Эти слова звучали как лекция о шовинизме. Он не плакал. Он вспоминал и смеялся. И дед также посмеивался — будто был зеркалом этого парня.
Максим увидел всю свою жизнь перед глазами. Впервые он не жил, а вспоминал, думал, размышлял о чём-то другом, кроме своих потребностей. Это привело старца в недоумение. Он был возмущён всем, что происходило: его мыслями, его поступками.
Тем временем тело Максима выносили как мёртвое.
Когда доктор сказал, что он мёртв, отец от ужаса упал на колени и начал просить Бога вернуть его.
— Папа! Папочка! — закричал Максим.
Он не понимал, что это, как это, но свой шанс он не хотел использовать. Он думал ещё о своей жизни. Вспомнил, как в школе издевался над теми, кого считал слабейшими. Как крал и не был наказан. Как гулял и унижал всех. Ни одного луча света.
Всё это создавало для Деда не страшную, а смешную атмосферу. Он не думал, не знал — он просто читал его жизнь дальше.
Вопросы не покидали его:
— Почему я человек, а не животное?
В голову лезла всякая гадость. Был даже вопрос:
— А почему я вообще должен его задавать?
Но, глядя на часы, которые всё шли, он думал, что времени ещё много, и продолжал думать.
Пока Максим думал, время остановилось. И в этой тишине стоит взглянуть на того, кто стоял перед ним.
Старый.
Он не просто появился. Он всегда появляется. В разное время, в разных местах, к разным людям — от маленьких детей, которые ещё не знают страха, до тех, кого свет называет маньяками. И всегда с улыбкой. Не злой, не сладкой. Простой, как сама привычка быть рядом.
Он не судья. Он не каратель. Он — тот, кто даёт шанс. Но он никогда не подсказывает. Потому что шанс — это не подарок. Это испытание.
Его одежда — старая, поношенная, такая, будто его в ней хоронили. Она держится на нём, как вторая кожа, и не снимается. Она помнит ветер, пыль и сотни часов, проведённых в ожидании. А глаза... в них можно прочитать будущее. Не одного человека — любого. Он не показывает того, что люди хотят видеть. Он показывает реальность — без прикрас, без лжи. Это одно из самых редких явлений: объективная реальность человека, увиденная со стороны.
Руки его — худые, с длинными ногтями, которые, кажется, никогда не росли, а были такими всегда. Рот — с жёлтыми зубами и тёмной полостью, где прячется каждое слово, сказанное им. Голова седая, как пепел, который не остывает. А на груди, под одеждой, он прячет книгу. Её он никогда не открывает. Но она всегда с ним.
Когда он говорит, голос его напоминает батюшку из церкви — очень старого, за восемьдесят. Он звучит спокойно, но каждое слово кладётся в душу, как камень в воду. Круги расходятся надолго.
Он владеет силой. Он может вмешаться в реальность, но делает это только тогда, когда приходит приказ. Он не управляет, он не владычествует. Он выполняет. И он верен своей вере — тому, кем был, чем стал и зачем приходит.
Был ли он человеком? Существует ли он на самом деле?
Этого не узнает никто. А если и узнает — не надолго.
Вернёмся к нашему герою.
Он продолжал думать. Его сознание находилось в состоянии, которое не позволяло задавать вопросы так, как надо. Ему хотелось ответа — он стремился к этому. Но ответ мог быть только один, как и вопрос.
И в следующий момент он услышал плач.
Его хоронили.
Время выходило. Но часы шли всё так же медленно, создавая иллюзию, будто времени ещё много.
— Меня что, хоронят? — выкрикнул он.
Ответа не было.
Он разрыдался. Пытался плакать, но слёзы не шли. Всё, что он мог, — чувствовать холод этой комнаты.
Он продолжал думать.
— Кто я? Дух или человек?
— Куда я попаду? В рай или в ад?
Ему было всё равно, что было сказано ранее. Вопросы набегали один за другим, без логики, без порядка. Он одновременно чувствовал и хорошее, и плохое. Ему хотелось во что-то верить, хоть всё было потеряно.
Впервые в жизни он остался сам со своими мыслями. И это было ужасно.
— Может, стоит договориться с этим дедом? — пронеслось в голове. — Видно, бедный он.
Парень настолько не осознавал, кто перед ним и что происходит, что приходил к самым нелепым крайностям.
Он упал перед старцем на колени и начал молить:
— Помилуй меня, деду! Бог, помилуй! Или кто вы там... помилуйте!
Дед и дальше держал улыбку, отражая глазами, как зеркалом, его поступки.
Парень устал. Он больше не мог терпеть. Он ничего не понимал.
Он взглянул в левую сторону старца и увидел картину: как он сам стал жертвой. Кто-то пнул его в грудь.
— Эй, пучеглазый! Сколько родители ещё будут тебе давать еду? Нам есть хочется!
— Что ты делаешь без рук? Ты ничего не сможешь! — и пнул его в грудь.
Он чувствовал это и физически, и духовно.
— Это неправильно! Я должен всех обижать! Почему они это делают? Моё дело — не их!
То, что нужно было понять, он не понял.
Он начал биться головой об землю, чтобы выйти оттуда. И это получилось — он почувствовал сильную боль и вернулся в комнату.
Потом дед показал ему будущее, если бы он не умер.
Максим внимательно вглядывался в глаза старца.
Первым он увидел, как люди накладывают арест на его отца, забирают имущество. Сын же, упёртый, живёт дальше. Он думает пойти туда же, куда и отец, но если отец учился, то он не знал ничего. И, зная своего паскудного отца, его выкинули сразу. Жить было где, но платить нечем. Он устроился на стройку, где все его ненавидели за его паскудное возвышение. Будто его юношеский максимализм никогда не кончается.
Но долго он не проживёт. Один из самых больших строителей однажды выпил, не сдержался, направил кулаки и разбил лицо парню. Тот долго восстанавливался, но никаких выплат не получил — это не было прописано.
Потом он пошёл в дворники. Один и только один. Он ходил по улицам, и его больше не окружала прежняя роскошь.
Он начал разговаривать с котами и собаками. Не в смысле «иди, поешь». Он становился на колени и гавкал. А если это был кот — мяукал.
Те, кто это видел, глядели с недоумением, смеялись, но никто не хотел вызывать психиатрическую бригаду. Он был нужен всем как клоун, особенно тем, рядом с кем жил.
Мужчины и парни всегда плевали в него и делали вид, что они намного лучше. И, может быть, имели рацию. Но ему нужна была помощь. Он не был психом — он был глупым и потерял себя. Ему ещё можно было помочь.
Через несколько месяцев после первого «гав» он в новогоднюю ночь ходил по лесу и пугал людей. Одна компания решила отпраздновать в лесу, увидела его и сообщила в администрацию. Приехали органы отлова животных. Они подумали, что это такой большой волк. Но когда поняли, что это человек, стало ясно — у него отклонения.
Его отправили в больницу, где нашли болезни, поставили диагноз и положили на пять лет. Лучше ему не стало.
Через пару дней после освобождения его отец умер в тюрьме — его убили сокамерники.
Максим не выдержал и кинулся с высоты.
И тогда Смерть задала вопрос:
— Ты хочешь умереть сейчас или жить так?
Он не ответил.
— А что будет с моим отцом, если я умру сейчас? — задал он впервые вопрос о ком-то другом.
Но Смерть и на это не ответила.
Он подумал, что решение за ним, и начал перебирать варианты.
Он понял: отцу лучше не станет. Не будет ни возвращения, ни чуда. Это осознание ударило его сильнее любого удара, который он когда-либо получал.
Он начал кричать на старца.
Впервые он был без власти. Он не мог управлять, не мог угрожать, не мог купить. Он стоял перед тем, кто не боялся его. И в этот момент он научился себе — хруст собственных суставов, слёзы, которые не могли вылиться, жалоба, что разбивалась о тишину.
Он почти лежал в земле, когда сверху упало нечто. Он мигнул глазами и увидел часы. Те самые, старые, песочные. И тогда он заметил то, что не замечал раньше: песок падал не как минуты. Он падал иначе.
— Почему часы идут не как минуты? — выкрикнул он.
Он задал вопрос. Он понял это мгновенно — ещё до того, как закончил говорить. Он сделал то, чего хотел всё это время: он задал вопрос.
Но ответа не было. Вообще ничего. Только тишина, которая была тяжелее любых слов.
Он не успел понять, что произошло. Старый улыбнулся — не злобно, не радостно, а так, будто он ждал этого момента. Он прижал книгу к себе, и всё кончилось.
Душа парня застыла в страницах. Она больше не принадлежала ему.
Всё потемнело.
Этот твор не об ответе. Он о том, каким тебя делает желание думать. Он о том, что человек может перестать быть собой, если у него появится то, что нельзя отнять — желание думать. Но не все могут думать без ответа. Вопросы бывают субъективными, но часто их выдают за объективные.
Он не дождался ответа не потому, что время кончилось. А потому, что его вообще не было. Время было другое — оно давало его не для того, чтобы спросить, а для того, чтобы понять, что вопрос уже был задан. И ответ уже был получен. Но он не понял этого.
И это — главная трагедия.
Он искал ответы там, где их не могло быть, и не заметил того, что лежало перед ним. Он думал, что вопрос — это инструмент, но на самом деле инструментом была его собственная жизнь. Каждый его поступок, каждое слово, каждая жертва — всё это было ответом, который он не смог прочитать.
И когда он наконец задал тот самый вопрос, ответа уже не было — не потому, что время кончилось, а потому, что ответ уже звучал. Он звучал в том, как он жил, в том, кого он обидел, в том, кто его оплакивал. Но он не услышал.
Потому что самый сложный ответ — это тот, который ты уже получил, но не понял.
Человек без веры
В далёкой деревне родился парень. С ранних лет он считал себя гением. Он старался найти во всём логику.
— Почему ты веришь в Бога? — спрашивал он у соседей. — Почему ты веришь в звёзды? А в статуэтки?
Он не верил ни во что. Любую веру он считал абсурдом для глупых.
Его мать каждый день стояла на коленях и молилась небу, чтобы дало хлеба. Он подошёл и вылил на неё ведро воды.
— Вот твои боги, — сказал он. — Обрадовались.
Учёба давалась ему легко. Он поступил на физико-математический факультет и думал, что там встретит таких же, как он. Но даже его профессор оказался верующим. Он окончил учёбу с трудом — из-за своей ненависти ко всему, во что верили другие.
Однажды в кафе к нему подошла девушка: — Сколько времени?
Он повернулся к ней: — Я не верю в любовь. Иди найди кого-нибудь другого.
Она покрутила пальцем у виска и пошла.
Так он и жил. Ходил по площадям, произносил речи. Сначала он думал стать коммунистом — они же не верят ни во что, кроме науки. Но потом понял: у них Ленин — как бог в мавзолее.
Он остался ни с чем.
— Все дураки, — говорил он.
И вот наступил день его последней лекции. К нему вышел старый. Когда он снова начал говорить о том, что вера — это опиум для манипуляции массами, старый крикнул:
— То есть твоя вера в отсутствие веры — такое же влияние? Значит, ты такой же раб, как и мы?
— Нет, — ответил он. — Я верю только в материальное.
— А язык, на котором ты говоришь, — он материальный?
Он сдался. Он встал и вышел. Больше его никто не видел.
Этот человек был настолько безверным, что его боялись даже атеисты. Они думали: если ты считаешь себя умнее всех, не дай себе зайти так далеко, чтобы думать только об этом.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
