Тумбу-Пумба!

Глава 1

Пролог.

Вы когда-нибудь видели, чтобы муравьи скучали? Ну ладно, хотя бы один-единственный муравей?

И я не видел. А чем же они на самом деле заняты? Не поверите Они веселятся! В этой их Муравейндии существует только один неписаный закон: если ты не весёлый — значит, ты по жизни вообще не муравей.

Вот и бродят они с утра до вечера по всему миру, подглядывая за людьми и собирая самые курьёзные истории. А по ночам пишут юмористические рассказы, чтобы потом весь следующий день ходить с прекрасным настроением.

Такая нехитрая предыстория у рассказов, которые мы собрали для вас в этой тетради. Читайте, улыбайтесь и обязательно проверьте... быть может, по жизни вы тоже муравей?

Тещин язык

Только я начал дотягиваться до яблока на верхней ветке, как снизу голосом тещи донеслось:

— Куда тебя несет? Упадешь, вывихнешь ногу!

Конец фразы я дослушал уже на земле, мысленно благодаря маму жены за «поблажку» в происшествии.

— Ну шо я говорила? — фраза-вердикт ставила крест на моей карьере на два последующих дня.

«Шоб вы, мама, сдохли с вашей наблюдательностью», — подумал я, пытаясь подняться на ноги.

— Лежи, не шевелись, а то наебн… — конец фразы я снова дослушал уже на земле, мысленно благодаря тещу за краткость монолога.

— Чего тебе не ймется? Лежи, отдыхай, чеши вывихнутую ногу, а не то...

— Не надо, мама! — заорал я этого вангизма. — Лучше позовите Юлю!

— Что, навернулся? — услышал первую фразу жены. — А я ж тебе говорила: нахрена нам твои яблоки?

Теща, отступая назад, врезалась ногой в ведро с яблоками и, сделав кошачий кульбит, со всего размаха приземлилась рядом. Яблоки нечаянно разлетелись в разные стороны.

— Да шоб эти яблоки... — я резко закрыл уши и замер, притворившись невидимкой. Глаза закрылись автоматически.

Пока я «отсутствовал», яблоки получили по полной программе: сначала от тещи, потом от жены, потом опять от тещи. Теща была женщиной мстительной.

Любопытство без приказа открыло глаза в самый неподходящий момент. Теща с лицом хирурга высшего разряда провозглашала ситуации приговор — короткий, но до невозможности неприятный:

— Кажись ногу вывернула!

Я на секунду отвлекся, чтобы моргнуть, но разгоряченная теща успела добавить:

— Еще не хватало, чтобы Юлька поскользнулась!

Конец фразы Юлька дослушивала в луже из перемешанного бурьяна, глины и яблок, поскользнувшись на яблочном хвостике.

Я взглянул на часы: уже 12. Фух, ну, слава богу, дотянули, после обеда теща ложится спать!

ДТП!

Однажды мою машину остановил полицейский, у которого не было фуражки. На фуражке отсутствовала кокарда. Полицейский был без кителя, но на кителе красовались погоны грязноватого цвета. Подозрительно неаккуратный — насторожился я. В руках у полицейского не было жезла.

— Как ты меня остановил? — спросил я у полицейского. — Ведь у тебя не было жезла.

На что полицейский сказал:

— Вы нарушаете.

Я согласился:

— Да, я нарушаю много и неожиданно.

Поэтому я спросил у полицейского:

— А что я нарушил в этот раз?

Полицейский свысока посмотрел на меня и спросил:

— Вы пьяны?

— Нет, я трезв, — сказал я. — Я не пью.

Полицейский предложил выйти из машины и выпить.

— У меня нет фуражки, — сказал я.

— Ничего, — парировал полицейский. — Выходите, не задерживайте. Пейте!

— Так у меня нет кителя, я в шортах.

— Ну, это меняет картину происшествия, — озадачился полицейский. — Вы, наверное, сопротивляетесь?

— Нет, я хочу сдаться, но не знаю как, — сказал я.

— Тогда руки вверх и предъявляем талончик на проезд!

— У меня есть, но я забыл пробить, — ответил я.

Полицейский резко шагнул назад:

— Руки на капот. Выполнять! — выпалил он сонным голосом, сделав орфографическую ошибку в первом слове.

— Вы к кому? — спросил я, не поняв.

— Я уже перед дамами извинился.

— Так здесь никого нет, — ответил я.

— Хорошо, значит, они меня простили и ушли, — сказал полицейский.

— Таня, а ты не видела наших козлов? — пронеслось в сторону соседского двора.

— Да где-то там, возле гаража, правила дорожного движения изучают! — долетело в ответ.

— Вот моя фуражка, — сказал полицейский.

Путь свободен! — обрадовался я.

Талончик!

Юля, у меня только один талон, пробей свой сама, — усаживаясь напротив, обратился я к жене.

Хорошее настроение лучами солнца распространялось по салону автобуса, провоцируя бытовой пофигизм. Жена с бесцеремонностью Бонапарта, вступающего в покоренную Москву, заняла сразу два сиденья. Ощущение комфорта моментально притупило бдительность полководца, что тут же отразилось на лице непримиримым лозунгом: «Ну не сегодня!»

Всё провоцировало сэкономить. Вдали замаячила жирная, непобедимая выгода в виде одного евро. Проезд пообещал яркие материальные перспективы. Иногда вообще не поймешь, что судьбе надо. Еще десять минут назад ты не успеваешь отойти от радости сэкономить 20 евро за проезд на такси домой. Казалось бы, ну на сегодня-то уж точно судьба лучшего не обещает, и тут вдруг — бинго! Автобус и просто какое-то невероятное стечение обстоятельств: тот же маршрут, то же расстояние, но теперь за 1 евро, и ты можешь его сэкономить! Такой дофамин вряд ли часто попадается в жизни, если только ты не ездишь трамваем.

Процесс выковыривания дофаминового состояния занял у меня еще минут пять, почти три остановки. Но жена с непобедимым видом и плакатом на лице в виде короткого взаимодействия «Шах и мат!» уже готовилась к зачислению прибыли, и тут... Ну, эта фраза — просто какой-то дермантиновый литературный гик: автобус остановился, открылись двери, и в салон с лицами добрых китайцев впорхнула небольшая групка пенсионеров, два из которых встали в начале, а остальные проследовали в конец салона.

Манёвры, проведенные пенсионерами, ничего хорошего не предвещали. Фраза «Ваш талон!» громко озвучила подозрение. Генералиссимус Бонапарте, затевая кампанию, явно не был готов к такому исходу предприятия. Поэтому строгий ультиматум врага так быстро развернул позицию, что его генеральский мундир, просто решив, что перепутал тело, развел руками. Еще надеясь уладить всё мирным путем, он заметно погрустневшим голосом запел:

— Ой, дяденька… — цепляя «китайца» за пуговицу. — Родненький! Я ж только влезла! Клянусь мамой, забыла, завертелась, я больше никогда! Дяденька-а-а!

Контролерам платили за эффективность, размер которой подрывал у некоторых пассажиров веру в справедливость. Запах материальной выгоды с глазами обиженного ребенка, получив финансовое подтверждение в виде оплаченного штрафа и заверений «Можете ехать дальше спокойно», растворился в окончании события. Впереди замаячила наша остановка.

С автобуса Юля выходила через задние двери, составляя в уме мстительный план под кодовым названием «Заяц»!

Глава 2

Муха.

Муха с разгону влетела в кафе и шмякнулась в салат «Оливье». Официант покорно заканчивал праздновать окончание чужого банкета. Ложка, готовая в зю-зи, упорно не хотела попадать в рот. Официант, как галантный кавалер, дал даме время еще повеселиться. «На коня!» — кричал стакан с какой-то странной жидкостью. Веселье не хотело успокаиваться. Вдруг муха, чуть уснувшая в салате, с ужасом увидела надвигающуюся пещеру, полную зубов. Посредине сидел здоровый красный червяк.

— Кто ты? — спросил червяк нечеловеческим языком.

Насекомое нечаянно сходило прямо в салат.

— Муха, — виновато эхом улетело в пещеру.

— Давно? — поинтересовался червяк.

— Все время, — уныло ответила муха.

— Да иди ты! — вдруг рассмеялась пещера. — И куда же ты лезешь, муха?

Это звучало как приговор. Муха, виновато сложив крылья, послушно застыла в позе «чего изволите».

— Да я тебя сейчас! — долетело со стороны, пытаясь ухватить муху за талию.

Муха выкручивалась, смеялась (было щекотно), дрыгала лапками, кренделякала по всему салату, не уточняя смысла веселья.

— Еще брыкается! — прогремел намек на печальный результат.

Муха резко дернулась вверх, быстро удаляясь от червяка, стакана и ложки с салатом. Впереди маняще виднелась форточка , истощая запах свежего воздуха...

Философское окончание

Ведь если вы привыкли питаться с чужой тарелки, иногда не забывайте про чужие хотелки: рано или поздно гостеприимный майонезный мир захлопнется, и выяснится, что философский экзистенциальный выбор сводится к простому вопросу — вы еще порхаете на свободе или вас уже элегантно дожевали вместе с зеленым горошком?

глава 2

Пенсионер.

Утро. Проснулся. А глаза? Глаза открой! Открыть или еще подремать? Так сладко. Еще секунду. Я что уснул? Надо вставать, а то просплю. Что? Я на пенсии. Что я просплю? Мне 25, и я на пенсии. Что я просплю? Тебе 25, а ты на пенсии? Да, я на пенсии. Мне 25, и я уже там. Мне так нравится! Душой и телом. Посмотри на меня. Куда меня возьмут с таким телом? Где меня поймут? Только там. А дети, внуки? А стакан воды на старости? Если ты уже там, у тебя стакан есть? А вода? Воду провел? Если воды не провел, то в стакан воды не нальешь! Если ты стакан воды не налил, ты воду не выпьешь. Если налил, но не поднял, ты тоже воду не выпьешь. Если не налил, но стакан ты поднял, ты воду не выпьешь. Как ты выпьешь воду, если нет стакана? Если стакан есть, он стоит, а ты не подошёл, ты воду не выпьешь. Если нет воды, а стакан есть, стакан стоит, но ты воду не выпьешь. Если вода в стакане, стакан стоит, а ты не подошёл, ты воду не выпьешь. Если ты воду не выпьешь, то зачем тебе стакан? Стакану что, делать нечего? У него что, нет других забот? А у стакана, может, есть мечта. А ты не подошёл. Ты не подошёл — значит, не налил. Теряются смыслы. Бац. Бац. Бац. И что теперь? Он что, должен стоять, гадать, подойдешь — не подойдешь, нальёшь — не нальёшь, выпьешь ты эту воду или нет, и так всю жизнь ждать, и так всю жизнь с тобой бороться? А воде зачем это надо? Выпьешь, не выпьешь, и сидеть гадать, пока ты соберёшься, пока ты подойдёшь. Ей-то что делать? Может, они со стаканом соберутся и уйдут? Вода в стакане, стакан с водой, а ты не подошёл. А вдруг кто-то подаст? А может, у меня ни стакана, ни воды? А есть кому подать? И так каждое утро. Вставать — не вставать? — вот в чём вопрос. Зачем я живу?

Слово.

Поспорили мы с искусственным интеллектом, кто кого достанет.

Искусственный интеллект придумал мне слово «банальность бытия». Я красиво написал его на листе бумаги, взял в рамочку и повесил на стене. Если что-то случается, я подхожу, читаю «банальность бытия», и мне становится легче. Пока прибивал, ударил себя молотком по пальцам — так больно! Смотрю, читаю «банальность бытия» — ну, уже немножко легче. Пошел, хотел снять кастрюлю с кипятком. Немного замешкался, пролил кипяток себе на руку. Так больно! Прибегаю, читаю «банальность бытия». Пока бежал, пока возвращался, поскользнулся, зацепил ногой за дверь. Ну, неудача. Болит, зараза. Что там, интересно, в рамочке? Подбегаю: «банальность бытия». Хватаю эту рамочку с картинкой, кинул со злости прямо на огород. Та зацепила меня веревочкой за руку да как шмякнет под ребро! Я аж присел.

Встал, посмотрел по сторонам, подумал. Пока сидел, заболела спина, зачесался нос. Начал чесать — муха в глаз попала или мошка, что-то не пойму, все чешется. Встал, попытался вытащить, сделал пару шагов, о что-то споткнулся, наклонился, поднимаю — лежит моя рамочка, под рамочкой все та же бумажечка, а на ней написано: «банальность бытия». Ну, сука, достала! Пойду сейчас придумаю слово и напишу этому... пусть гад мучается.

— Брякобляндия! Развлекайся!

Через секунду:

Добро пожаловать в Брякобляндию! Столица — город Брякоблянск, государственный гимн исполняется исключительно звоном падающих в огород рамочек, а национальная валюта — брякобляндики.

Я схватил ноутбук, швырнул его на пол и в сердцах вышел.

Захожу — в комнате тихо, убрано, этот, искусственный интеллект, сидит в углу, нахнюпился - слово новое учит.

— Что, сдулся?

Игра.

Сел играть в шахматы:

Конь: — Ходить будем?

Я: — Ну, предположим.

Пешка: — А чем?

Я: — Ну, тобой, предположим.

Офицер: — А куда?

— А я не хочу раскрывать карты, — говорю я.

Семь пик: — А кто тут играет в карты?

Офицер: — Мы с Тузом.

Король: — Бей! — закричал.

Офицер: — Чем?

Король: — Шашкой, ты же офицер!

— Подождите, — вмешался я, ударил троих и сразу в дамки. Даже костяшки не заболели.

Кто-то: — А чего там болеть с двух сторон одинаково, значит — рыба! И по бочонкам — ну, это такая себе лотерея: бери и расставляй, жди, как повезёт. Не то что в игре Го — там надо думать!

Во что я играю? И так всю жизнь!

Глава 3

Шопинг на базаре

На транспаранте тяжелыми мазками повседневности было написано: «Продаю чувство юмора для розничных покупателей, упаковка в подарок». Вокруг толкались разные зеваки. Судя по продавцу, товар ажиотажа не вызывал! Остап любил торговаться, но только когда покупал — при продажах эта привычка его бесила.

— Любезнейший, почем килограмм в розницу? — энергично обратился он к продавцу. — И пожалуйста, упакуйте! — продолжал продолжать Бендер.

— У нас товар штучный, но оптом дешевле, — оживился продавец. — А вы себе или на подарок?

Глубина вопроса восхитила Остапа, глаза его загорелись.

— Мне на подарок для тещи, сколько будет стоить?

Направление торгов продавцу не понравилось. Он помрачнел. Упоминание о теще уменьшало количество товара.

— Мне все равно, но это будет дороже, хотя упакуем красиво.

Во время торгов слово «дороже» всегда возмущало Остапа, но он решил не нарываться.

— Вообще-то у нее немного есть, так что мне, будьте добры, половину.

Зеваки, до сих пор тратившие время впустую, потянулись к разговору — сюжет обещал впечатлений.

— У нас штучный товар, — отвечал погрустневший продавец, — либо берете единицу, либо оптом, тогда дешевле.

— А зачем мне оптом? — распалялся Остап, пытаясь угадать применение, но в голове почему-то мяукали коты, мешая бизнесу. — Так все-таки куда я дену опт? — задало вопрос освободившееся сознание. Коты, превратившись в пингвинов, гуськом потянулись в сторону Антарктиды.

— Ну, это зависит от обстоятельств, уважаемый. Хотите — на производство, хорошо берут в колхоз, ну еще в армию или милицию, там тоже конь не валялся.

Количество потребителей предполагало перспективу бизнеса.

— Скажите, а оно наше или заграничное? — вовсю проявляя любознательность, уточнял Бендер.

Народ насторожился.

— Ну что вы, будем мы торговать заграничной гадостью! Свое, экологически чистое, специально настоянное на нашей прозе жизни. Так что, отсыпать или как?

Настойчивость продавца веселила Бендера, но он не сдавал позиции.

— Погодите, погодите, а оно свежее? — пытался забить он очередной гвоздь в торговлю, наслаждаясь процессом.

— Да вы не переживайте, хорошего качества! Вон только что мужика в психбольницу отвезли — переборщил с покупкой, — процедил продавец, зыркая на Бендера из-под насупленных бровей.

Торговля стремительно приближалась к финалу.

— Объявите, пожалуйста, прейскурант, дядя, — сказал Остап голосом пожарного на пожаре.

— А у вас наш талон на скидку есть? — не успокаивался продавец.

— Есть! — победоносно продекламировал Остап.

Толпа завистливо выдохнула. После пятиминутных расчетов скидок, доплат, уценок была объявлена акция для оплаты наличными, хотя сегодня можно было взять товар и по подписке, но платить нужно было сразу. Остап, получив окончательный приговор и широко улыбнувшись, попытался было распрощаться, но тут две не участвующие в диалоге зеваки заступили ему проход.

— Извините, вам надо заплатить.

Толпа захлопала. Остап не любил категоричность, он считал: деньги нужно отбирать по-честному. Честность по его представлению пахла совсем иначе.

— Так за что я должен заплатить? — ехидно продолжал улыбаться Остап.

— За товар, — бодро ответил продавец. — Вы пришли грустный, а уходите в другом состоянии, и это я вам еще сделал хорошую скидку.

Бендер уважал ценителей умственного труда и работу коллег по цеху!

Диалог с автором... на соображение

— Наклонился — выпрямился.

— Наклонился — выпрямился.

— Наклонился, встал — выпрямился. И сразу наклонился, выпрямился!

— Наклонился, сел, встал, сел, выпрямился, встал, наклонился, встал, выпрямился. У вас здесь неправильно.

— А как надо?

— Сел, наклонился...

— А ты что, не въезжаешь, не видишь ситуацию?

— Нет, не вижу, я не зритель, я читатель.

— А с какого места ты читаешь?

— Там, где «наклонился», а стоишь или сидишь — не вижу.

— Ах да, ты же читатель. Ну извини, ничем помочь не могу, пока не выпрямлюсь!

Глава 4

Выдумщик.

Представьте: вы — человек, у которого всё получается. Не вчера, не завтра, а сейчас! За что бы вы ни взялись, выходит всё так, как надо — любо-дорого посмотреть. Каждая мелочь, каждая извилинка, каждый поворот — всё в тему. Пижамка в полосочку, диванчик по линеечке, подушечка взбитая и аж улыбается — всё ровно так, как надо. Просто руки из того места, и порядок во всём. Пульт всегда под рукой, телевизор только для вас: хотите посмотреть — пожалуйста. Во всём — «чего изволите», иногда «добро пожаловать» — ну, в общем, никаких отмазок. А ещё кругом вас любят! Только вы один на диване, только для вас оладьи со сметаной, только вам чаёк с вареньем, а на день рождения — самый большой пирог! Вы спросите, в чём прикол? Да ни в чём — это я придумал себе для вас.

Бои местного значения

— Стою на тротуаре. Смотрю, дед какой-то ковыляет с палкой и всё время вниз смотрит. Ну, думаю, обойдёт. Подходит дед, впритык встал и стоит, поднимает голову, смотрит на меня:

— Ты что стоишь? — говорит он.

— Тротуар, потому и стою, — отвечаю я.

— Ну так по тротуару ходить надо, а не стоять, — продолжает он.

— А где стоять? говорю я. А где ходить? спрашивает он. Что, дед, припираться будем? А у тебя что, другие предложения? Возникла пауза.

Тут бабка какая-то со стороны:

— Слыхали? Американцы с Ираном обменялись ракетными ударами.

Мы смотрим друг на друга. Дед:

— Да, какой мир грёбанутый.

—И не говори влипли-отвечаю я

Сделал шаг в сторону:

— Проходи, дедушка.

— Спасибо, — отвечает дед, развернулся и пошёл обратно.

Ненависть.

— Я не люблю людей. Я их просто ненавижу. Смотришь, идёт набарсученная, морда кривая. Что-то бубнит себе под нос и на других глазами зыркает. А эта, красавица, раздавить бы... Идёт, никого не замечает, молодостью хвастается. Что ты хвастаешься? Вон, посмотри, баба ползёт. Дохвасталась... А раньше то же так прыгала.

О, а это что такое? Это что такое, несётся на машине? Там вообще человек есть или нет? Там музыка орёт. Что, музыка одна катается по городу? Или там всё-таки что-то есть? Лицо вот это ненавижу. Посмотреть бы, какое оно...

А вот это что ? О! Вот это стоит, торгует. Вот это я ненавижу? Вот это — оно ненавидит. Оно ненавидит всех тех, кто приходит к нему покупать. Вот это оно ненавидит, да... Да я вообще какой-то насекомое по сравнению с этим лицом. Вот где ненависть...

Да, сука, как же я их ненавижу. Как? Ага. О! Вот в футболке идёт, руками машет. Счастливая. Что ты, что ты такое? Что ты распространяешь? Ну, блин, зайди домой, встань перед зеркалом и расколбасься. Чего ты вот это всё вот по улице?Всем на показ. Что бы что? Тут и так тошно. Ненавижу.

Сидел, злился голодный комар. Злился, злился. Да так сердито от голоду и помер...

глава 4

Путь в писатели.

Еду как-то по трассе. Скорость небольшая, да и машинка небольшая. Вдруг сзади два таких солнца как вспыхнут и замигали! Я испугался, взял чуть вправо. Слышу:

— А этого куда?

— А этого в морг.

И тишина.

Вижу, стоит очередь, и все какие-то бледные. Зачем стоят, непонятно. Выходит такой в простыне и говорит: «Следующий». Ну, я подумал: наверное, очередь в баню. Подхожу к двери, слышу за ней разговор:

— Совесть есть?

— Сюда ложи.

— Амбиции?

— Сюда.

— Оптимизм?

— Складывай, складывай, он тебе уже не пригодится. Жадность? Ого, да ты, брат, богат!

Стал я, растерялся, думаю: в чём дело? Что тут вообще происходит?

Слышу:

— Следующий!

Захожу. Белая комната, стен нет. Посредине — стол, а на нем емкости, куда складывать надо. Слышу голос:

— Амбиции есть?

— Нет, — говорю.

— Жадность есть?

— Нет, — говорю.

— Оптимизм есть?

— Нет, никогда и не было!

— Ну хоть совесть имеешь?

Тут я расплакался:

— Совести у меня на всех хватит!

Слышу в ответ:

— Ну зачем он нам здесь такой нужен? Иди отсюда.

И тут разговор со стороны:

— Смотри, этот вон ручонками, поди, дрыгает, за жизнь цепляется. Который? А тот, у которого ничего нет. Что ему здесь делать? Зачем он вернулся?

Вынесли меня ,дали пендель... Куда мне пойти? Чем теперь заняться? А пойду-ка в писатели. Ни здесь у меня ничего нет, ни там я никому не нужен.

Г

Революционная ситуация.

«При коммунистах жилось лучше!» — заводила старую шарманку бессонница.

«Не потому, что я тогда был молод, а потому, что я тогда был коммунист», — поддакивало сознание.

Всё ведь было! Телевизор был... ну, или я так думал долгие годы. Холодильник был, и в холодильнике — всего навалом. Колбаса «Школьная» — эта дешевле «Докторской», кефир в больших бутылках, консервы «Тюлька в томате» или «Завтрак туриста»... Всё было! Хлеб по четырнадцать копеек, пряники в глазури. Всё было — ешь не хочу.

А как дружили! Как они дружили — телевизор с холодильником! Сядут, бывало, вечерком на диване друг перед другом, надежно облекутся в майку и труселя — и спорят, спорят, кто из них главнее.

А главнее всех был я — Коммунист! Потому что власть, потому что за народ! Потому что в доску свой, из рабочих!

Ну , подожди , ну дай ещё чуть-чуть...

И опять на одном и том же месте. Тут уже революционная ситуация на носу! А под носом — тихий храп.

Опять те же сопли...

Г

Сатирический гимн неистребимому обывательскому идиотизму.

Глава 1. Пенсионер в обувной коробке.

Жизнь гражданина Шнурка (для друзей — просто Шурик) в последнее время напоминала затянувшийся отпуск в обувной коробке на антресолях. Помещение было тёмным, пыльным, но, как говорится, с отдельным входом. Вход, правда, закрывался картонной крышкой, так что инсоляция страдала.

Шурик был шнурком заслуженным, спортивным, бывшим членом сборной по прыжкам в длину (хотя в длину он, натурально, не прыгал, а только фиксировал прыгуна). Он помнил ещё те времена, когда на кроссовках были живые три полоски, а не эта китайская синтетика, которая сейчас рвётся при первом же ускорении.

В коробке Шурик лежал не один. Рядом покоился левый кроссовок «Адидас» — старый, потрёпанный, с пробитым каблуком, как ветеран, потерявший ногу на колхозном поле. И ещё несколько рваных носков, которые, откровенно говоря, даже в «друзья» не годились, а так — соседи по коммуналке.

И вот, глядя на этот тлен, Шурика накрыла экзистенциальная тоска.

Глава 2. В трусах, в майке и на ходу.

А ведь как жили! Это был ужас, граждане! Вечный бег, вечный старт, вечный финиш. Жизнь проходила в ритме Бенни Хилла, только вместо задорного марша играла ускоренная пластинка с трансляцией Олимпиады-80.

То его завязывали, то развязывали. Завязывали туго, до хруста в синтетических жилах, чтобы зафиксировать голеностоп. А как же! Ответственность колоссальная: от гражданина Шнурка зависело, прибежит ли гражданин Прыгун первым, или запутается в собственных... шнурках и рухнет в песок на глазах у всей почтенной публики.

Поэтому Шурик всегда был в тонусе. Всегда в трусах и майке. Никаких домашних халатов, никакого пива перед телевизором. Только спорт, только ЗОЖ, только победа.

— Мы, — говорил правый кроссовок, весело поигрывая шнурком-близнецом, — мы с тобой, Шурик, элита. Мы — часть великого механизма. А вот те, гражданские туфли на каблуках, — это всё мещанство и мелкобуржуазный пережиток. Они же ходят! Они не бегут! Это ж ужас!

Шурик тогда поддакивал. Ему казалось, что если ты не бежишь, то ты и не живёшь. Жизнь — это когда ты завязан, и тебя несёт по стадиону.

Глава 3. Быт съедает рекорд.

Но потихоньку спортивный энтузиазм начал сдавать позиции. Жизнь оказалась длиннее, чем марафонская дистанция.

Друзья начали «уходить». У правого кроссовка отвалилась подошва — прямо во время забега. Это было концом карьеры. Его списали в утиль, как ненужный инвентарь. Это было ужасно, граждане. Шурик тогда долго душу изливал левому брату, но тот только скорбно скрипел прохудившимся каблуком.

— Эх, Шурик, — говорил левый, — быт — он такой. Он даже резину не щадит. А что уж про нас, синтетических, говорить.

Потом у Шурика самого кончики начали бахромиться. Он пытался их завязывать потуже, как-то скрыть дефект, но... Ему предложили более спокойную работу — в кроссовках для прогулок в парке.

— Это повышение! — уверяли в профсоюзе обувщиков. — Это свежий воздух, неторопливый шаг!

Но это было концом. В парке Шурик увидел другую жизнь. Люди ходили, сидели на лавочках, ели мороженое. Они... не бежали! А главное — он сам теперь ходил. И причин развязать его было гораздо больше. То камешек попадёт, то просто ноге захочется отдохнуть. Ответственность, как оказалось, была иллюзией.

Глава 4. Одиночество на антресолях.

И вот однажды Шурик оказался в этой коробке. Он увидел, что он остался один. Из друзей остался только этот левый «Адидас» с пробитым каблуком, который теперь даже скрипеть не мог.

Жизнь прошла... между делом. Между шагами, между стартами и финишами. В трусах, в майке и на ходу. Он так ни разу и не посидел на лавочке в парке, так и не съел мороженого. Он только фиксировал голеностопы.

И ради чего?! Чтобы теперь лежать в пыли на антресолях рядом со рваными носками? Это было ужасно. Это было натурально... ужасно.

Глава 5. Трагикомический узелок.

— Всё, — твёрдо решил гражданин Шнурок. — Я решил повеситься. Довольно! Эта жизнь не стоит того, чтобы в ней завязываться.

Решение было грандиозным. Абсурдным. Сами посудите, граждане: как шнурок может повеситься?

Шурик долго думал. Найти гвоздик? Да где ж его возьмёшь в коробке. Сделать петлю? Так он и есть одна большая петля.

— Я, — подумал Шурик, — завяжусь на узелок. На самый тугой, на самый спортивный узелок. И так... и так умру.

Он долго крутился в коробке, пытаясь завязать этот роковой узел. Это было сложно. Синтетика скользила, каблук левого кроссовка мешал...

— Это ж ужас, — ворчал Шурик. — Даже повеситься по-людски не дают. Везде препятствия.

В конце концов, Шурику удалось завязать какой-то хилый, нелепый узелок. Он не был спортивным. Он был похож на узелок, которым завязывают пакет с картошкой.

Шурик замер, ожидая... чего-то.

— Ну и что? — спросил он себя через минуту. — Я умер?

Тишина. Только левый кроссовок, кажется, вздохнул.

— Ужас, — повторил Шурик, развязывая узелок. — Даже петлю нормально завязать не могут. Везде мещанство.

Он снова вытянулся в коробке. Жизнь, как оказалось, продолжалась. В коробке. На антресолях. До следующего... сезона. Или до того момента, как кто-то решит выбросить рваный кроссовок в мусор.

Там, по крайней мере, может быть, можно быть снова на ходу.

Только в другую сторону?

Г

За что вы так отчаянно красивы

(Ироничные зарисовки)

Кот и замок.

Коту замок мешал всю жизнь.

Он не любил замок дверной:

Ну как достать своей лапой

То, что висит над головой?

В квартире грустно самому:

Нет никого, один замок…

Мурлыкать вовсе ни к чему —

Пусть он побудет одинок.

Замок, дверь, кот, замёрзший хвост…

За жизнь котячью — этот тост!

-------------------------------

Твой номер телефона —

У всех твоих знакомых,

И мой, наверно, тоже…

Я вижу всё по роже!

-------------------------------

Я сказал тебе: «Привет!»,

Приглашая на обед.

А ты пришла на ужин,

И была ты с мужем…

-------------------------------

С тобой хотел свернуть я горы.

Любовь прошла, завяли помидоры!

-------------------------------

Мадам Вы так внезапно наклонились,

Что все, кто это видел, извинились!

-------------------------------

Я, не успев зевнуть, уснул,

Забыв во сне: а я зевнул?

--------------------------------

Хочу узнать природы я мотивы:

За что вы так отчаянно красивы?

--------------------------------

Глава 5

Визит вежливости.

Зной стоял такой, что мысли об эмиграции саранча грустно паковала по чемоданам. Песок под ногами шипел, а воздух вокруг крепости Чорнореченска был густым, как кисель в совпартшколе.

Федор Иванович Сухов загорал в тени увядшего кипариса; мысли его соревновались с солнцем в беспощадности. Под крепостной стеной пахло ослиным навозом, людской бдительностью и неизбежным крахом мирового империализма.

— Шура, — обратился он к супруге, старой потертой котомке, прошедшей весь Туркестан, — если завтра гражданин Абдулла решит нанести нам визит вежливости с пулеметом наперевес, мы должны проявить гостеприимство. Где огурчики? Где помидорчики маринованные, первого сорта «Экстра»?

— Так нет же ничего, Федор Иванович, — вздохнула Шура, цепляясь дыркой за ржавый гвоздь на табуретке.

— Да, истощились закрома родины, — взгрустнул Сухов. — Дожились, бандиту отдать нечего. А международная обстановка требует деликатесов. Придется идти к Верещагину. Этот бывший царский упырь сидит на контрабанде, как запор от ослиного молока. Иди, Шура, к нему. Скажи, что Красный Восток просит пару банок шпрот и килограмм квашеной капусты под честное слово мирового пролетариата.

На таможне кипели страсти, достоинство которых оценило бы лишь Шекспировское общество, да и то со слезами на глазах.

Печень Верещагина, страдая от тоски, зноя и ежедневной черной икры, отказывалась работать уже вторые сутки. Результат простоя- саботаж и злостно нарушая функционирование всего таможенного склада. Сам Павел Артемьевич лежал на диване в состоянии полного провиантского анархизма, а вокруг него громыхала супружеская драма.

— Настасья! — гремел Верещагин, оглашая окрестности басом уязвленного льва. — Ты куда девала элитный персидский сироп для настойки?! Ты опять заставляешь меня забивать нутро этой проклятой осетровой слизью?!

— Паша, да вот же она, на полке стояла! — визжала Настасья, подсовывая ему пыльную пузатую бутыль из темного стекла.

В этот самый драматический момент на пороге образовалась Шура, за которой вяло перетаптывался Сухов. Верещагин, не глядя, с сердцем схватил со стола первую попавшуюся сосудину с мутной жидкостью и сунул ей в руки:

— На! Забирай! Это лучшее, что есть на этой проклятой земле! «Приветственный напиток Востока»! Забирай и уходи, дай человеку спокойно помереть от икорного овердоза!

Шура, отдав честное слово пролетариата, с добычей поспешила обратно.

Никто — ни бывший мытарь, ни Шура, ни сам Сухов — не подозревал, что в руках у него оказалась бутыль с надписью на латыни и сургучной печатью: «Царская водка для полировки блях и чистки пушечных жерл», списанная с армейского склада еще во времена древнего Китая.

К полудню атмосфера вокруг крепости напоминала ярмарку в Житомире, только с пулеметными лентами.

Абдулла приближался вальяжно, на породистом жеребце, окруженный бандой разбойников, каждый из которых выглядел как мечта окружного психиатра. На лицах бандитов читалась жажда легкой наживы и сильное желание кого-нибудь раскулачить.

Федор Иванович встретил гостей с подлинно восточным коварством и уездным шиком. На дубовом столе, выставленном прямо посреди раскаленного двора, гордо возвышалась та самая пузатая бутыль, обрамленная двумя гранеными стаканами.

— Здорово, бандиты! — приветливо крякнул Сухов, поправляя гимнастерку. — Заходите, гостями будете. Переговоры ведем по форме: сначала допинг, потом бессмысленное кровопролитие.

Абдулла с дороги испытывал адскую жажду и непреодолимое желание продемонстрировать классовое превосходство феодализма над революционной романтикой.

— Красный командир уважил! — оскалился Абдулла, сбрасывая папаху. — За победу мирового басмачества!

Не мешкая ни секунды, он схватил грабовой клешней граненый стакан, доверху налитый «Царской водкой», и заглотил его залпом, даже не поморщившись — честь аксакала не позволяла показывать слабость перед красными.

Первая секунда прошла в глубокой, почти торжественной тишине. Бандиты замерли, ожидая, когда вождь отдаст приказ резать и грабить.

На второй секунде глазки Абдуллы округлились до размеров царского рубля. Его зрачки совершили хаотичное вращение, как шарик в рулетке, и съехались к переносице.

На третьей секунде «Царская водка» вступила в реакцию с остатками вчерашнего плова и нанесла сокрушительный удар по центральной нервной системе феодализма.

У Абдуллы полностью и моментально отнялись обе ноги. Он попытался сделать гордый шаг вперед, но вместо этого просто плавно сполз под стол, как подтаявший на солнце сливочный брикет.

— Э-э-э... Атаман, ты чего? — заволновался подбежавший басмач Черный Идрис.

Абдулла открыл рот, чтобы отдать суровый приказ, но из его горла вырвался лишь тонкий, натужный сип: точно так сипит проколотый самовар или сдувается детская резиновая уточка.

В этот самый момент в чайхану зашел Саид. Закопанный в песок.

— Ты что? — искренне удивился Сухов, опустив наган. — Я же тебя вчера выкопал! Ты что, опять?..

— Так у нас здесь игра такая, — объяснил Саид. — Кто не успел убежать, того и закопали.

— Ну ладно, — сказал Сухов. — Так тебе чего?

— Так, бухали, — скупо ответил Саид.

Он молча присел на скамейку — монолитный, песчаный, с торчащей наружу головой — и стал с искренним интересом пытаться понять, на каком языке говорит сипящий под столом Абдулла.

— Так что, нальёшь? — спросил Саид, слегка наклоняя свой песчаный монолит в сторону стола.

— Так хорошему человеку не жалко, — ответил Сухов, щедро наливая из той же пузатой бутыли в граненый стакан. — Пей да ложись рядом. Возле Абдуллы, под стол. Места на палубе мирового пролетариата хватит всем.

Саид ловко подхватил стакан — песок на его локтях слегка зашуршал, осыпаясь на глинобитный пол, — и не моргнув глазом утилизировал дозу «Царской водки для полировки блях».

Первые две секунды он просто вдумчиво жевал сухой азиатский воздух. На третьей секунде в его глазах вспыхнула глубокая восточная мудрость, смешанная с лёгким отвращением к легким фракциям нефти. Внутренний механизм Саида дал лёгкий сбой, ноги под песчаным панцирем окончательно потеряли опору, и он мягко, с глухим звуком падающего мешка с цементом, сполз под стол — аккурат рядом со спящим Абдуллой.

Над раскаленной красной пустыней медленно и величественно садилось горячее, как сковородка в заводской столовой, солнце.

Под дубовым столом чайханы, обнявшись в прохладной тени, мирно лежали заклятые враги мировой революции. «Царская водка» уравняла классы и сословия быстрее, чем все манифесты вместе взятые.

Абдулле снилось, что он открыл в Париже сеть элитных чебуречных и лично нанимает на работу французских баронов. Саиду снилось, что его наконец-то кто-то выкопал окончательно, отмыл в банном комплексе с мочалкой и записал в библиотеку. А банда басмачей, побросав маузеры во дворе, тихо напевала в углу «Интернационал», боялась громко дышать и с трепетом ждала, когда проснется этот страшный человек Сухов. Сухов напитком то же не побрезговал!

Федор Иванович во сне вытер усы, поправил гимнастерку и, глядя на закат, тихо молвил:

— Вот так всегда, Шура. В ногах-то правды нету.