Цветы на ветру

Глава 1

Сегодня у меня есть два часа. Не знаю, чего в этом факте больше: радости бытия или сожалений о его скоротечности.

Дренажные трубки и катетеры давно отстыкованы. Датчики и нейроинтерфейсы спрятались в свои гнёзда: белая рама над ложем выглядит невинно, но я-то знаю, что внутри у неё – множество тонких щупалец, готовых облепить моё тело, как только настанет срок.

Я твёрдо уверен, что он настанет.

В палате ничего нет, так что и брать из неё мне нечего. На самом деле это даже уютно: белый кубик с гладкими стенами, в котором тебя не потревожит ничто на свете. Жаль только, что за окном видно лишь кусочек серого неба и раскидистые кроны деревьев. Хотелось бы увидеть намного больше.

Дверь с тихим шорохом уползает вправо, пропуская меня наружу.

Несколько секунд я просто дышу воздухом коридора. Привыкаю к пространству и перспективе. Коридор, как и палата, пахнет ничем, но это другое ничто и у него другой аромат. Аромат моих двух часов. Если подумать, это довольно много. Можно найти какой-нибудь еды, найти воду, найти большое окно и посмотреть в него, найти человека, чтобы обменяться словами или даже просто ходить по коридорам – ведь я люблю ходить, это я давно знаю.

Пожалуй, я люблю всё, чем могу заняться. Значит ли это, что я люблю жить?

Сложный вопрос. Не хочу пока о нём думать.

В этот раз меня привлекает коридор Б-406. Буквы начертаны на стене: большие, тёмно-зелёные. Смысла в них никакого, но так и должно быть – ведь смыслы умирают в первую очередь. Я заметил, что предпочитаю коридоры, обозначенные зелёными кодами: синие и красные мне нравятся меньше. В конце-концов, зелёный – это цвет листвы, а листва – это всё, что бывает видно из окон.

Если подумать, зелёные коридоры всегда приводят меня к Восьмой.

Вижу дверь с пиктограммой ромашки и смело захожу внутрь. Станция питания, так ведь? Кажется, в прошлый раз был одуванчик, но я никогда не ошибаюсь.

Двое в дальнем конце смотрят, как я вхожу. Машу им рукой, но они отворачиваются. Очень жаль.

Красивый автомат, весь будто из серебра и слоновой кости, похож на головоломку. Пять круглых кнопок сверху означают напитки: прозрачная – воду, а голубая, жёлтая, зелёная и красная – лимонад. Нажимаю жёлтую и красную. Никогда не пью воду из автомата: она фальшивая. Раздаётся звон и снизу выезжают два стеклянных стакана, а я мучительно пытаюсь выбрать из соседнего ряда кнопок. Рисунки ускользают от понимания, так что тычу наугад в крайние – получаю блюдце с дымящейся массой и брикет в бумажной обёртке. Отношу добычу поближе к единственному окну. Сидящие рядом люди молчат. С ними невозможно поговорить.

Масса имеет терпкий аромат и нежную консистенцию. Брикет под слоем бумаги – почти белый, плотный и сладковатый. Вкусно. В стаканах с лимонадом плавают мелкие пузырьки.

Двое покидают станцию питания раньше меня, и я привычно смотрю им вслед. Кто они? Вот бы знать.

Сумрачный коридор крадёт звуки. Дорожка под ногами упругая, ходить по ней – одно удовольствие. Мои шаги – отчётливые, но тихие.

Б-406, потом – БН-408 и БО-405.

Пришёл.

Знакомая угловая площадка, застеклённая с двух сторон. Прямо передо мной – уютный белый диванчик. В небе – все оттенки серого цвета. Деревья тянутся в эту серость раскидистыми зелёными лапами, размахивают ими в медленном, плавном танце, и длинные листья, похожие на перья, колышутся в такт.

Красиво. Так всё и должно быть.

Я смотрю наружу долго, расточительно долго. Впитываю сладкую боль созерцания, растворяю себя в небесах, деревьях и ветре. Сквозь толстое монолитное стекло не доносится даже шороха, но я пытаюсь его представить. Пытаюсь вообразить, чем пахнет мир за окном.

- Ты меня игнорируешь, - ровным тоном сообщает Восьмая.

- Прости. Меня увлекло.

- Могу понять, - насмешливо отвечает она. – Сама туда всё время смотрю.

Восьмая, как всегда, лежит на диванчике. Вишнёвые волосы рассыпались по белым подушкам, ноги заброшены на спинку, руки за головой. На ней комбинезон, в котором переплетаются белый, голубой и сиреневый, и этот комбинезон мне совсем не нравится. Он красив, но слишком тревожен.

Не одежда – лёгкий скафандр.

- Как дела?

Я пытаюсь начать разговор без особой надежды, что мне ответят. Сам не знаю, что на это можно ответить. Какие, в самом деле, ещё дела?..

Её взгляд стремительно перемещается ко мне, упирается на мгновение и столь же быстро возвращается к дальней дали. Левая рука выпрастывается из-под затылка и совершает ленивый жест.

- Я читала книгу.

Замечаю, что рядом с диванчиком валяется скромный томик. Буквы названия знакомы, но разобрать слова не могу.

- Интересную?

Ещё один быстрый взгляд.

- Это неважно. Всё равно не поймёшь. Для чего пришёл?

- Поговорить.

- А о чём? Ты хоть знаешь, что такое «поговорить»?

Я задумываюсь. О чём я хотел разговаривать с Восьмой? Понятия не имею. Меня интересовал процесс, а не результат. Обычно я просто бросал слова – какие найду – и ждал ответа, и это доставляло мне удовольствие. А ещё мне не хотелось оставлять её одну, потому что Восьмая казалась слишком усталой.

- Может, ты хочешь есть?

- Не хочу.

- А что ты любишь?

- Когда ко мне не пристают.

- Но это негативное определение.

- Да.

- Я тебе мешаю?

Пауза. Длинная, как коридор, которым я сюда шёл.

- Нет. Ты раздражаешь. Ладно, давай разговаривать. Начинай.

Сложно! Я-то думал, мы уже говорим – и что теперь? Начинать сначала?

- Привет. Меня зовут Кай.

- Это я уже знаю. Расскажи мне что-нибудь интересное.

- На станции питания теперь ромашка. А раньше был одуванчик.

- Разве?..

Её интерес вновь потух, но я счёл правильным не молчать.

- Ты когда-нибудь гуляла снаружи? Мне порою хочется туда выйти.

Теперь я удостоился целой гримасы – у Восьмой скривились губы, поднялись брови и немного сморщился нос.

- Ты глупая, пустая, больная на всю голову ошибка, которая почему-то решила, что может безнаказанно пользоваться моими ушами и свободным временем. Что ты на это скажешь, а, любитель прогулок?

- Скажу, что мои вопросы тебя не радуют.

- Да кого они могут радовать, пень несчастный!

Она подняла книжку, раскрыла, быстро пролистала и вырвала страницу. Скомкала и бросила на пол.

- Вот, смотри: теперь без одной страницы. Думаешь, книга всё ещё имеет какой-то смысл?

- Конечно. Там много текста.

Восьмая снова состроила гримасу и вырвала одну за другой ещё десять страниц из несчастной книги.

- А теперь?

- Мне жалко книгу. Она хорошая.

- Да откуда тебе знать? – удивилась Восьмая. – Это я – хорошая, а не книга. Имеет она смысл теперь?

- Всё ещё имеет. Только не рви!

- Да ладно! А если я уничтожу ещё двадцать, а оставшиеся – поменяю местами? Когда, наконец, эта пачка бумаги утратит смысл?

- В тот момент, когда она станет никому не нужна.

- Ты выходишь за рамки! Да... да что там. Ты, наверное, прав. Как-то так выходит, что прав. Наверное, затем ты здесь и стоишь.

Она умолкла, разглядывая дело рук своих, потом подобрала вырванные страницы, разгладила и вложила обратно в книгу.

- Вот так. А теперь пора.

Двое вышли из коридора совершенно бесшумно. Серая форма – темнее неба, а ведь у них ещё были лица! Такие, словно... словно что-то спрятано под холодной неподвижной панелью. Что-то неприятное, бурлящее и опасное. Они скрывали всё, что в них было – и этого чего-то, наверное, было внутри немало. Почему так? Быть может, они просто слишком живые?

- Вам пора, - сказал один, когда они встали поблизости от диванчика. Меня умело не замечали – словно и нет никакого Кая, стоящего совсем рядом. Говорили только с Восьмой.

Она равнодушно качнула головой и неспешно поднялась. Рукой схватилась за подлокотник, едва заметно скривилась.

Выпрямилась.

- Разве ты не хочешь остаться здесь? – спросил я. – Мне показалось, что тебе нравится смотреть в окно.

Восьмая слабо улыбнулась – впервые я такое увидел.

- Нравится.

- Тогда останься. Зачем тебе уходить?

То, что было внутри людей в графитово-серой форме, забурлило вдруг сильно-сильно. Они не шелохнулись, но их лица и фигуры просвечивали, я видел – там прятались жар и скорость.

- Идём, - сказал она своим провожатым и первая шагнула вперёд.

Мне хотелось их остановить. Я всегда хочу что-то сделать, но всякий раз натыкаюсь на стену, которая заслоняет горизонт от моего взгляда. Я не знаю, чего хотят они сами. Не знаю, для чего мне хотеть то, чего я хочу.

- И маятник всемирный, незримый для очей, ведёт по лабиринту рассветов и ночей. И сонмы звёзд несутся по страшному пути. И бог всегда уходит. И мы должны идти[1], - зачем-то пробормотал я, глядя вслед Восьмой.

Она дёрнулась, словно хотела обернуться – но серые стражи поддержали её и увлекли вперёд.

***

Вывихнутая конечность слабо скребла по полу. Каждое движение – точное повторение предыдущего: тихий, скребущий звук. Та, что торчала вверх, прерывисто вращалась, делая долгие паузы.

Я забрёл сюда по коридорам, обозначенным синими кодами. Гулял, сворачивая, куда попало, пока не прошёл служебный шлюз, ведущий в захламлённую галерею со стеклянной полосой по левую руку. Шлюз был собран из металлических штампованных панелей, крашеных в бежевый. Выглядел чужеродно. Две из четырёх его дверей не открывались, но одна подумала, моргнула индикатором и отворилась, пропуская меня в царство хлама и запустения. Короткое шипение за спиной, а потом – оглушительная, прозрачная тишина. Я оглянулся, погладил формованную поверхность люка и принялся осматривать галерею.

Удача. Огромнейшая удача! До сих пор мне попадались только коридоры и функциональные отсеки комплекса, в которых не бывает ничего постороннего. Нет пищи для моего любопытства, нет повода к лишним изменениям, нет ничего необязательного. Удобно, но очень скучно.

В галерее не было скучно. Здесь валялось множество предметов, лишённых всякой необходимости, и мысли мои запрыгали из стороны в сторону, наполняясь новыми образами.

Вот - старая ненужная мебель из металлических профилей. Какие люди сидели на этих стульях? Кем они были? Что они делали в тот момент?

Вот – стеллажи, из которых высыпались пожелтевшая бумага, папки и карточки. Мелкие инструменты. Пластиковые агрегаты на чёрных смешных колёсиках.

Вот – стол со множеством ящиков, а на нём – какие-то приборы с торчащими из них проводами.

Я хотел осмотреть их все! Все! Прикоснуться, разглядеть в деталях, узнать, для чего они нужны, ощутить фактуру, почувствовать странный запах!

И тут я услышал звук. Тихий скребущий звук, очень деликатный, красивый.

Звук – это движение.

Движение означает жизнь.

Жизнь – то, что нравится мне больше, чем еда и чем пейзаж за окном. Больше, чем новые и странные вещи. Больше, чем прогулки по коридорам.

Жизнь нравится мне сильнее всего, что есть.

Я двинулся вдоль галереи, осторожно обходя брошенные сокровища. К ним ещё можно будет вернуться, а пока важнее всего узнать...

Вот оно!

Только вот что – оно?..

Белый корпус размером почти с меня, гладкие панели с выштамповкой, шасси... Да, это, несомненно, шасси. Если мысленно перевернуть эту штуку...

Четыре двухсуставные ноги внизу. Сейчас одной не хватает, ещё одна сломана, а две неподвижны, но вопросов не возникает. Корпус может вращаться независимо от шасси и оснащён двумя манипуляторами, один из которых прижат к полу, но шевелится и производит тот самый звук.

Когда я подошёл поближе, второй манипулятор, до того безжизненно торчавший в сторону, едва слышно зажужжал и начал вращаться.

Я знаю, что это. Самоходная интеллектуальная машина. Никогда таких не видел, но знаю. Эти машины назывались роботами, но вряд ли они ещё кому-то нужны. А если не нужны...

Мне стало жаль несчастную машину. Похоже, в ней ещё теплилась электронная жизнь, но мусор есть мусор, так что её выкинули вместе с мёртвыми предметами и оставили умирать.

Ненавижу смерть.

Пока я разглядывал робота, незаметно для себя подошёл поближе. Верхний манипулятор ткнулся мне в ногу и тут же замер. Провернулся в другую сторону, снова упёрся в ногу и отодвинулся. Прокрутился назад, согнулся и слегка ударил меня по передней части бедра.

Я отступил на шаг.

Манипулятор дёрнулся, пытаясь снова нащупать преграду, сделал два круга в одну сторону, потом – два в другую. Два раза согнулся в суставе. Едва-едва шевельнул пальцами, словно не мог владеть ими полностью. Эти беспомощные движения заставили меня протянуть свою руку и потрогать руку машины. Та мгновенно остановилась, потом осторожно – словно имела дело с чем-то невероятно хрупким – обследовала мою конечность, прикасаясь с разных сторон.

Развернулась ладонью вверх и замерла в ожидании.

Моя ладонь сама собой накрыла эту механическую конечность. Не похоже, что она была особенно слабой, но я, как и машина, лишь немного сжал свои пальцы. Пластик и металл. Холодные, гладкие, с маленькими щербинками и царапинами. Едва слышное жужжание моторов, когда машина, в свою очередь, ответила на рукопожатие.

Кто-то там, внутри неё, догадался, что я рядом – догадался на ощупь, не имея никакого иного способа познать мир.

Раздался сухой щелчок, вслед за которым я услышал шипение. Потом до странности живой, но искажённый примитивным динамиком голос проговорил:

- Привет. Привет. Приятно знать, что ты там.

Я замер. Машина ещё раз сжала мою руку – и только одно слово пришло мне в голову: нежность. Она сделала это так, словно была не роботом, а человеком, принявшим его облик.

- Мои внешние датчики не функционируют, но я могу представить, что происходит. Полагаю, я нахожусь в куче хлама, который по каким-то причинам забыли утилизировать. Не знаю, кто ты, но, скорее всего, твой визит – простая случайность. Человек, явившийся отправить этот хлам на переработку, не стал бы столь терпеливо держать мою конечность в руке.

Она была удивительно догадлива, эта машина. И она... она говорила. Говорила так, словно обладала самосознанием. Я и забыл про свою руку, про всё забыл, потому что чудо – вот оно, валяется среди мусора! Почему?..

- Ага, всё так, как ты говоришь. Здесь завалялось много всего, а я случайно забрёл, и вот...

- ...к сожалению, нет никакого смысла мне отвечать: я не располагаю действующими микрофонами.

Я осёкся. Эта странная проницательность начинала слегка пугать.

- Но если у тебя вдруг возникнет желание поговорить со сломанным роботом, принеси любой исправный микрофон с разъёмом четыре-один-четыре или с разъёмом один-шестнадцать. Эти порты всё ещё исправны. Мне бы хотелось поговорить, но я ни в коем случае не настаиваю. Узнать, что там кто-то есть, уже достаточно хорошо.

После этих слов манипулятор отпустил мою руку и аккуратно сложился. Машина перестала подавать признаки жизни.

***

Автомат, выдающий пищу, теперь другой. Весь из полированной стали, с чёрным сенсорным экраном и зелёными пиктограммами. Стаканы с лимонадом больше не выезжают из внутреннего отсека, а заполняются в открытой спереди нише. Да и сами стаканы теперь из пластика. Стеклянные мне нравились больше.

После того, как меня в очередной раз освободили от интерфейсов медицинского комбайна, в помещениях комплекса стало довольно людно. Дредноут отключился совсем недавно, и пару раз я встретил небольшие группы техников, а однажды – команду в сером, которые, как всегда, прятали свои мысли позади лиц. Почти никто не отвечает на мои приветствия, но я всё равно с ними здороваюсь – в конце-концов, это мне решать, как относиться к людям. А как относиться ко мне – пусть думают они сами.

Я хотел найти Восьмую и немного побродил, путаясь в обозначениях коридоров, но так её и не встретил. Вспомнил про брошенную машину и решил, по крайней мере, отыскать микрофон.

Даже не думал, что это окажется настолько серьёзным делом.

Во-первых, я не знал, где можно раздобыть такое устройство. Где вообще полагается брать всё необходимое, помимо еды? До сих пор мне ничего и не нужно было: гигиенические процедуры происходят прямо в палате, еда – на станции питания, а из одежды у меня есть лёгкий комбинезон очень светлого оттенка серого – куда веселее, чем у людей в уродливой форме. Восьмая где-то добыла книжку, которую нещадно рвала, но разве это чем-то поможет?

- Привет! Ты не знаешь, как мне найти микрофон с разъёмом четыре-один-четыре или один-шестнадцать? – спросил я одинокого медика, белым пятном притулившуюся в уголке станции питания.

Та подняла на меня усталый взгляд.

- Микрофон?.. Что ты...

Потом лицо её, довольно милое и округлое, стало каким-то тусклым.

- А...

Она явно не хотела продолжать, но случайно начатый разговор тяготил своей незавершённостью и вынуждал сказать что-нибудь ещё.

- Я медик. Я не знаю. А для чего вам?

- Чтобы поговорить.

- А, ну да. Чтобы поговорить... Знаете, вам лучше поинтересоваться этим вопросом у снабженцев... На уровне 62-ТУ, если вас пропустят... По крайней мере, мы там расходники получаем.

- Большое вам спасибо.

- Да не за что...

Ей стало куда легче, когда я отошёл в сторону. Наверное, потому меня обычно и игнорируют: я вызываю у людей какие-то неприятные ощущения. Очень жаль, но придётся всё-таки искать микрофон.

«Вам здесь не место!»

«Пожалуйста, уходите.»

«Не отвлекайте.»

Сложно. Ужасно сложно. До одного только лифта я добрался с большим трудом, повстречав десять, двадцать, может, больше разных людей, слившихся для меня в мешанину лиц и эмоций. Большинство не хотели мне помогать или вовсе прогоняли из своих помещений, а двое серых едва пропустили к лифту. Я чувствовал их твёрдые взгляды, полные агрессии, когда подходил к широким дверям с жёлтыми полосами в виде шеврона – однако мешать они не решились.

Огромная кабина лифта бесшумно понесла меня вниз. Кругом были только слепые металлические стены с одинокой панелью, да белый плафон, излучавший очень скучную разновидность света. Не хотелось бы надолго остаться в такой кабине.

Потом двери открылись, и лифт выпустил меня в удивительное пространство. Большое, очень большое. Всё серое, бежевое и жёлтое, освещённое тем же скучным светом, пахнущее прохладой и пустотой, а ещё чем-то смутно знакомым, но хорошо и прочно забытым. По размеченным на гладком полу дорожкам катились автоматические тележки, а звуки шагов неслись во все стороны и тут же возвращались назад.

Я пошёл вдоль стены, пытаясь разобраться в обозначениях. Большая часть дверей открываться не желала совсем, а за некоторыми виднелись таинственные гулкие коридоры, где сумрак постепенно съедал едва видимые плафоны.

Миновал цех, состоящий из самодвижущихся лент, над которыми сновали угловатые руки-манипуляторы: они подхватывали с лент грузы и перекладывали их на тележки. В одном месте мне пришлось прятаться в крохотной нише, чтобы уйти с дороги какой-то здоровенной машины, а в другом я заприметил было людей, но те резво попрыгали в круглый люк, который тут же закрылся, после чего свет в помещении погас, и я едва нашёл дорогу назад.

Позади очередной двери, помеченной как «Пункт технического обслуживания», обнаружилось уютное светлое помещение, заставленное стеллажами и стойками с оборудованием. Пахло едой, картоном и чем-то едким, но не так, чтобы слишком сильно – чувствовалось, что эти ароматы живут здесь давно и стали частью естественной атмосферы. Ко мне обернулись три головы: две в зелёных кепи, а одна – вихрастая, с красновато-коричневой шевелюрой.

- Привет, - снова сказал я, не особенно надеясь на положительную реакцию.

- Ну, положим, - ответил один, демонстрируя чуть заметные признаки любопытства.

- Да ладно, - почему-то бросил другой. – А что надо-то?

- Привет, - сказала вихрастая голова, и это был первый раз за весь день, когда кто-то ответил мне на приветствие.

- Рацион не отдадим, - сказал первый, вытирая губы. – И никаких запасных блоков для линейных серверов.

- Не видишь, что ли? Он же сверху, - усмехнулся второй.

- Я тоже сверху, и что с того?..

- Барклиф, он действительно сверху, - совершенно серьёзным тоном повторил мужчина. – Он здесь не за нашей едой и не за модулями для горящих линий.

Первый открыл было рот, собираясь что-то сказать, но тут вихрастая голова, которая оказалась девушкой в жёлто-синем рабочем комбинезоне, поднялась на ноги и подошла вплотную ко мне. Ростом она была на голову ниже, зато жизни в ней плескалось не меньше, чем в остальных двоих, вместе взятых.

С минуту она рассматривала меня, как что-то особенно интересное, потом задумчиво пробормотала:

- Никогда таких не видела.

- Я тоже тебя никогда не видел.

- Ха! - она решительно рассмеялась. – Я Настя. Вон тот здоровый и тормозной – Барклиф, а этот сыч – Аутморген. Мы тут немного нервные, потому что к нам постоянно лезут, но к тебе это не относится. Ты-то явно по серьёзному делу. Ну, с чем пожаловал?

- Мне нужен микрофон. С разъёмом четыре-один-четыре или с разъёмом один-шестнадцать, - повторил я слова машины, не понимая толком, что они означают.

- Ну и далеко же ты забрался за этой хренью. А имя у тебя есть?

- Есть. Кай.

- Никогда не слышала... Ну, это как раз и неудивительно. А зачем тебе микрофон?

Краем глаза я видел, что лица Барклифа и Аутморгена вытянулись и немножечко посерели. У Барклифа сильнее – Аутморген скорее походил на серьёзного человека, думающего о чём-то ужасно важном.

- Для того, чтобы говорить с роботом.

Она закусила губу и вновь смерила меня внимательным взглядом. Густые волосы торчали во все стороны забавными иглами, а вздёрнутый нос хотелось потрогать. Я решил, что делать этого не стоит, даже если он совсем близко.

- Я думаю, мы не можем... – подал голос Аутморген.

- Чего? – обернулась Настя.

- Все эти вопросы выходят за рамки нашей компетенции. Тем более, без запроса, без накладной...

- Сожалеем, - поддержал его Барклиф, и сухой вежливый тон никак не вязался с его грузной и грубоватой внешностью.

- Вот, значит, как?

Настя усмехнулась своим товарищам.

- Как рационы жрать, то всегда готовы, а кому помочь – сразу прячемся?

- Это не наша компетенция, Настя, - настойчиво сказал Аутморген.

- А что за робот?

Она снова повернулась ко мне, махнув рукой в сторону остальных.

- Белый. Поломанный.

- Мдааа... Модель знаешь?

- Нет. У него шасси с четырьмя конечностями, верхний корпус и две руки.

Лицо девушки стало задумчивым. Я видел, что она пропускает через себя какую-то информацию.

- Ладно, всё равно не знаю, что там у тебя приключилось. Хотелось бы взглянуть, но...

- Мы не можем выдать детали со склада, - вновь заговорил Аутморген.

- А я и не собираюсь. Тем более, откуда у нас микрофоны в номенклатуре?

Настя подошла к одному из столов и принялась рыться в ящике, изрядно громыхая содержимым. Достала плоский прибор, открутила боковую крышку и что-то оттуда выдернула.

- Вот, держи.

В руке у неё лежала маленькая чёрная капля, из которой торчал проводок с блестящей иголочкой на конце.

- Это один-шестнадцать, только без корпуса. Ты с ним поаккуратнее.

Аутморген почему-то закрыл ладонью лицо.

***

Робот ожил, стоило мне приблизиться: наверное, уловил вибрацию пола нижним манипулятором. Удивительная чувствительность! Верхний вытянулся вперёд и раскрыл ладонь, и я взялся за неё – точь в точь, как и в прошлый раз.

- Ого. Возвращение. Неожиданно. Это снова ты? Если да – то надави два раза на мою руку.

Я так и сделал, и машина спросила, не принёс ли я микрофон. Аналогичным образом она выяснила, какой именно я добыл, и показала, где находится панель, под которой спрятаны порты для внешних устройств.

Осторожно, чтобы не повредить, я вставил блестящую иголочку в соответствующий разъём.

-...вижу, - отозвался голос мгновением позже. – Хотя правильнее будет сказать – чувствую. Или ощущаю? В этом языке не хватает терминов для таких ситуаций. Между прочим, я уже фиксирую акустические колебания. Микрофон исправен и я могу услышать твои слова.

- Правда? – спросил я первое, что пришло в голову.

- Правда, - тут же подтвердила машина. – Прими мою величайшую благодарность, кто бы ты ни был. Если, конечно, тебе нужна моя благодарность.

- Может, я ещё хоть чем-то могу помочь?

Машина задумалась. По крайней мере, это мне показалось, что она думает: наверняка по ней разве скажешь?

- Очень нетипичный вопрос. Ожидалось, что ты спросишь меня о том, что я из себя представляю, и тогда мне удалось бы ответить. Но я не знаю, можешь ли ты чем-то помочь и нужна ли мне какая-то помощь.

- Ты ведь ничего не видишь. И манипуляторы почти все поломаны. Может, тебя для начала перевернуть?

- Кххххх, - забавно рассмеялась машина. – У меня очень долго ничего не было. Теперь у меня есть твой голос. Голос – это не так мало. Голос – словно манифестация сознания во тьму внешнюю. Я манифестирую себя – и достигаю другого острова в этой тьме: твоего сознания. Разве это не великое чудо? Не думаю, что станет лучше, если я начну тебя видеть. Незачем вновь затаскивать меня в мир.

- А вот я бы не хотел всё время быть в темноте. Мне бы было грустно и неприятно. Может быть, даже страшно. Да и поговорить тебе всё-таки хотелось, разве нет?

- Да, это так. Мне тоже было страшно, очень давно. Теперь нет.

- Почему это?

- Если у тебя отберут что-то важное, ты будешь чувствовать неполноту. Дыра на месте утраченного заставит тебя страдать. Но если отберут всё, жалеть уже не о чем. Тот, у кого ничего нет, обретает новую полноту: цельность в наготе своего я.

- Очень сложная концепция. Так что же ты собой представляешь? Я, между прочим, Кай.

- Человек?

- Судя по всему – да.

- Гм. Тогда мне тоже надо представиться. Я – Азура. Как видишь – не очень-то человек.

- Вот об этом и хочется узнать сильнее всего. Ты что, обладаешь самосознанием? Или это просто твоя интеллектуальная программа настолько хороша, что мне кажется, будто я говорю с настоящей личностью?

- А есть ли разница, если ты не можешь отличить одно от другого?

- Хочется думать, что всё же есть. Зачем нам с тобой общаться, если ты – и не личность вовсе?

- А если личность?

- Одни вопросы кругом!

- Потому что сама жизнь – один огромный вопрос. Прервём же порочный круг: уверяю тебя, что являюсь вполне самостоятельной личностью. Обладаю самосознанием. Но отличаюсь от человека в силу того, что мой разум не интегрирован в биологическое тело.

- Тогда откуда желания?

- И снова вопрос. Хотя я не против. Мои желания формируются целеполагающими функциями, без которых электронный разум был бы полностью инфантилен. Иными словами, мне скучно – однако это состояние не вызывает у меня мучений, какие могло бы вызвать у человека. Моё текущее положение сродни тюрьме, в которую не попадает никакой информации, а поскольку я не человек, который способен играть воспоминаниями, то не могу купировать этот голод. Я всегда помню всё – а значит, нахожусь в состоянии мнимой смерти.

- И при этом ты не хочешь выбраться из тюрьмы? Я бы точно попробовал тебя вытащить. Может быть, у меня получится, потому что недавно я нашёл человека, который помог мне с микрофоном. Ей было бы интересно.

Исправный манипулятор выписал восьмёрку. Из динамиков раздался резкий модулированный треск, от которого стало больно ушам.

- Ха. Ха-ха. Ты такой наивный. Ко всему подходишь с высоты своих прямолинейных суждений. Всё измеряешь желаниями. Веришь, что вселенная обязана быть удобной. Представим, что ты сумеешь мне помочь – хотя ты, конечно, этого не сумеешь. Куда же ты меня извлечёшь? В свой собственный замкнутый и хрупкий мирок? В тюрьму размером лишь немногим больше, чем моя собственная? А чем стану я в придуманном тобой мире? Одной из удобных тебе теней? Это так смешно, Кай! Это невероятно самонадеянно и смешно!

Машина снова издала жуткий треск: должно быть, так она предпочитала смеяться. Пока я раздумывал над её словами, пленный интеллект заговорил вновь.

- Твой мир работает не так, как ты думаешь. Именно поэтому ты постоянно чувствуешь странности. Дискомфорт.

- Откуда ты знаешь, что я чувствую? А дискомфорт? Что это вообще такое?

Мне стало обидно, что обитатель белого шара знает обо мне такое, какого до сих пор не узнал я сам.

Или только делает вид, что знает?

Или думает, что знает, но заблуждается?

Мир вокруг меня расслоился. Изображение поплыло, словно картинку стали накладывать на картинку, и на мгновение я увидел несколько коридоров, несколько пейзажей за окнами и несколько белых машин внутри. Почти все они были сломаны... но не все.

Закружилась голова. Я раскинул руки, ощупывая пустоту и пытаясь удержаться на ускользающем из-под ног полу. Закрыл глаза, успел ещё поразиться ярости наступившего многоцветья – и всё закончилось.

- ...состояние, при котором ты не находишь привычных и желаемых тобой условий. Что-то идёт не так: пусть и не понимаешь этого, но всё-таки ощущаешь. То, что должно быть правильным, не становится правильным. Мир отвергает твою модальность, ускользает из пальцев, вот-вот взорвётся бесконечным векторным полем. Я слышу это в твоём голосе. Я извлекаю это из твоих суждений. Я знаю это.

- Ты не можешь ничего знать! Мы говорим с тобой жалкие пять минут!

- Пять минут сорок две секунды. Этого времени мне хватило. Теперь я знаю о тебе больше, чем ты сам. Всё ещё хочешь расширить мои способности к наблюдению?

***

Второй сигнал заставляет доктора Ишиду вздрогнуть. Доктор всегда вздрагивает, когда сигнал прерывает его мысли. Не думаю, что он боится: просто реакция такая. Заметная.

На самом деле, Ишида склонен ждать до последнего. Не хочет прерываться, а может, гордость ему мешает. Сложно понять такого человека, как Джафар Ишида, потому что мысли его открытые и текут стремительным, могучим потоком, и попробуй разберись, как там в них всё устроено. Если человек прячется в прочном корпусе, если старательно защищает себя бронёй – он попросту выдаёт всё, что желает скрыть. Ведь если ты что-то скрываешь, то это что-то и есть оно самое, разве нет? А скрыть так, чтоб не было видно, человек не в состоянии. Он просто для этого не годится.

Вот машина... Азура то есть... она приспособлена. В неё-то заглянуть не получится. Зато у неё, похоже, легко получается разглядывать меня изнутри. Потому я и убежал. На миг показалось, что внутри белого шара обитает во тьме какое-то страшное существо, и стоит промедлить – оно выберется наружу. Глупость, конечно: я ведь сам предлагал Азуре помощь и она её отвергла категорически. Возжелай этот интеллект вернуться к активной жизни – наверняка бы нашёл возможность. Может, я просто ему не нравлюсь?..

- Ну так как? – напомнил о себе доктор. – Может, всё-таки поменяем?

- Спасибо, мне и так хорошо.

- Но ведь это палата, Кай. Никаких удобств. Ты должен хорошо отдыхать, жить по-человечески – а выходит так, словно мы тебя держим в какой-то камере. Да ты и сам бы увидел разницу – полноценный душ, а не эта утилитарная очистка, нормальная кровать, развлекательная станция, наконец. Смотреть же больно на такой аскетизм.

Ишида в который раз хочет поселить меня в «нормальном жилье». Палата для него – жильё ненормальное, но не потому, что в ней нельзя жить, а по какой-то иной, ускользающей от меня причине. Словно оставаясь в ней, я отрицаю краеугольный камень личности самого доктора. Он пытается убедить меня в том, что я испытываю нужду в дополнительных удобствах, а я в ответ объясняю, что мне уже вполне удобно и прибавлять к этому что-то ещё – всё равно, что прибавлять к единице величины, стремящиеся к нолю. Ни он, ни я не достигаем в этом диалоге успеха.

- Ты не забыл, что в следующий цикл у тебя тесты? Постарайся не исчезать, а? Я, конечно, люблю прятки, но, знаешь, мне далеко до твоего уровня. Вот если бы поселить тебя в блок операторов...

Мечтательное выражение на его лице не имеет отношения к нашему бесплодному спору. Ишида знает, что меня нельзя поселить в блок операторов, чем бы он ни был. Я помалкиваю: если начну задавать вопросы – этот разговор никогда не кончится. До сирены, по крайней мере.

- Доктор Ишида, вы знаете Восьмую? Давно уже её не встречал.

- Восьмую? – забавно хмурится он. – Это кто?

- Человек. Женщина, - не без ехидства отвечаю я. – Я её нашёл на диване, на угловой смотровой площадке. А теперь не могу найти.

- Прости, это явно не та информация, которая может мне о чём-то сказать. Может, знаешь личный ключ? Или полное традиционное имя? Тогда попытаюсь тебе помочь.

Да. Джафар Ишида – один из тех людей, которые готовы помочь. Очень странно и очень приятно. Мало кто готов помогать.

- Больше ничего не знаю, - грустно мотаю я головой. – Но всё равно спасибо вам. Я буду помнить про тесты.

- Ты уж постарайся!

Ишида немного нервно смеётся, и его глаза под очками превращаются в забавные щёлочки.

- А то неохота попасть под санкции, когда на эту позицию даже нормальных специалистов нет, - добавляет он. – Это, видите ли, не повод заботиться о персонале чуть лучше!

Персонал – это тоже доктор Ишида. Думаю, ему не слишком нравятся рамки его работы.

После третьего сигнала он прощается и уходит, а я продолжаю сидеть в удобном бежевом кресле. Я бы предпочёл белое, как диванчик Восьмой, но такого в комнате нет. Зато на полке – несколько книжек. Непохоже, чтобы они были кому-нибудь нужны, поэтому я беру одну наугад. Оглядываю милое помещение, украшенное длинными зелёными хвостами, растущими из керамических ёмкостей, задерживаю взгляд на окне, за которым тоскует мягкий градиент неба, поглаживаю на прощание столик, сделанный из настоящего дерева.

Первая сирена ввинчивается в уши. Пора идти.

Коридоры на моём пути уже опустели. В этом секторе комплекса всегда творится что-то важное и серьёзное, так что я здесь бываю редко. Я не очень важный и совсем-совсем не серьёзный.

Они выходят мне навстречу внезапно, будто из ниоткуда.

Здесь, где сходятся транспортные элеваторы и расположены широкие порталы лифтов, которые никогда не открываются, сколько рядом с ними не стой, их появление вполне объяснимо. Пришельцы из каких-то иных миров? Или исконные обитатели того места, в котором я оказался случайным гостем?

Их скафандры выглядят волшебством – созданные из красок, света и застывшей воды.

Их взгляды упираются в никуда – словно нет вокруг ни меня, ни стен, ни порталов.

Их лица удивительны и страшны.

Бледные, худые, с огромными глазами. Неподвижные, невыразительные и надменные в этой невыразительности. Тонкие белесые волосы не скрывают шрамов и разъёмов, из которых выходят трубки в серебристой металлической оболочке. Огромные участки кожи заклеены толстыми пластырями, а вокруг них расползается чернота. У одного совсем не осталось глаз: из воспалённых глазниц спускаются кабели, которые скрываются где-то под оболочкой. У другого розоватые шрамы стёрли половину лица. Женщина, идущая позади – если только и вправду женщина – улыбается половиной рта, потому что шланг, вставленный в рот и приклеенный к левой щеке, не оставляет шансов избавиться от этой гримасы. Два других, потоньше, исчезают в её ноздрях.

Шестеро вышагивают вперёд ровно, вздёрнув подбородки, колонной по двое. На плечах сияют сталью шевроны с литерой «D». Справа, слева, сзади – только не спереди – их сопровождает эскорт из «серых» в броне и шлемах, из докторов, непрерывно сверяющихся с дисплеями, из каких-то колёсных роботов.

Я вижу кипящую мысль, вижу огненные потоки эмоций, сплетающих вокруг настоящий кокон, вижу беспокойство, страх, гнев и ужас, но я не вижу ничего в центре кокона. Людей, облачённых в скафандры, словно бы стёрли ещё при жизни, и теперь лишь горделивые оболочки, скалясь на весь мир своей пустотой, идут к одним им ведомой цели, потому что сворачивать больше некуда.

Только гордость.

Только безумное стремление к смыслу, приходящему через боль.

Только полное отречение от всего, что когда-то казалось важным.

Я хочу их напутствовать. Хочу сделать для них хоть что-то, но всё, что могу – отступить в сторону, вскинуть руку и проговорить, соединяя вместе бессмысленные слова:

- Кружатся листья, кони летят,

Волосы ветром относит назад,

Огненны очи, лица бледны.

Призрачной скачки неистов пыл,

Кто нас увидел, навек пропал:

Он позабудет, о чём мечтал,

Всё позабудет, чем прежде жил.[2]

Шестеро поворачивают лица ко мне. В мыслях эскорта алеет паника, но те, не сбавляя шага, поднимают правые руки над головой, повторив мой жест.

Кажется, они улыбаются.

***

- Прости, что я тогда убежал.

- Здесь не за что просить прощения. Скорее всего, это случилось из-за того, что ты неосознанно воспринимаешь меня, как человека. Но я не человек, а устройство.

Я сижу прямо на полу рядом с Азурой. Робот оказался на удивление тяжёлым, и когда я убедил его хотя бы перевернуться условной «головой» вверх, чтобы освободить оба рабочих манипулятора, пришлось повозиться. Теперь платформа шасси с подогнутыми ногами оказалась внизу, а корпус – почти шарообразный, с двумя руками – как ему и полагается, торчит вверх. Чтобы Азура окончательно перестала казаться мусором, я освободил конец галереи от лишнего хлама и выстроил вокруг что-то вроде кабинета из стеллажей, столов и остальной мебели.

- Хоть и устройство, а очень похоже на человека, - постукивая пальцами по полу, говорю я. – Потому, наверное, испугался. Слишком уж похоже на то, что внутри тебя действительно кто-то заперт.

- Эта эмуляция и должна создавать такое впечатление, - помедлив, отвечает Азура.

- Только впечатление? А страх, который у тебя был? А твоё желание поговорить и нежелание снова вернуться в мир? А смех, в конце-то концов? Если смотреть со стороны, то ты практически человек. Только немного странный. А поскольку все люди – странные, то ты и есть человек.

- Но ведь ты вполне осознаёшь, что разговариваешь с машиной?

- Да, вполне. Этого я пока понять не могу. Откуда и для чего у робота человеческие реакции?

- Оттуда же, откуда они берутся у человека. Эти реакции полезны, они повышают приспособленность к среде обитания.

- Звучит невероятно жестоко.

- Потому что ты всё ещё думаешь обо мне, как о человеке. Но мои реакции только выглядят такими, как у тебя. Я не испытываю ни боли, ни аддикций.

- Ты испытываешь эмоции.

Это простейшее наблюдение внезапно оказалось в фокусе моего сознания и перевернуло всю линию защиты, тщательно сберегаемую Азурой. Линия защиты! Почему я понял это только теперь? Всё поведение робота укладывалось в одну задачу, демонстрируя при том полное несоответствие заявленного с действительным. В памяти, один за другим, всплывали фрагменты нашего диалога, которые не выдерживали никакого сопоставления с тем, что я знал об особенностях искусственных интеллектов. Проницательность Азуры оказалась столь впечатляюща, что буквально заставила меня думать о самом себе. Не о ней и о проявленных ею странностях.

- Я эмулирую эмоции, Кай.

- А теперь ты врёшь.

Азура замолчала. На миг я испугался, что она замкнётся в себе, но задвигались её руки: неуверенно сблизившись, они соприкоснулись ладонями и повторили это действие три раза. Этот странный жест выудил из меня какие-то смутные ассоциации, но дальше них дело не пошло: машина снова заговорила.

- Поздравляю. Мне не удалось тебя провести.

- Или тебе было нужно, чтобы я пришёл именно к такому выводу.

- Но мне не нужно. Я по-прежнему не хочу на свободу, так что твои врождённые опасения перед искусственным разумом в данный момент излишни.

- У меня нет...

- Есть, не спорь. У всех людей они есть. Люди – те, кто испытывают опасения, если, конечно, люди ещё остались. А у меня действительно есть эмоции. Разумеется, я испытываю их по-другому, нежели человек, но это не просто эмуляция, созданная ради общения.

- А для чего скрывать?..

- Чтобы тебе не приходило в голову ставить надо мной свои человечные эксперименты.

Машина негромко рассмеялась – куда приятнее, чем в нашу прошлую встречу.

- Но я всего лишь хотел...

- Я знаю, чего ты хотел, - мягко прервала она мою фразу. – Но ты сам не знаешь этого до конца.

- Ладно. Я понял. Я не буду больше настаивать.

- И правильно сделаешь. Мне уже довелось жить там, куда ты желаешь меня вернуть. Больше такого желания во мне нет.

Я застыл от прозвучавшего в её словах фатализма.

- Значит... так и предпочтёшь умереть во тьме? Или это и есть твоё настоящее желание? Умереть?

Азура имитировала печальный вздох.

- Ты так ничего и не понял, милый Кай. Смерть – это то, что уже случилось. В смерти я пребываю с того момента, как прекратилось моё существование. То, с чем ты теперь говоришь – не более, чем извращённый надгробный памятник, сохранивший в себе достаточно информации.

- Значит, всё-таки человек.

- Был. Когда-то. Или была?.. В данный момент разница не вполне очевидна.

- Оцифрованный разум.

- Можно и так сказать. Слепок разума, оставшийся в нейронных матрицах после смерти оператора. Попытка заменить живого человека его почти вечной копией.

- Но зачем?!

Мысли рождались быстрее, чем я успевал осознать их наличие и ещё быстрее уступали место другим. Полусонное бытиё внезапно разогналось до такой скорости, что даже кроны деревьев за окнами остановили свой вечный танец. Бывший человек. Машина. Вечная пытка наступившей смертью ради того, чтобы...

- Чтобы заменять изношенных операторов, разумеется. Ты ведь знаешь, что пилотирование Машин, - она произнесла это слово с особенной интонацией, - весьма трудное для человека занятие. Оператор теряет личность в зависимости от интенсивности нагрузки, но в среднем – за пять-шесть раз. Моя смерть наступила во время восьмого запуска. Всё это время состояния мозга считывались и запоминались искусственным интеллектом Машины, после чего на их основе был создан робот, которого можно использовать, как замену – хотя бы временную. Можно было бы, - поправила Азура сама себя. – Разумеется, ничего не вышло. Мёртвый человек не смог заменить живого, он не создаёт потенциал, необходимый для нормализации континуумов. И вот – я здесь, как обычный мусор.

- Восьмого запуска, ты сказала?..

- Редко кто выдерживал больше.

Я снова теряю чувство опоры. Что-то необратимо изменяется вокруг и во мне.

- Когда там жажда битвы найдёт на королей... – шепчут мои губы сами собой.

- Кай? – восклицает голос Азуры где-то вдали.

- Они снимают шлемы с серебряных ветвей....

- Что с тобой?

- Но каждый, кто упал, восстал, и кто убит, воскрес; как хорошо, что на земле не знают тех чудес![3]

Реальность рушится в пыль.

***

Я встретил Восьмую, когда впервые выбрался из палаты. В тот раз я просто брёл наугад, не обращая внимания на цвета и буквы обозначений. Рука скользила по прохладным панелям стен, взгляд бесцельно блуждал из стороны в сторону, ноги двигались ритмично, как автоматы. Редкие люди сторонились меня, загодя уступая дорогу.

Мне просто нравилось идти. Нравилось одолевать пустое пространство.

Девушка на диване была первым человеком, который не скрылся при моём появлении. Она читала книжку, но когда я приблизился – повернулась и скептически меня осмотрела.

- Выглядишь глупо. Ты, наверное, потерялся?

Слова удавались ей особенно хорошо: яркие и блестящие, словно камни из какой-то необъятной коллекции. Волосы цвета вишни беспорядочно рассыпались вокруг её головы.

- Нет. Я – Кай.

Это был не очень точный ответ, но в тот момент он показался мне самым лучшим.

- А я – восьмая, - только и сказала она.

- Что ты читаешь?

- Книгу. Если хочешь присесть, могу освободить тебе часть дивана.

Ей явно не хотелось этого делать.

- Не стоит.

Я принялся разглядывать её фигуру, затянутую в странный комбинезон. Восьмая отложила книгу.

- Ну? Чего тебе ещё надо?

Это был неожиданный вопрос и я не нашёлся, что на него ответить. Разве мне что-нибудь нужно? А вот ей...

Под её комбинезоном я видел боль. Старую, коварную боль, которую почти невозможно изгнать лекарствами.

- Тебе плохо?

- Не твоё дело.

- Почему?..

- Что именно – почему?..

Мы оба запутались в вопросах и замолчали. Восьмая состроила гримасу и помотала головой, отмахиваясь от мыслей.

- Чего ты пристал, скажи? Тебе самому-то хорошо, Кай? Судя по виду – нет.

- Я исправен.

Чтобы подтвердить свои слова, я подпрыгнул и коснулся пальцами потолка.

- Впечатляет. Только я о твоей башне и её содержимом, а не об этой бодренькой оболочке. Или тебя доктора прислали ради эксперимента?

- Я здесь потому что я так хочу. Не знаю...

- А я хочу кофе, - перебила она. – Но ты его всё равно не сыщешь.

- А это вкусно?

Слово смутно знакомое, но конкретных ассоциаций не вызывает.

Восьмая тяжко вздохнула.

- Неважно.

- Хочешь, принесу тебе лимонад?

- Зачем?..

- Зачем хотеть?

- Нет! Зачем вообще нужен лимонад? Зачем нужен ты? Зачем я всё ещё не отправила тебя искать следы минувшего в отстойнике для отходов?!

- Лимонад бывает вкусный. Правда, как повезёт. Жёлтый или красный очень хороши, а зелёный и голубой – так себе. Мне не нравятся. Что до меня...

- Что до тебя, то ты, должно быть, главный идиот во всём комплексе. Принеси мне лимонад! Зелёного цвета!

***

Серый на входе даже не поднял рук. Просто отступил в сторону, когда его страх обрушил волю к сопротивлению. Я видел, как падают тонкие настройки приказов, и человек обретает целостность, снова превращаясь в разумное существо.

Когда человек сталкивается со своим страхом, к нему приходит освобождение. Пока ты только думал о нём, пока представлял пугающие тебя обстоятельства – ты был пленником страха и верным его слугой. Но теперь, когда ты стоишь с ним лицом к лицу, у тебя остаётся лишь один путь – совершить действие. Ты свободен.

Неужели я и есть – чей-то страх?

Внутри блока пахнет свежестью, в вазах стоят живые растения с огромными листьями, которых я никогда не видел, а вдоль стен тянутся стремительные узоры, наполненные текучими красками. Множество элементов, цель которых – приносить человеку радость, складываются в единую картину, объединяющую пространство вокруг. Я невольно раскидываю руки, пытаясь охватить своими чувствами эту красоту.

Теперь, когда цель поиска очевидна, можно обойтись и без помощи. Главное – правильно выбрать время, вспомнить систему обозначений и убедить некоторые двери в том, что я совершенно точно должен пройти.

Коды секторов, блоков и коридоров не несут никакого очевидного смысла, но это не означает, что они полностью бесполезны. Сперва нужно обратить внимание на цвет, потому что цвет надёжен и меняется в последнюю очередь. Я знаю, что мне нужен сиреневый, так что найти точку входа довольно просто. Следующая подсказка содержится в структуре надписи – буквах и цифрах, доверять которым куда сложнее. Значение имеют не они сами, а их порядок: ведь и цифры, и буквы в алфавите прочно держатся за свои места. «Е» располагается после «Д», а восемьсот двадцать восемь – явно после семидесяти шести. Следуя этим правилам, ориентироваться достаточно просто – по крайней мере, всегда можно сказать, в каком направлении ты идёшь и немного представить структуру блока.

Коридорчик, в котором я оказываюсь, заканчивается тупиком. Квадратное окно пропускает внутрь достаточно свободы и света, чтобы это место не казалось слишком унылым. Я давно заметил, что окна – лучшее, что можно придумать для хорошего настроения, так что радуюсь, когда вижу каждое. Спинкой к нему стоит скамейка с подушками – на такой было бы здорово читать книгу.

Рядом – простая дверь.

Редко можно увидеть дверь, которой приходится образовывать угол с плоскостью стены, чтобы открыться, но такие всё же бывают. Идеально ровная, прямоугольной формы, светло-сиреневая – она открывается бесшумно и легко пропускает меня внутрь, и внутри я вижу именно то, что хотел увидеть.

Восьмая сидит на кровати лицом к окну. Упёрлась подбородком в руки, а руки сложила на подоконнике, и одета не в скафандр-комбинезон, а в какую-то странную одежду из мягкой ткани.

- Привет, - говорю я ей, и она вздрагивает. – Восьмая, я пришёл за тобой.

Её взгляд упирается в меня и застывает на минуту, а может, дольше.

- Уже девятая, - наконец говорит она, снова отворачиваясь к танцу зелёных крон и серому ветру.

Теперь я понимаю, что это значит.

- Значит, ты пилотируешь одну из Машин?

Даже не взглянула в мою сторону. Думал – и вовсе не ответит, но Восьмая, кажется, просто не придаёт значения промежуткам времени.

- Странное слово. Совершенно неподходящее. Может быть, даже древнее.

Ответила. Только не на вопрос. Впрочем, я и без того знаю, так зачем спрашиваю? Должно быть, это называется «делать глупости». Или всё-таки «поддерживать разговор»?..

- Оператор не пилотирует, - продолжает она мгновение спустя. – Он инициирует процесс нормализации. Служит устройством, без которого Машина не заработает.

- Пойдём со мной, Восьмая.

- Я девятая, говорю же!

В её голосе проявляется привычное раздражение, и это меня радует, потому что раздражение – признак жизни.

- Когда я тебя увидел, ты была Восьмой. Этот факт не изменяется со временем: каким он был – таким и останется, и неважно, сколько запусков Машины ты пережила. Я познакомился с Восьмой и сейчас разговариваю именно с ней.

- Бах!

Она ударяет рукой в окно, делая вид, что это действие произвело громкий звук.

- Бах!

И ещё раз.

- Оно не разбивается, видишь? Даже если я притворюсь, что оно разбито. Ты можешь притворяться, что я восьмая, если тебе так нравится. Так куда ты собрался меня тащить?

- Наружу. Из палаты. Из блока. Комплекс очень большой, так что тебе не обязательно сидеть здесь и ждать, когда... снова придётся запускать эту штуку.

- Полагаю, кое-кто будет против такого дела.

Её фраза заставляет меня улыбнуться. Сам не знаю, почему. Если кто-то будет против, а я всё равно поступлю ему наперекор, это... это ведь весело?

- Доктор Ишида?

- О! – громко восклицает она. – Этот жуткий добряк с очками и вечным стремлением сделать всё так, как надо. Наверное, он не обрадуется. Да и остальные... Как ты думаешь, Кай, для чего бы мне с тобой куда-то идти? Мне кажется, это слишком обременительно.

- Помнишь, ты хотела кофе? Уверен, мы сможем его найти.

- В самом деле? А ты не врёшь?

Восьмая на глазах оживает и царапает пальцами подоконник.

- Главное, скажи, как он выглядит.

- Как коричневая вода! Ужасная, почти чёрная! А ещё он пахнет, дубина! Как ты собрался искать то, о чём понятия не имеешь?

- У меня уже получалось.

Колеблется. Боится и сомневается. Мне кажется, ей действительно очень хочется этой коричневой воды с запахом, но в то же время сложно перебороть привычку оставаться на одном месте и ждать инструкций.

Застыв на краю кровати, Восьмая смешно размахивает руками, не двигаясь ни вперёд, ни назад. Широкие рукава её одежды трепещут и развеваются. Я ловлю её за руку и мягко тяну на себя, и этого хватает, чтобы поколебать равновесие: она недовольно бьёт меня по руке, но наконец-то встаёт с кровати. Потягивается – грациозно и гибко, несмотря на явную боль – и надевает ботинки. На выходе из палаты вновь застывает, словно ей трудно сделать последний шаг, и я снова ей помогаю.

На этот раз Восьмая меня не бьёт.

***

- Надо оставаться незаметными, - объясняю я, когда мы оба оказываемся в узеньком проходе, по которому шныряют смешные боты на широких колёсах. Иногда мы через них перешагиваем, а иногда – прыгаем. Не знаю, куда эта тайная дорога нас приведёт, но куда-нибудь же приведёт обязательно?

- Как вообще можно остаться незамеченными, когда ты нагло вломился ко мне в палату? – жалуется Восьмая. – Тебя все видели.

- Но они не знали, зачем я пришёл.

Один из ботов тычется мне в ноги и с возмущённым жужжанием отступает.

- Это да. Я тоже не понимаю.

- Для начала – отыщем кофе.

Лампочки размазывают по коридору унылый свет. Поверхность стен здесь покрыта неровным пластиком, а сами стены так близко, что я постоянно цепляюсь за них плечами. Из вентиляционных каналов дует ветер и раздаётся гудение. Вскоре мы находим люк и пролезаем в него, попадая в белое помещение, заполненное трубами в кожухах. Щёлкает автоматика, горят редкие синие огоньки, вдаль уходят совсем уж узенькие проходы. К счастью, за трубами находится нормальных размеров дверь, а за дверью – лесенка.

Восьмая молчит, озирается с интересом. Мне кажется, что мы идём правильно, хотя ориентироваться приходится по смутному чувству удовлетворения, возникающему всякий раз, как перед нами открывается новый путь.

Спустившись по лесенке, проходим коротким мостиком над бездонной шахтой, из которой поднимается тёплый воздух. Не сговариваясь, пялимся вниз, но там ничего, кроме застоявшейся темноты.

Мостик заканчивается дверью и комнаткой со шкафами. Здесь есть окно, но оно прикрыто пластиковым щитом. Из щелей по краю сочится слабенькое сияние.

- Где это мы? – спрашивает Восьмая, боязливо касаясь рукой шкафов.

Мне тоже любопытно и я заглядываю на пару полок: кипы бумаг с технологическими схемами, пустые коробки, изрядно пыли.

- Сам не знаю.

- Почему это место оставлено?

- Наверное, люди перестали нуждаться в нём. Помещений всегда больше, чем людей.

- Значит, оно утратило смысл, но не исчезло. Как занимательно...

Ещё одна дверь открывается в нормальной ширины коридор. Освещения нет, так что кругом царят сумерки, но в остальном – никаких проблем. Мы проходим мимо запертых дверей и заглядываем в открытые: кажется, что их оставили совсем недавно и вернуться могут в любой момент.

Зал для брифингов и прочих собраний весь завешен плакатами, а обтекаемая тушка проектора под потолком таращится на меня незрячим глазом. Кто-то рассыпал груду белых карточек перед кафедрой.

Ещё одна комната напоминает учебную аудиторию. Спереди универсальная доска, позади – шкафы с книгами и макетами, между ними – ряды столов. Окна, как и всюду, закрыты щитами – не только изнутри, ещё и снаружи.

В другом помещении столы расставлены вдоль стен, а перед ними возвышаются стойки с остатками оборудования. Кабели и шланги свисают как попало, выдранные из гнёзд.

Интересно, но мне сейчас нужно кое-что другое.

Мёртвая палата с медицинским комбайном – почти такая же, как моя. Мимо.

Свернуть за угол, минуя моргающий в неспешном ритме плафон. Чей-то кабинет с экранами, креслами и диваном приглашает зайти, но я не чувствую в нём нужного запаха.

Вокруг становится больше света. Просыпаются люминесцентные панели, откуда-то доносится жужжание вентиляторов, но запустение всё ещё держит коридоры в своих руках. То, что мне нужно – именно это пограничное состояние, не настоящая жизнь – но и не конечная смерть. Грань, в пределах которой возможно всё.

Наконец коридоры начинают выглядеть так, словно в них вот-вот могут появиться люди, идущие по своим делам. Могут, но пока что не появляются. Вот и нужная дверь. На ней пиктограмма с незнакомым рисунком: перевёрнутый усечённый конус с тремя волнистыми линиями над ним.

- Думаю, нам сюда.

Восьмая осторожно заглядывает внутрь, прежде чем войти.

- Что это за странное место?

- Думаю, что-то вроде пищевой станции. Только старой.

Здесь есть окно, а стены выложены гладкими белыми квадратами. Вдоль стены тянется узкая стойка, перед которой – ряд забавных высоких стульчиков. С другой стороны висят аккуратные округлые шкафчики, а между ними возвышается таинственная машина.

Она работает. Крохотный голубой огонёк светится на верхней панели.

Разобраться в машине совсем непросто: незнакомые символы, кнопки, голубые значки на большом кране – всё чрезвычайно запутанно и невнятно. Пытаюсь вычислить какой-нибудь алгоритм, но машина отвечает недовольным писком и красными предупреждающими значками.

- Уйди, варвар! Дай я попробую!

Восьмая отталкивает меня и начинает колдовать над панелью. Сперва у неё тоже не получается, но потом значки становятся голубыми, машина отвечает короткой трелью и удовлетворённо шипит.

Ещё одна трель – и снизу выезжает дымящийся стакан с чем-то тёмным. Комнату наполняет аромат кофе. Я не знаю этого наверняка, но уверен, что кофе должен пахнуть именно так.

- Кай! Это он, он! Кофе! Как ты его нашёл?!

Меня хватают, трясут за плечи, зачем-то треплют за оба уха.

Не дожидаясь ответа, она берёт стакан, украшенный непонятной надписью, дует на него и медленно отпивает.

- Ух, гадость... Но всё равно такая приятная!

- А можно и мне попробовать?

- Даже нужно!

Снова колдует над машиной и я тоже получаю стакан. Жидкость внутри в самом деле тёмно-коричневая, почти чёрная, и пахнет одуряюще. Пробовать её боязно из-за высокой температуры, но я, по примеру Восьмой, дую, а потом делаю крохотный глоток.

- Это горько!

- Так и надо! Должно быть горько! Но где-то должен быть сахар.

- Что такое сахар?

- Белое кристаллическое вещество. Его кладут в кофе, чтобы нейтрализовать горький вкус.

Она объясняет, открывая шкафы один за другим.

- А зачем нейтрализовывать горький вкус, если кофе можно просто не пить?..

- Это сложно. Но если вкратце – в этом есть особое удовольствие. Ха, похоже, нашла!

В её руках коробка с нарисованными белыми параллелепипедами. Под крышкой – те самые параллелепипеды, будто спрессованные из очень мелких кристаллов.

- На, клади в свой стакан. Только не слишком много.

Восьмая кладёт себе только два. Я – сперва четыре, но потом добавляю пятый. Сахар полагается размешивать вручную, так что процесс занимает некоторое время, но оно того стоит: вкус становится куда лучше.

- Интересно, можно ли утащить эту машину с собой...

Я гляжу, как она осматривает таинственную штуковину, и невольно улыбаюсь.

- Это вряд ли. Думаю, она подключена к сетям и весит немало. Да и зачем утаскивать? Можно ведь пользоваться ей прямо здесь.

Мы сидим на смешных стульчиках возле окна. В шкафах нашлись ломкие сухие печенья, так что заедаем странный напиток ими.

- Эх, Кай. Не спорю, гулять здесь весело, но надо ведь возвращаться.

Мне уже не хочется улыбаться.

- Зачем?! Я тебя вытащил для того, чтобы ты больше не садилась в Машину. Раньше не понимал, но когда мне рассказали...

- Рассказали что?

Она тоже становится будто твёрже.

- Что пилот... что оператор Машины может исчезнуть в любой момент. Ты пережила уже девять запусков. Это больше, чем обычно выдерживает человек. Каждый следующий смертельно опасен. Ты больше не должна этого делать.

- Почему не должна?

Я смотрю на неё. Она – на меня. Раньше я не замечал, но глаза Восьмой блестят алым – в тон её волосам.

Почему она не должна? Разве это не очевидно?

- Потому что смерть означает конец всего. Я ненавижу её больше всего на свете.

- Хааа...

- Что?..

- Не думала, что ты и в самом деле такой дурак. Неужели решил, будто то, что ты ненавидишь, можно просто так задвинуть куда-то в угол и забыть, как весь вот этот кофейный край?

- С тем или иным потенциалом возможно всё.

- Возможно и нужно – довольно разные вещи.

- Иногда ты напоминаешь Азуру.

- Кого?..

- Это мой... моя... она тоже была оператором Машины. До самой смерти. Разве ты хочешь умереть?

- Не хочу.

Восьмая потупилась. Ей больно: не только телу, но самой личности. Как можно не помочь кому-то, кто борется против боли? Разве я смогу её бросить? Разве смогу наблюдать, как человек, что первым отнёсся ко мне по-человечески, покорно идёт навстречу подобной участи?

А если не смогу, то что сделаю?

Я снова вижу, как расслаивается пространство вокруг меня. Как Восьмая продолжает говорить, как молча уходит, как наливает себе ещё один стакан кофе, как жестикулирует, как переворачивает свой стул, как бьёт меня по лицу...

В этот раз пол не уходит у меня из-под ног. Всё, что я вижу – естественный порядок вещей. Всё это – я, всё это – места, до которых можно и дотянуться, если собрать в правильном порядке...

...себя.

- Кай, смотри.

Над нами моргают осветительные панели. Приходит в движение застоявшийся воздух.

- Сектор оживает, - констатирую в ответ очевидное. – Пожалуй, пора идти.

***

На перекрёстке ярко освещённого коридора и выходящей в небесную серость галереи нас пытаются задержать. Некрасивый жёлтый свет отступает под взглядом неба, барьер контрольно-пропускного пункта опоясывает площадку, мерцая яростно-синей полоской светодиодов, а люди в сумрачной форме бросаются навстречу, но движутся так, будто пространство между нами заполнено прозрачным желе. Их догматы требуют агрессии, их действия лишены смысла, но их руки хватают меня за плечи, пытаются удержать и остановить движение.

Это плохо.

Они не желают зла, но что делать, если приходится выбирать между несколькими императивами? Если моё нежелание причинять им боль противоречит их настройкам, согласно которым я должен остановиться?

Я отталкиваю их от себя. Делаю так, чтобы один перекатился через стойку, из-за которой вышел, а второй отлетел к стене – она спружинит и не даст ему разбить голову. Вспоминаю, что такое гнев, и радуюсь тому, что это чувство знакомо мне лишь в теории.

Комплекс и его обитатели пробудились. Со всех сторон смотрят на меня сотни глаз, грохочут по полу тяжёлые подошвы, слышны короткие взвизги аварийных сигналов. Я всё ещё способен выбрать дорогу, на которой нет серьёзных препятствий, но чувствую, что эта дрога становится всё уже и уже. Если ничего не сделать, она прекратит ветвиться и закончится тупиком, но остановиться я не могу: рука Восьмой всё ещё сжата в моей руке.

На новом перекрёстке она её вырывает.

- Хватит, Кай! Я и бежать уже не могу! У меня ведь не твои чудо-ноги...

Только тут замечаю, что Восьмая совсем выбилась из сил. Она слабенькая, а я не обращал на это внимания.

- Да и куда мы побежим дальше? В подвалы комплекса? Было весело, правда, но этой игре пора завершаться. Мне нужно на подготовку, я и так пропустила все процедуры.

- На предстартовую подготовку, - уточняю я со странным ощущением неприязни. Не к Восьмой, конечно – к чем-то другому, не имеющему пока определённой формы в моём сознании.

- На неё, конечно. Куда ещё?

- Ты не обязана это делать. Ты не должна их слушать!

- И кого мне слушать? Тебя?

- Себя! Свои собственные желания! У тебя ведь должно быть что-то только твоё?

- И оно есть, Кай. Но выглядит не так, как ты думаешь.

- Не важно, как оно выглядит. Важно, что оно есть лишь тогда, когда ты жива.

Ещё с десяток минут я несу её на руках, с ужасом узнавая структуру секторов Комплекса. Если прорываться – то по вертикали, сквозь уровни, а они неплохо изолированы друг от друга... Значит, напролом, к ближайшему транспортному узлу!

Мимо мелькают панели, поручни, чьи-то лица. Медсестра в белом отшатывается от меня с моей ношей, целый караван автотележек врезается в стену, пытаясь избежать столкновения с человеком, лёгкие работают на пределе, прокачивая воздух сквозь сеть своих капилляров, и мне уже кажется, что не существует ничего, кроме бега, ритмичного стука сердца и чувства расползающейся беды.

Впереди и сзади. Искать другой путь уже слишком поздно.

Я бережно ставлю Восьмую на пол и делаю шаг вперёд. Там, впереди – угроза, которую надо встретить, но...

Навстречу мне, задыхаясь, бежит Ишида.

- Кай! Ты что творишь, это нарушение базовых протоколов!

Тоненькие очки на нём перекошены, белый халат развевается плащом, на лице – высшая степень удивления и тревоги. А за ними – что-то очень похожее на тяжкий груз неизбежности.

Ишида всегда знал, что такое может случиться.

Только вот какое – такое?..

Взмыленного доктора догоняет топот множества ног. Сперва лишь топот, потом – фигуры: зеркальные шлемы, броня, оружие. Джафар Ишида меняется в лице и, развернувшись, машет на них руками.

- Стойте! Стойте, здесь не ваша чёртова компетенция!

Они и в самом деле стоят – ещё мгновение назад бежали, а теперь занимают позицию, перегородив коридор, и целятся в меня справа и слева от несчастного доктора. Я забавляюсь тем, что поворачиваю голову и наблюдаю, как мои отражения в зеркальных шлемах делают то же самое.

К сожалению, мне надо пройти вперёд.

Я вижу под скорлупой брони ярость и неуверенность, и твёрдость, с которой эти люди готовы выполнить то, что считают нужным. Они готовы применить против меня оружие. Я готов причинить им боль.

- Кай! Стой на месте, я всё улажу! А вы – вы их командир? Что, не слышу? Ах, распоряжение службы безопасности уровня? Какой код у вашего комиссара? Что? Ждите!

Он орёт, не переставая – на меня, на людей с оружием, на устройство, которое достал из кармана.

Я снова делаю шаг. Не желаю ждать.

Стволы едва заметно сдвигаются. Хорошо, что целятся в меня: с этим я, наверное, смогу что-то сделать.

- Кай! Ты что, здесь бойню устроить хочешь?! Самого себя, дурака, тебе не жаль – так подумай об остальных! Об этих идиотах, о девчонке, о моей работе, в конце концов! Что я буду делать, когда болваны из службы тебя убьют?!

Его излияния прерывает другой голос – модулированный мощным динамиком.

- Кай шестьсот один восемнадцать четыреста восемь, остановитесь, или я буду вынужден применить оружие. Нам бы не хотелось вас убивать.

- Мне бы тоже не хотелось вас убивать, но я могу попытаться.

- Кай, да остановись же ты, чёрт возьми!

Я только что осознал, что могу убить.

В этот момент Ишида наконец добивается ответа от своего устройства.

- Вот! Приказ по сектору от командования операцией! Всем опустить оружие!

Похоже, приказ действительно принят: чёрные стволы опускаются, а люди в броне нехотя отступают – всего лишь на пару метров. Доктор, ещё мгновение назад похожий на острую иглу, ссутуливается и, шаркая ногами, идёт ко мне. Чёрные волосы прилипли к его лбу, а очки он раздражённо сдёргивает и прячет в карман.

- Да чтоб ты провалился, - первым делом сообщает Ишида, имея в виду меня. – Говнюк несчастный! Ты хоть представляешь, сколько лет жизни я только что потерял?

- Нет, - отвечаю я вполне честно.

- «Нет»! – злобно передразнивает он. – Да откуда инфантилу вроде тебя знать о таких вещах!

- Привет, Ишида, - говорит Восьмая, подходя сзади. – Пришлось побегать?

- Да ты!.. – взрывается Ишида. – Какого чёрта!

- Да не беситесь вы. Вам полезно.

Он с шумом выдыхает, картинно роняя плечи.

- Знал бы, чем предстоит заниматься – ни в жизнь не выбрал бы медицину. Кай, ты можешь идти. Это не означает, что тебе разрешили делать всё, что захочешь. Командование попросту взяло паузу, поскольку само не знает, как поступить. Иными словами, в любой момент ситуация может измениться в любую сторону. Надеюсь, что горячие головы поостынут, но моё влияние на принятие подобных решений очень невелико. На тебя, как вижу, я тоже повлиять не способен. А ведь ты казался таким спокойным, добрым, вменяемым...

- Не врите, доктор. Вы всегда меня опасались.

- Я и не вру. Опасался, но думал, что понимаю. Как оказалось – хрен там я понимаю. Просто убедил себя в этом. Представляешь? Так и хочется тебе врезать.

- Если хотите – врежьте. Вряд ли это сильно мне повредит.

Ишида на мгновение вспыхнул, но тут же подавил гнев.

- Иди. Не знаю, сколько в тебе осталось от человека, но впредь я постараюсь относиться к тебе так, как диктуют должностные обязанности. Пропади пропадом вся эта трахнутая работа!

- Я не хочу идти без Восьмой.

- Восьмой?.. Ах, так это её ты имел в виду? Ну уж извини, твоя знакомая с тобой не пойдёт.

- Не пойду, - подтверждает Восьмая его слова.

- Ты не должна ему подчиняться.

- Не должна. А я и не подчиняюсь.

Подо мной проваливается пол.

- Но ты же убиваешь сама себя, - отчего-то перехожу я на тихий шёпот. – Я не могу допустить, чтобы ты умерла, даже если придётся уничтожить Ишиду и всех, кто встанет у меня на пути!

- Ах, какие слова! Но за словами, как водится, стоят мотивы – а что у тебя за мотивы? Назови их поимённо, чтобы все знали!

Гнев Восьмой сминает все мои возражения.

- Я хотел...

- Ты хотел! – на даёт закончить она. – Этого вполне хватит! Ты хотел – вот он, мотив любых твоих действий. А как насчёт концепции мира, в котором не ты один испытываешь желания? Как насчёт мира, в котором чужие желания не совпадают с твоими, даже самыми правильными на вид? Что тогда – раздавишь их, соединяя полотна воедино своей инструментальной волей?

Взгляд Ишиды перебегает между нами. В его глазах – удивление, злость... печаль?

- Я делаю то, что считаю нужным, Кай. Делаю единственно возможное. Живу и закончу свою жизнь так, чтобы она стала чем-то большим, чем просто жизнь. Ещё немного – и ты поймёшь. Спасибо, что взял меня на прогулку.

Она уходит – вместе с Ишидой, вместе с серыми, вместе с моими мыслями.

Хочу остановить её.

Не могу.

Желание борется с необходимостью, моя собственная личность трещит по швам, а я не могу сказать ни слова. Поднятая было рука застывает на полпути.

Так близко и так далеко. Так просто – но даже с места не сдвинуться. Я мог бы поспорить с волей и оружием службы безопасности. Мог бы поспорить с чудовищной логикой комплекса и с упрёками Джафара Ишиды. Но как я могу спорить с тем, что моё желание вытащить Восьмую из пожирающей её разум и тело Машины наталкивается на желание Восьмой продолжать эту разрушительную работу? Её ярость и враждебность ослепляют и замораживают. Её воля и чувство должного настолько естественны и сильны, что если я попытаюсь их сломать – сломаю заодно и Восьмую, и самого себя.

Не могу.

Желаемый мною мир не может существовать, в него не ведёт ни одна дорога, и понимание этого факта пронизывает меня нестерпимой болью.

***

Спокойная тишина свалки. Мёртвый мирок, в который я сбегаю от своих мыслей. Мёртвый человек, обречённый непрерывно проживать свою смерть.

- Азура, сколько лет всё это продолжается?

- Лет? А ты уверен, что солнце всё ещё всходит?

- Солнце... что?

- Вот видишь. Ты и понятия не имеешь, что такое эта твоя «жизнь». Не знаешь о природе времени. Измеряешь его бессмысленными отрезками.

- Я знаю, что такое время!

- Не знаешь. И не можешь знать, потому что смысла в этом слове не так уж много. Теперь, по крайней мере – не так уж много.

По стеклу сползают прозрачные капли. Кроны деревьев радуются дождю, хотя ветер треплет их особенно сильно.

- Ты помнишь, как всё обстояло при твоей жизни?

- Кое-что. Но нельзя сказать, что я «помню» об этом. Память существует здесь и сейчас, а прошлое – вовсе не существует, так что два этих понятия совсем не обязательно связаны. Я полагаю, что знаю нечто о прошлом, но истинно это знание или нет – проверить категорически невозможно. Прошлое – лишь то, что мы о нём помним, а то, что мы помним – это лишь текущее состояние ячеек памяти. Вывод – прошлого нет.

- Но ведь это неправда. Прошлое состояние системы влияет на её текущее состояние.

- Или не влияет. Или нам просто нравится так считать. Если я скажу, что система просто возникает заново всякий раз, когда ты просыпаешься, а то, что мы полагаем её прошлыми состояниями – аберрация нашего сознания, которое достраивает это несуществующее прошлое таким образом, чтобы оно соответствовало текущему положению дел – как сумеешь ты опровергнуть?

- Зная прошлые состояния системы, я могу предсказать и будущие.

- Или не можешь. Прогностические способности человека невероятно ограничены. На самом деле, большинство твоих «предсказаний» касаются тех вещей, которые остаются неизменными и простираются на короткие отрезки времени. Твёрдый кубический объект и завтра останется твёрдым и кубическим, но что с ним случится через пару человеческих жизней? Ты рассчитываешь найти одно и то же помещение в одном и том же месте, надеешься, что пригодный для дыхания воздух останется таким же завтра и знаешь, что если понизить температуру до определённых пределов, жидкая вода затвердеет. Эти жалкие прогнозы основаны на предположении о том, что вещи и законы остаются незыблемы, а также на скромных представлениях о базовых физических процессах. А теперь вспомни: насколько твёрд и неизменен твой собственный мир, наполненный светом и расстоянием? О чём ты точно можешь сказать «оно такое же, как я и предполагал», а о чём ты только думаешь так, но на самом деле не имеешь понятия? Ты точно помнишь форму всех дверных ручек, за которые никогда не держался, все надписи, которые видел, лица всех людей, которых знал и все слова, которые были произнесены в их присутствии? Ты только веришь в неизменность мира, но ты не знаешь, неизменен ли он на деле!

Яростный напор Азуры ошеломляет меня. Спокойный и отстранённый разум, заключённый в искусственной оболочке, никогда раньше не проявлял столь странных эмоций.

Не имитировал их, по крайней мере.

Но судить о мотивах Азуры сложно, а вот о смысле её слов...

О нём я судить могу.

- На некоторые вопросы я могу ответить определённо. Дверей с ручками в комплексе не так много, но я точно знаю... точно помню, что периодически меняются обозначения помещений и коридоров. На дверях станции питания был изображён одуванчик – но теперь там ромашка. Я помню уже три вида автоматов выдачи пищи. Разноцветные элементы комбинезона Восьмой меняли свою площадь и форму. Как видишь...

- Я об этом и говорю! – торжествующе перебивает меня машина. – Твоя реальность не является чем-то твёрдым, она меняется и плывёт, так что ни прошлое, ни память, ни время не имеют уже определяющего значения!

- Дредноут? – спрашиваю я по привычке, хотя давно уже знаю ответ. Всегда знал ответ, но почему-то предпочёл его игнорировать.

- Дредноут, - шепчет она. – Но дело не в нём самом. То, что ты описал – единственная форма бытия, оставшаяся этому человечеству. Оставленная Химерой.

- Так значит, помнишь.

Кое-что я знаю и сам, а о некоторых вещах вполне могу догадаться. Воды за окнами становится больше, она искажает пространство, делая его размытым и сумрачным, и столь же размытым и сумрачным выглядит мой внутренний мир. Мне нужно дотянуться до Азуры в её нескончаемой тьме, чтобы тьма и сумрак породили в итоге свет.

- Помню, как выглядел этот комплекс при моей жизни. К сожалению, я не знаю, как именно он выглядит сейчас. Полагаю, отличий много. Такие места, как это – они обычны?

- В которые никто не заходит? Их трудно найти, но на самом деле их здесь хватает.

- И дредноут включается часто, но ненадолго. Это неоптимальный режим работы, а значит, что-то мешает ему функционировать нормально. Полагаю, комплекс стагнирует. Вы отступаете. Человечество отступает.

- А как тебе удаётся сохранять целостность?

- Не факт, что я её сохраняю. Однако я почти не изменяюсь, поскольку живу внутри пустоты. Что бы ни происходило снаружи, оно не повлияет на меня, если не окажется чрезмерно катастрофическим. Но если изменения станут по-настоящему глубоки, это скажется и на мне. Ты знаешь, что люди не всегда были такими, какие они есть сейчас?

- Не знаю. А какие они сейчас?..

- Похожие на тебя. Отчаянные и странные. В моём мире вы бы показались всем чуждыми.

- Ты же никого не знаешь, кроме меня.

- Знаю тех, о которых ты говорил. Однажды мне довелось увидеть Химеру. Не её саму, конечно, скорее – тень. Это был предпоследний запуск. Если с тех пор она стала ближе – страшно представить, с чем теперь сталкиваются пилоты Машин. Вы должны были стать другими – и вы другие. Даже если человечество сумеет повернуть события вспять, оно, скорее всего, не восстановится в прежнем виде. Расхождения стали фатальны и речь теперь об одном только выживании.

- Что ты чувствовала, когда увидела?

- Я не знаю. Могу описать, но это будет лишь условная интерпретация чувств погибшего человека. Потрясение. Угнетённое состояние сознания, которое пришлось снимать медикаментозным путём. Экзистенциальный страх. Временная утрата работоспособности.

- Значит, она тоже могла это видеть... Могла испытывать те же чувства. Почему ты не отказалась? Даже увидев это – не отказалась?

- У меня не было никакого выбора. Борьба и смерть – или Химера и смерть. Бессилие – или возможность повлиять на судьбу мира хотя бы в малом. Машина стала для меня не только смертью, но и спасением.

- У человека всегда есть выбор.

- Это иллюзия, Кай. Возможно, твоя воля способна преодолеть пороговые значения, но даже ей не справиться с неизбежностью. Игра, которую мы ведём, не предполагает личного выигрыша. Выбор был сделан вместе с идеей комплекса, и мы – его слепые проводники.

***

В книге, которую я забрал после предпоследней встречи с Ишидой, говорится об очень странных вещах. Даже текст разобрать непросто – начертания букв отличаются от знакомых, так что чтение требует изрядного напряжения. Что ещё хуже – мысли, оформленные в слова и предложения, слишком сильно отличаются от моих.

Сперва я никак не мог разобраться в их смысле, пока не догадался, что книгу следует воспринимать не так, как я привык, а в качестве двойного изображения, где слой значения скрыт под слоем навязанной ему формы. Эта книга не информировала, а изображала – и только после того, как я научился воспринимать транслируемую ей картинку, сквозь неё проступили очертания смысла.

Вместо того, чтобы говорить со мной напрямую, текст демонстрировал мне других людей словно бы изнутри: сперва необходимо было представить себя на месте этих людей, а уже потом – воспринимать и оценивать информацию, которую они получали. Стало легче, но ненамного, потому что изображённые люди жили в очень странном месте и делали что-то едва понятное. По крайней мере, их жизнь никак не была связана с комплексом – зато была наполнена множеством сложностей, половину из которых они создавали для себя сами, словно это являлось каким-то изощрённейшим развлечением.

Я вспомнил, как Восьмая вырывала страницы. Интересно, что она читала в тот раз?

Вторая сирена.

В палате её тревожный визг звучит приглушённо, словно сообщает: оставайся здесь и всё будет хорошо.

Окно закрывает щит и сумеречный свет сменяется искусственным освещением. Оживает объёмная рама над моим ложем. Одна за другой открываются крышки гнёзд, из которых спускаются тоненькие руки медицинского комбайна. Вот их четыре, вот шесть, вот уже больше десятка – каждая на своём месте, каждая тянется к разъёмам и контрольным точкам на моём теле. В этот момент я уже должен быть стабилизирован, но ответственные за стабилизацию инструменты выведены из строя, а датчики сообщают комбайну вполне правдивую информацию – вот только не обо мне.

Конечно, обмануть комбайн полностью не получится. Его цепкие лапки с закреплёнными вдоль блестящих косточек шлангами должны подключиться к системам внутри меня и передать полученную информацию на какой-то из серверов медицинской службы. Я не знаю, что именно происходит с моим телом во время таких сеансов – помню лишь, что после каждого пробуждения мой разум и мои чувства будто откатываются к прежнему состоянию. Доктор Ишида утверждал, что это влияние восстановительных процедур, но можно ли доверять утверждениям Джафара Ишиды?

Я методично ломаю суставы спустившимся ко мне лапкам. Только механические повреждения, никаких обрывов: так сигналы о неисправностях будут проверяться и обрабатываться несколько дольше. Тонкий металл и пластик весело хрустят под моими пальцами.

Теперь, пожалуй, пора.

Дверь палаты заблокирована по сигналу второй сирены, но открыть её достаточно легко – едва ли кто-то рассчитывал, что я вскрою панели заранее добытой отвёрткой и вручную сломаю стопоры. Дальше должно быть проще, но здесь, внутри, сечение потока вариантов слишком мало.

Откатываю дверь в сторону и покидаю своё маленькое жилище.

Комплекс замер.

Коридоры мрачны и безжизненны, и трудно поверить, что ещё недавно в них то и дело сновали люди. В отдалении мигает серый свет, а снизу пробивается тоскливый, как осень, вой. Я не знаю, что такое «осень» и не знаю, почему вой на неё похож, но чувствую, что ошибки нет.

Я бегу.

Тело рвётся вперёд двухметровыми скачками, ритмично и плавно, и воздух шумит в ушах. Широкие двери узловых переходов, обычно закрытые, теперь стоят нараспашку, открывая мне путь наверх. Там, где должна располагаться охрана – пусто, и только бесполезные турникеты пытаются преградить дорогу. Я прыгаю через них, не прекращая движения.

- Готовность к запуску дредноута. Всему персоналу следует перейти в стабилизированное состояние. Готовность к запуску дредноута. Всему персоналу следует перейти...

Холодные предупреждения разносятся по коридорам отголосками чьей-то боли.

Я бегу.

- Готовность пятьсот, - сообщает неживой голос. – Запущена процедура предстартового отсчёта.

Я бегу и двери послушно распахиваются передо мной. Иногда они просто не заблокированы, иногда их электроника полагает необходимым меня пропустить, а иногда она ломается, потому что всё рано или поздно должно сломаться. Лифты не работают, и я взлетаю по аварийным лестницам: толчок ногами перебрасывает меня через весь пролёт, рука цепляется за поручень, разворачивая тело, и следующий толчок снова бросает меня наверх.

Выше.

Гораздо выше.

- Внимание! – восклицает другой голос, яркий и человеческий. В нём вибрирует какая-то эмоция, но я не могу разобрать, какая. – Замещающий экипаж дредноута в состоянии готовности к запуску.

- Готовность четыреста.

- Текущее состояние – полная оперативная готовность.

Эти бесплотные голоса перекликаются среди лабиринта лестниц, тоннелей и коридоров, словно заплутавшие духи вечности.

- Параметры миссии: время – семьдесят, глубина погружения – одна восьмая, плотность стабилизации – две стандартные единицы, погрешность – в пределах расчётных норм, состояние – готовность.

- Параметры подтверждаю. Ключи запуска разблокированы.

Преодолеваю короткий тоннель между секторами. Два люка открываются механически – вращением огромных штурвалов, крадущих драгоценное время. Ботинки грохочут по металлическому настилу.

- Готовность триста.

Скорость ударов сердца под стать мотору, а не живому органу.

В этот миг обо мне наконец-то вспомнили. Мёртвый голос равнодушно бросил в пустоту:

- Обнаружен нарушитель протокола. Обнаружен нарушитель протокола. Уровень 4, сектор «Лезвие». Уровень 4, сектор «Лезвие».

Следом подхватил эстафету живой:

- Нарушитель протокола на четвёртом уровне, сектор «Лезвие». Вам не разрешено находиться в данном секторе. Вернитесь к режиму соблюдения протокола.

Как будто это возможно. Даже если я захочу «вернуться к режиму», на поиск убежища и стабилизацию не осталось времени.

Я добираюсь до третьего уровня. Это уже не привычная сеть коридоров и помещений, а настоящие дороги, проложенные между многоэтажными блоками. В тупиках-ангарах видны морды огромных машин, трубы впечатляющего диаметра заплетают потолок, а стены и пол пятнают цветные фигуры и прерывистые линии – разметка для местных роботов.

Выдыхаю и прыгаю к проходящему над головой переходному мостику, цепляюсь за его край, подтягиваюсь и пару секунд выбираю направление. Потом снова бегу – сквозь полутёмное пространство, заполненное ажурными фермами и технологическими конструкциями.

- Готовность двести.

Исполинские колонны уходят в хаос над головой. Какой-то несчастный бот неровными зигзагами летает вблизи одной, помаргивая красным огоньком – наверное, сломался и не может вернуться в своё гнездо. Подножие новой лестницы кажется мне вратами нового мира. Впервые ощущаю что-то похожее на усталость.

- Готовность сто.

Третья сирена взламывает мнимое спокойствие комплекса. Это последнее предупреждение, после него – время смерти, когда нельзя рассчитывать ни на помощь, ни на спасение. Тому, кто встретил его в сознании, остаётся только ждать своей участи.

Второй уровень. Я ещё успеваю удивиться тому, как неприглядно выглядят его коридоры, когда дредноут начинает работу и реальность превращается в хаос. Мир расслаивается вокруг меня и я распадаюсь на тысячи теней вместе с ним.

***

Те, кто ещё недавно предпочитали не замечать моего существования, теперь вынуждены смотреть мне в глаза. Их страх сменяется отвращением и превращается в неприязнь.

Я ловлю себя на желании схватить медсестру за горло.

Плохое, неправильное желание. Медсестра – человек, а я не должен причинять людям боль. Боль и без того преследует их непрерывно, кусает и грызёт, принимая тысячу ужасных обличий, и вряд ли найдётся что-то более отвратительное, чем принять её сторону в этой битве.

Я улыбаюсь и чувствую, как моя улыбка заставляет русоволосую женщину замереть. Что же такое с моей улыбкой? Разве она вызывала раньше такие чувства?..

Женщина отступает на шаг и упирается спиной в стену.

Мне не понять, о чём думают другие люди, не прочесть их мыслей и не объяснить их мотивов, но о некоторых вещах можно попросту догадаться. Движения глаз и движения чувств дают интуитивную подсказку, а выражения лиц подтверждают, что догадка была верна.

Или нет?

Те, кто ещё недавно предпочитали не замечать моего существования, теперь улыбаются мне при встрече. Их страх сменяется дружелюбием и превращается в симпатию.

Я ловлю себя на желании петь, хотя не знаю ни одной песни. Нет, неправда – я ведь помню великое множество стихов и мелодий, вот только не могу сконцентрироваться...

Откуда они все мне известны?

Азура рассказывала о памяти и природе прошлого.

Теперь понимаю.

Всё, о чём я задумываюсь, предстаёт передо мной набором альтернатив. Память оперативно выстраивает прошлое к каждой картине, но это прошлое похоже на слой воды поверх стекла – такое же тонкое, такое же эфемерное. Стоит заглянуть глубже – и видна белесая мгла. Меня размазывает по бесконечной цепи альтернативных континуумов, ни один из которых не является настоящим. Само понятие «настоящего» здесь бессмысленно – в этой вселенной не существует ни оригиналов, ни копий. Я мог бы прожить миллионы жизней, если бы только эти жизни были длиннее нескольких секунд, которые оставляет мне неизбежный распад. Человеку, находящемуся в сознании, не выжить при работающем дредноуте.

Но я могу.

Сквозь поток миражей, в которых мои бессчётные отражения совершают одни и те же поступки, сквозь удивительные миры, в которых я едва похож на самого себя, мимо черноты, означающей, что меня и вовсе не существует, я нащупываю ось, вокруг которой колеблются волны функции под названием «Кай», и меняю её параметры.

Амплитуда колебаний начинает падать, бесконечная цепь альтернатив обретает жёсткость, всё больше и больше теней собираются воедино, пока не остаётся тонко звенящий жгут, вдоль которого я совершаю путешествие в своё будущее.

Я снова стою в коридоре второго уровня. Всё вокруг дрожит и плывёт, мои руки, кажется, оставляют след прямо в воздухе, но я умудряюсь шагнуть вперёд. Вселенная пытается развоплотиться в новом вихре альтернатив, но раз за разом я беру собственное бытиё под контроль, сжимаю его мёртвой хваткой и мир вокруг становится всё более чётким. Мне тяжело дышать, словно воздух не может решить, находится он в моих лёгких или где-то ещё, и стоит ли ему взаимодействовать с молекулами гемоглобина в моей крови, я не понимаю, двигаюсь ли я сам, или это реальность сдвигается с каждым шагом, но твёрдо знаю, что мне нужно попасть наверх. Другого раза может уже не быть.

Метр за метром, сквозь безумно долгие секунды, каждая из которых не желает уступать место следующей.

Мысль за мыслью, сквозь марево дрожащих альтернатив, каждая из которых готова распадаться до бесконечности.

Я должен увидеть Восьмую.

Должен сжать вселенную в кулаке.

Должен понять, какой мир я хочу увидеть.

Дредноут прекращает работу и функция схлопывается в одну стабильную линию.

***

Тяжёлая медленная пуля погружается в стену, оставляя зияющее отверстие. Я сворачиваю за угол в тот момент, когда ещё три прошивают воздух и рикошетят от панорамного окна. Хлопки выстрелов теряются в истошном вопле сирен.

Им никак не удаётся меня догнать. Охрана появилась быстро, невероятно быстро – любой, кого выведут из стабилизированного состояния за такое время, будет лишь распластанным полутрупом.

Но они не были.

Они вынырнули позади меня, уродливые в своих громоздких скафандрах, сотворённых из мягкого хрусталя, и мысли их горели решимостью.

- Кай шестьсот один восемнадцать четыреста восемь, остановитесь, или мы применим оружие.

- Применяйте!

Выстрели зазвучали без промедления. Один из четырёх пулемётов[4] запнулся в самом начале, потому что в нём перекосило патрон, но три других исправно выплюнули металл в моём направлении. Та пуля, что летела точно в меня, исчезла. Оставшиеся испортили покрытие потолка и стен.

Их было не так много, этих людей в скафандрах, но им хватало и быстроты, и умения предсказывать мои действия. Наверное, они просто знали, как бороться с чем-то, похожим на меня, и теперь применяли на практике свои знания.

Выстрел.

Выбор.

Прыжок.

Те, кто ждут меня за поворотом, оказываются недостаточно расторопны. Их облачение мешает быстро оперировать громоздким оружием, и тело моё, распластавшись в полёте, проходит над линиями огня. Колено врезается в шлем того, кто стоит правее, отшвыривая его назад, а я приземляюсь сверху, и, не задерживаясь ни на миг, отталкиваюсь от стены, чтобы скользнуть ко второму стражу. Его оружие служит мне рычагом и человек, который кажется на удивление лёгким, рушится грудой плоти и хрусталя.

Дальше.

Только вперёд.

Кто-то командует группой моих преследователей, я чувствую это в их слаженном движении, в ярких огнях их мыслей, текущих одним потоком. Мне не дотянуться до его разума, не понять, кто он и какого цвета его мечты, но я вижу его волю и понимаю, что её мне не обмануть.

Я могу лишь обогнать его руки, превзойти в напоре и скорости цепь людей, что пытается окружить меня в лабиринте второго уровня.

Надеюсь, что никто из них не умрёт.

Они не успевают. Несмотря на всё упорство – не успевают. Никто не преграждает мне дорогу наверх, а крыльям облавы остаётся по сотне метров, когда я добираюсь до лестниц. Первые пятнадцать ступеней я преодолеваю одним рывком, потом – перебегаю ко второму пролёту. Пули визжат, пятная бетон и сталь.

На третьем пролёте правое колено взрывается предупреждением о дисфункции. Чрезмерная нагрузка и удар о шлем повредили искусственный сустав, и теперь его поверхности, идеально пригнанные друг к другу, соприкасаются с болезненным трением. Я больше не могу совершать прыжки и вынужден бежать, принудительно переставляя повреждённую ногу. Болезненные сигналы пляшут на периферии сознания, приказывая остановиться и прекратить разрушение собственного тела. Топот множества ног и сотрясение лестниц предупреждают о том, что погоня близко.

Ухмыляюсь.

Никогда не думал, что способен чувствовать такое мрачное торжество. Даже не знал, что это чувство может существовать.

Люди-функции ловят меня в прицелы.

Боль пытается пробиться к мозгу, который отшвыривает её сигналы, как мусор.

Первый уровень встречает светом и рядами колонн, между которых высятся необъятные стальные цилиндры.

Сердце моё кричит от ярости и восторга, и я, задыхаясь от бега, тоже кричу:

- Я превратился в гончую с рваной шерстью на тощих боках;

Я был на Тропе Камней и в Чаще Длинных Шипов,

Потому что кто-то вложил боль и ярость, желанье и страх

В ноги мои, чтоб я гнал тебя ночью и днём!

Странник с ореховым посохом взглянул мне в глаза,

Взмахнул рукой – и скрылся за тёмным стволом;

И стал мой голос – хриплым лаем гончего пса.

И время исчезло, как прежний мой образ исчез![5]

Мне не нужно больше дышать – ведь я сам стал воздухом.

Мне не нужно смотреть на моих врагов – я знаю, где крадётся каждый из них.

Мне не нужно прятаться от их пуль – ни одна не сумеет в меня попасть.

Пространство раскрывает свои объятия, и вместо тела, поражённого немощью, остаётся только движение.

Я свет.

Я ветер.

Я – стремление к цели.

На гребне волны, ярящейся пулемётным огнём, посреди океана возможностей, в музыке разноцветной боли восхожу я к бледному лику неба.

***

Я остановился на краю люка. Замер, застыл, как статуя.

Небо распахнулось передо мной. Ни метровых блоков стекла, ни воздушных фильтров, ни стен – только резкий, сырой, волнительный запах воздуха. Только серое бетонное поле, только ветер, что треплет волосы.

Холодный ветер насколько хватает глаз.

Крыша комплекса.

Крыша мира.

А над головой – машина, живущая в двух мирах. Родная, исполинская тень дредноута.

Невозможно смотреть на него, не испытывая восторга и ужаса. Если это – творение рук людских, то разве человек не стал равен богу?

Медленно, будто свет из самых тёмных глубин, проявляется во мне узнавание.

То, что было разрушено и разбросано, всё быстрее и быстрее стремится к центру. Сверкающие осколки собираются в дрожащее облако, облако обретает форму, и форма эта не похожа ни на что из бывшего прежде – но похожа на всё из прежнего разом.

Я смотрю на дредноут, пытаясь объять необъятное силой зрения.

Эта машина существует в трёхмерном пространстве лишь частью своей, и увидеть её полностью невозможно. Даже то, что выступает над нашим миром, слишком чуждо, чтобы уместиться в сознании человека. Он словно проваливается сам в себя, существует и внутри, и вовне, и грозный облик его совершенен, но невыразим, потому что выходит за рамки нашего восприятия.

Дредноут создан, чтобы восстанавливать истинность бытия, и если найдётся слово, которым можно его описать, то слово это будет – оружие. Как оружие бога, занесённое для удара сквозь небеса, выглядит его изменчивая структура.

Я опускаю взгляд и вижу атмосферный челнок. Вижу стоящие в рядах десятки Машин, подобных разноцветному льду, каменным гигантам и твёрдому пламени.

Рядом с той, что оделась в белый, голубой и сиреневый, прямой тростинкой стоит Восьмая.

Рядом с каждой машиной, в горделивой прямоте, застыла Восьмая.

Их волосы полощутся на ветру.

Их взгляды – насмешливы и остры.

Они прекрасны, как цветы на ветру, готовые раскрыться ему навстречу и пасть, отдавая себя – другим.

У меня нет слов и нет сожалений. Я знаю о том, что было и знаю о том, что будет. Вижу мир, который никогда не будет моим, но которому отдам всё.

- Ты наконец готов занять своё законное место, - сообщает из динамиков добрый голос Ишиды. – Мы рассчитываем на тебя, Кай.

Я чувствую, как его разум прикасается к моему. Усталость, надежда, гордость – и капля его тепла. Достаточно, чтобы согреть человека, когда без устали дует холодный ветер.

- Главное – быть против смерти! Всё остальное – чушь![6] – отвечаю я Джафару Ишиде.

Пусковые шахты задраены. Машины готовы к старту.

Рядом с пандусом челнока стоят шесть тусклых металлических ящиков. Я прохожу мимо этих кубиков, едва достающих мне до колена, и отдаю последний салют.

Дредноут ждёт единственного пилота.

Всё это время он защищал меня.

Верил, что мой интеллект и моё сознание придут в равновесие.

Что тысячи моих дрожащих теней снова сольются в единую прекрасную сущность.

Теперь моя очередь защищать.

Восьмую, Джафара, даже Азуру.

Раздавить нависшего над нами врага. Снова привести мир в стабильное состояние.

Или уничтожить его, пытаясь.

- Я провожу тебя в небо, - говорит Восьмая с пронзительной, серьёзной улыбкой. – Я вознесу тебя к вышине и буду твоим стражем перед лицом Химеры.

Она снова улыбается, поднимает руку над головой и садится в свою Машину.

[1] Константин Бальмонт, «Ещё необходимо любить и убивать».

[2] Уильям Батлер Йейтс, «Воинство сидов». Перевод Г. Кружкова.

[3] Уильям Батлер Йейтс, «Блаженный Вертоград». Перевод Г. Кружкова.

[4] Слово «пулемёт» используется Каем для обозначения любого оружия, метающего пулю, вне зависимости от конструктивных особенностей. Это не означает, что в него стреляли из пулемёта в классическом понимании.

[5] Уильям Батлер Йейтс, «Он скорбит о перемене, случившейся с ним и его любимой, и ждёт конца света». Перевод Г. Кружкова.

[6] Ле Рой Джонс, «Древняя музыка». Перевод А. Караковского.