Творец.

Глава 1

Все боги — творцы, но не все творцы — боги.

Сегодня, в очередной раз самостоятельно купив билет, возвращаюсь домой почтово-багажным. Выходит весьма недорого: двадцать пять часов тряски в вагоне, час на рейсовом автобусе — и я дома. Хотя на поезде можно и бесплатно, если ехать на нашем вахтовом. Добираясь до работы, именно так и поступаю. В этом случае подъезжаю на вокзал за десять, ну пятнадцать минут до прибытия нашего проходящего вахтового поезда (точнее, вахтовый только вагон в самом обычном пассажирском составе). А когда через месяц обратно — тут уж, если хочешь на своем халявном, изволь пятнадцать часов потусить на вокзале, попутно отклоняя предложения коллег сократить время ожидания соответствующим количеством пива или, может, чего покрепче.

Конечно, в этих предложениях, как и в самом пиве, да и в том, что покрепче, ничего плохого нет, но все равно подобные посиделки обычно добром не заканчиваются: тут и вечные конфликты начинаются — как между собой, так и с другими ожидающими или провожающими лицами, повышенное внимание патрулей со всеми вытекающими, да и банальная потеря заработанных денег случается. И я думаю, что лучше этот опыт на своей шкуре не испытывать: опыта коллег и прочих знакомых вполне достаточно. Поэтому почтово-багажный, который не нужно долго ждать, — вполне себе приемлемый вариант.

Получив от проводника обратно свой билет, нырнул с мороза в теплый полумрак вагона с назойливым запахом горящего в топке угля. Пассажиров весьма немного, и это хорошо, так как в таком вагоне места только сидячие, но когда нет никого, то можно спокойно лежать на нижней полке, правда, постельного белья здесь просто нет. Закинув рюкзак на полку для багажа, я повесил верхнюю одежду на крючок возле окна, сел рядом на нижнюю полку в ожидании попутчиков, а больше — отправления самого поезда.

Первый попутчик, занявший место на полке напротив, — мужчина лет сорока, энергетик какой-то фирмы; ему ехать всего пару часов, кои и прошли в разговорах о том о сем. Далее полка зачастую пустовала. Я же, попив чайку с печеньем, купленными на перроне какого-то вокзала, постарался заснуть, растянувшись на обтянутой старым дерматином полке. Иногда, просыпаясь, я видел, что на соседней полке спит очередной сосед, который вскоре выходил на какой-нибудь остановке, и полка напротив опять какое-то время была свободна.

Хорошо, что зимой темнеет рано, так что день как-то незаметно перешел в ночь. В очередной раз, открыв глаза, увидел в окне дневной свет: значит, утро. Присел, посмотрел в окно: зимние пейзажи, освещенные довольно-таки ярким февральским солнцем, говорили о том, что утро почти перешло в новый день. Значит, пора идти умываться и готовиться к прибытию в родной город. Для поезда моя остановка — конечная, и народа в вагоне почти нет: по пути к туалету я видел лишь, что трое мужиков средних лет играли в карты, да еще один на боковой полке, в белой футболке и синих вытянутых трико, пил чай с бутербродным ассорти. Умывшись водой с не очень ровной температурой, стал чистить зубы и, глянув в замызганное зеркало над умывальником, чуть не проглотил от неожиданности свою же зубную щетку. Улыбаясь, на меня смотрел я, собственной персоной, но без зубной щетки и тюбика пасты в руках.

— Ты кто? — прошептал я, сплюнув в умывальник зубную пену.

— Кто я, думаю, ты знаешь, — услышал я ответ собственным голосом, но собственно не открыв и рта, в отличие от того, кто в зеркале.

— Но как? Ты — проявление свалившегося на меня безумия? — выдавил, полупрохрипев, полупрошептав в растерянности я.

— Успокойся уже, ты думаешь, что весь окружающий тебя мир — это не безумие? Думаешь, что все, что ты видишь с самого рождения: твоя семья, детский сад, школа, университет, жена, дети, друзья, солнце, луна и даже вселенная — это не безумие? Ты думаешь, мир — он такой, как ты его видишь? Может, ты огорчишься, но то, что ты видел и видишь, — это лишь плод твоего воображения. Мое, теперь такое независимое отражение, изобразило издевательскую ухмылку.

— Не морочь мне голову: если бы мое субъективное восприятие объективной реальности совершенно не соответствовало действительности, я просто не смог бы правильно ориентироваться в этом мире, а значит, не смог бы и выжить.

— Ну что же, приведу примеры из укоренившегося в твоем воображении мира, — мое отражение снисходительно улыбалось.

— Даже, по-твоему, больные на всю голову, совершенно невменяемые люди вполне себе нормально могут жить под наблюдением других и прекрасно живут в каком-то своем мире, ничего плохого с ними не случается и в твоем. А люди под воздействием алкоголя и различных психотропных веществ — ну, допустим те, что под их воздействием проживают существенную, если не большую, часть жизни, и порой ложное восприятие действительности не препятствует им доживать до глубокой старости, — и, по-твоему, всё это вполне логично? А то, что ты всю жизнь где-то работал, да и теперь мотаешься по вахтам, твоя жена тоже не домохозяйка, а средств на нормальный отдых, на то, чтобы порой финансово помочь своим взрослеющим детям, ну хотя бы в покупке жилья, у тебя нет, и это при том, что у тебя высшее образование, — это тоже логично?

Никогда не думал, что обретшее автономный разум собственное отражение может быть таким невыносимым и даже пугающим. Схватив полотенце и прочие туалетные принадлежности, даже не посмотрев на прощание в лицо того, кто смотрел на меня из-за мутного зеркального стекла, я выскочил из туалета, с силой захлопнув за собой дверь. Взгляд уперся в книжные полки, под босыми ногами ощущался теплый шершавый линолеум. Слева — наша кухня, в ее окно виден дом напротив с частью двора, двора с сочной зеленью травы и деревьев; видимо, уже лето, ну, по крайней мере здесь и сейчас. Справа — стенной шкаф, вход в ванную и поворот коридора к комнатам и входной двери, сзади — дверь в туалет. Я у себя дома. Быстро. Но дорого бы я заплатил за возвращение домой самым обычным, неоднократно испытанным способом, и даже лета не надо — пусть остается зима, та самая, в которой только что, буквально несколько секунд назад, я ехал в этом злополучном поезде. Проходя мимо плательного шкафа с зеркальными фасадами, с опаской глянув, увидел собственное отражение, ведущее себя адекватно, как и подобает отражению: оно повторяло за мной все движения, никак не выражая хоть в чем-то признаков самостоятельного интеллекта. На мне белая футболка и синие трико с вытянутыми коленками; я одет как пассажир, которого видел перед тем, как зайти в туалет в вагоне поезда. Странно, но мне казалось, что подобной одежды у меня дома, да и не дома тоже, не должно было и быть.

Обычно дома ношу не очень новые джинсы. Может, кто-то скажет, что это неудобно, ну что же — кто к чему привык, меня это до сих пор устраивало. Теперь, глядя на свое отражение, я мало что понимаю, но после того, что произошло в туалете поезда, уже сильно не удивляюсь.

Жена в синем халате с черно-синими цветами, сидя на диване, смотрит наш старый телевизор в корпусе стального цвета с небольшой трещинкой; она поворачивается ко мне, и в ее взгляде нет удивления или, может быть, даже испуга — все выглядит так, как будто я лишь на мгновение выходил из комнаты.

— Будешь «Что? Где? Когда?» смотреть? Вместо Ворошилова новый ведущий, почти в открытую знатокам помогает — она смещается на диване, освобождая мне более удобное место, и опять сосредотачивается на просмотре.

— Погоди, сейчас вернусь, — я быстрым шагом вернулся в коридор, открыл дверь туалета и сделал шаг, даже не включив свет. После того как закрыл за собой дверь, в полной темноте сделал шаг, другой: унитаза нет, начал шарить руками, слева и справа нет стены, нет ее и впереди. Сделал шаг назад, другой, третий,… десятый — сзади нет двери. И тут до меня дошло, что под ногами нет плитки пола, да и самих ног вроде как нет, нет рук, ничего нет, остался лишь разум.

Скука смертная, а умирать нечему, вокруг лишь тьма имеется; закрыл бы глаза — так нет их, да и смысла закрывать нет, вокруг вечное и бесконечное, темное ничего. И была тьма. И была тьма. И была тьма. Где-то я уже это слышал или видел? Что, опять?!!!