Цветы макиши...

Глава 1

Допотопный транспорт прогремел всеми своими тремя колесами и остановился перед окном. Водитель, сонный илайец в длинном меховом плаще, позвонил в колокольчик. Колокольчик тренькнул неожиданно звонко и переливчато, ненадолго окрасив всю эту дождливую серую Илайю в теплые тона.

«Кажется, медный. Или все-таки бронзовый? И, кажется, этот драндулет называется велорикша», — подумал Климентьев, выходя из дома через сводчатое широкое окно. Окна на Илайе заменяли двери. Выйти из сырой промозглости помещения было приятно. На улице тоже сыро и холодно, и к тому же ветрено, но везде в высоких бочках горел огонь. В клочьях дыма виднелись длинные местные плащи, местные шапки, похожие на полосатые носки, торчали тут и там.

Остановилась возле ближайшей бочки и повозка Климентьева, рикша замер на куцем сиденье над огромными колесами, кутаясь в плащ. Он и Климентьев грелись. Здесь все грелись. И от этого казалось, что Эйпа — самая древняя столица планеты — всерьез обеспокоена чем-то, ведь все ее жители высыпали на улицу и столпились у бочек с огнем. Выглядело это очень тревожным сборищем на первый взгляд. Но на печку в доме требовалось разрешение, а за разрешение нужно платить налог. Ведь ты согреешь воздух Илайи, и Илайя из-за тебя приблизится к концу света. «А после уплаты налога конец света будет отложен», — поежился Климентьев.

Говорят, это всего лишь сезон холодного ветра с Северного океана. Надо просто пережить его, и потянется жаркий и сухой ветерок с теплого Южного побережья. Он будет дуть долго, так долго, как только хватит мудрости и терпения у жителей не испортить все. Так говорили со всех кафедр, трибун и возвышений и знающие, и предсказатели дождей и снега, и вещатели будущего, и хранители прошлого, синоптики и метеорологи здесь вымерли как вид давно.

— Все портим сами! Только сами! Возводим заводы, топим печи, строим машины, выращиваем табуны скота! Отшельники с Северных гор говорят нам: «Остановитесь, ледник тает!» Но разве нас остановишь какими-то ледниками, мы верим, что укажем и леднику, и он еще полежит, не сползет в океан, и наш теплый ветер будет с нами всегда… — вещали со всех кафедр знающие.

И вот уже минуло три столетия, как затянуло местной жесткой порослью пастбища. Посреди центральной площади Эйпы громоздились руины последнего в стране фарфорового заводика.

А далеко отсюда, на островах, тянулась безнадежная для обеих сторон пятидесятилетняя война на море за обломки скал, но какие! Они находились в экваториальной зоне планеты. В теплой зоне. И победители в этой войне время от времени случались, и начинали они устраивать новую жизнь на островах, но стычки и распри продолжались, и вот уже возвращались предыдущие победители и становились в свою очередь нынешними победителями, и они тоже начинали устраивать новую жизнь, прекрасную жизнь на солнечных островах.

Строились новые дома и занимались опустевшие — их хозяева были прежними победителями и им дорога на небо или в рабы. К рабству Эйпа вернулась, когда остановились производства и роботы. Климентьев страшно удивился этому, а Озес, смотритель музея всех времен, помощник в поисках, приведших Климентьева на Илайю, и его теперешний возчик велорикши в одном лице, воскликнул:

— Надо же было кому-то делать обрушившуюся на нашу голову прорву работы! Конечно, их жаль!

«Черт… вот так? Просто жаль? Да он говорит… как рабовладелец какой-то», — зло подумал про себя Климентьев, ошарашенно прислушиваясь к рассказу Озеса, возвышавшегося за рулем велорикши.

Приходилось ехать и слушать, ведь этот Озес при их первой встрече таинственно намекнул, что видел таких же, как он, Климентьев, а на его, наверное, слишком радостный возглас: «Не может быть! Где?» слишком быстро согласился отвезти.

Все произошло слишком быстро. С одной стороны, надо бы, наверное, насторожиться. Ну он насторожился. И что с того?! Найти-то своих сам он не сумел. Оставалось надеяться на случай. И вот когда показалось, что этот Озес подвернулся слишком удачно, он насторожился, но сделал вид, что тупит и очень рад этой странной помощи.

А Озес продолжал вещать о том, что ему, Озесу, рабов этих конечно жаль, иначе он бы сейчас не вел собственную велорикшу! О том, что не все хотели быть рабами и норовили устроить бунт, что выслушивать каждый день их жалобы на ужасно несправедливую жизнь тоже радость еще та! Что только поэтому был оставлен единственный робот в стране — карательная машина. Исправно день и ночь работала машина палача, выпускались новые постановления и запреты…

— И на всякий случай для всяких фантазеров на кладбище звездолетов Илайи запретили вход! — выкрикнул Озес через плечо Климентьеву.

Тот молча кивнул. Слышал, чего уж там. Последние вернувшиеся из самых дальних рейсов корабли заморожены на огромном космодроме. Правда, замечательные умные машины еще не развалились от сырости и ветров, они даже по-прежнему, время от времени, запускали восстановление. Конечно, Озес об этом объявил по-другому, с воодушевлением крутя педали, он кричал через плечо:

— Эти твари живучи! Их надо лишить надежды! Надежды, что старые времена вернутся!

И знающие тревожились, что какой-нибудь зевака заберется в машину и разбудит, запустит рабочий режим этих умных созданий. Однако, они ничего не могли поделать, надо ждать, пока не сдохнут и эти греющие небо машины.

— А потом что? — хмуро выкрикивал со своего сиденья Климентьев. — В шкуры одеться и за каменный молоток… тьфу… топор, или что там… взяться!

Но все попытки спорить вызывали едкий смешок Озеса.

— Палача на вас нет, — быстро отвечал он.

В какой-то момент Климентьев вдруг похолодел от одной простой мысли — не навредить бы поискам и тем людям, которые еще, может, ждали спасения где-то в дебрях этих дождей и колючих лесов. Почему-то их корабль, аварийно сев на Илайю, больше не отвечал на запросы. Команда молчала, будто исчезла, испарилась, нет ее.

Где-то здесь, в Эйпе, затерялась и поисковая группа. Так и не дождались ее ответа, все сроки вышли. Поисковая группа высадилась в том месте, где сел пропавший звездолет. Обычное дело — по следам, так по следам. И пропали. Теперь решили в эту точку прийти окольными путями…

Санчес пытался что-то разузнать на Северном Архипелаге Илайи, он, Климентьев, двинулся из горной страны Син. Назвался историком, ищущим следы предтеч. Обследовал местные музеи, хранилища времени, бродил по базарчикам и улочкам. Так и вышел на Озеса, смотрителя музея всех времен.

Странное было знакомство, не оставляло ощущение, что Озес первым обратил на него внимание, только потому что он землянин. Тощие высокие фигуры жителей Земли, конечно, здесь заметны, но в Сине как раз шел фестиваль поющих камней, туристов разного калибра — прорва.

Конечно, их предупреждали, что лучше не летать теперь на Илайю, особенно опасно оказаться в Эйпе, но туристы — народ, живущий в своем отдельном измерении, там нет войн, террористов и рабства, там всегда фестивали и пляжи, фейерверки, горы и горячие источники…

А на орбите ждал корабль, старенький поисковый «Апрель». Не хотелось бы, чтобы не дождались и их…

Климентьев трясся на велорикше, злился и радовался, что замолчал Озес. Ну такой вот Озес, ну и ладно бы, черт с ним. Потому что не обойтись без него, поиски привели сюда. В Эйпу. Рабство… В мире, который летал к звездам… Дождь молотил с удвоенной силой, и ветер, ледяной ветер… Климентьев тихо выругался. Потому что дорога уходила в горы. На дороге — ни души. Слева какие-то развалины. Справа — частокол ограждения.

Ограждения здесь были повсюду, таблички «Частное владение» не позволяли так просто заглянуть за них. Клементьев улыбнулся. Однажды в Сине он случайно оказался за таким глухим забором.

Помог старой женщине дотащить огромный тюк не понятно с чем. Она крутилась возле тюка, толкала, подволакивала, руки соскальзывали со странного шелестящего материала. Старуха озиралась вокруг себя, опять останавливалась и крутилась, пытаясь прихватить. Шла она, похоже, окольными путями, долго шла, и теперь чуть не падала от усталости. Климентьев подхватил тюк, пробормотал:

— Ого! Скажите, будьте добры, куда тащить?

Старуха замотала головой, прикладывала пухлые ладони к лицу, смуглому и круглому, похожему на фундук в своей светлой, валяной из шерсти, шапочке-нашлепке на голове.

Но все-таки поплелась впереди Климентьева, видимо, смирившись, что самой ей не дотащить свою ношу. В тюке что-то глухо стукалось, переваливалось, и невозможно было угадать, что это.

Старуха долго водила его по кривым горным улочкам с высокими заборами, и, когда, наконец, остановилась перед одним из них, Климентьев подумал, что, кажется, он уже здесь проходил, и его водили кругами. Конечно, для того, чтобы он не запомнил путь к дому.

Проскользнув в маленькую калитку, почти в два раза ниже роста обычного землянина, старуха открыла шаткие гремящие ворота, плетенные из пересохших потрескавшихся прутьев.

Вот тогда он и увидел настоящий страх. В узком дворе с глиняными мазаными стенами росли две старые корявые макиши, они тогда как раз цвели голубыми мелкими цветками. И ширмы. Обычно ширмами в Симе огораживали умывальни.

Здесь же было многовато ширм, а одна — собрана. За ней виднелся гончарный круг, бочки с водой, в которых должно быть мокла глина. Двое мужчин заметались по двору, не зная, то ли прятаться самим, то ли еще пытаться как-то скрыть свое кустарное производство. Старуха побежала к ним, размахивая руками и крича:

— Ска итил! Ска итил!

Она кричала: «Добрый человек, добрый человек!» Это Климентьеву жужжал переводчик в ухе.

А мужчины уже и так остановились, и хмуро разглядывали незнакомца… Сейчас-то Климентьев понимал, что мужики уже попрощались со свободной жизнью, а может, прикидывали, нельзя ли этого незнакомца как-нибудь поубедительнее уговорить молчать, может, и навсегда. Он выставил ладони вперед, замотал головой и стал повторять на каркающем наречии симов:

— Я не расскажу…

У старухи в тюке оказались старые свечи и глина, увязанная в аккуратные тючки, из которых кое-где торчали скрученные в трубочки записки на местной гладкой, будто кожаной, бумаге. Это были наказы — кому что требуется вот из этого тючка глины. Кому миски, кому кувшин, кому кружки, или, как здесь их называли, «пузы» — похожие на каплю, с двумя ручками…

Все это старуха тайком, по околицам, кружными путями, волокла из соседней деревни, жители собирали свечной лом и глину и отдавали ей и ее сыновьям. А они лепили домашнюю утварь и свечи… на целую деревню… и грели небо…

А на это надо получить разрешение, но чтобы получить разрешение, надо отдать последнее, что было у семьи. Закладывали дом, землю, но той мелочи, которую стоили свечи или пузы, не хватало, чтобы выкупить их назад. Семья принималась бродяжничать, а потом записывалась в рабы.

— А что вас так пугает в слове «рабы»? — искренне удивился Озес, когда Климентьев со своего сидения бросил злое «какие рабы, вы ведь летали к звездам!»

Вся толстая спина илайца выражала презрение и недоумение к такому ходу мыслей. Озес ткнул кулаком в воздух:

— Раб… Этот неудачник живет на всем готовом, его кормят, одевают, его вылечит врач, а врачу заплатит хозяин, между прочим!

— Чтобы не сдох, ишь выдумал болеть, работать надо, — в запале бросил Климентьев.

— Хах, очернить можно любую неплохую идею, знаете ли, палача на вас нет! — вдруг миролюбиво хохотнул Озес.

Климентьев выдохнул. «Черт, заткнись уже, люди где-то ждут. Если они живы…» — подумал он. А вслух сказал:

— Впрочем, может, вы правы, а я просто мало знаю о жизни в Эйпе.

— Прав, конечно, прав! — покивал своей головой без шеи Озес…

Сейчас все это вспоминалось, потому что Климентьев видел самодовольный улыбающийся профиль Озеса, его сливообразный нос, покрасневший от холода. Это его странное вроде как добродушное бурчание: «Палача на вас нет».

Оно злило, хотелось ругаться и спорить, но почему-то он все откладывал, казалось, что это мелочь, ерунда… что-то останавливало, насторожило в разговоре и тревожило, он никак не мог понять что. Озес продолжал вещать про то, как он заботится о своем музее. Чистит чучела огромных ползучих тренгов, которых у них считали зверюгами, обитавшими на Илайе во времена предтеч, он, Озес, натирает тренгам до блеска когти…

— Про предтеч интересно, не верится, что они здесь и правда появлялись… и вообще, есть ли они, это какой-то вечный вопрос, — для приличия ответил Климентьев. И вдруг решительно выкрикнул в спину Озесу, проведя по лицу ладонью, дождь шел и шел: — Черт! Забыл сказать. Надо бы вернуться к вечеру. Если я не выйду на связь, меня начнут искать.

«Да! Так будет лучше, что-то не то здесь творится. Кажется, я сам скоро превращусь в ползучего тренга. Зачем им натирать до блеска когти… Да он просто заговаривает тебе зубы, а ты слушаешь эту ерунду. А, наконец-то замолчал!»

А Озес и правда почему-то замолчал, он ехал нахохлившись, на переднем сиденье. Дорога была узкая, горная. Заборы, высокие, непроглядные встречались все реже. Мокрый лес наступал со всех сторон. Дождь теперь сыпал и с неба, и с ветвей деревьев, нависших над дорогой. Показались ворота, высокий каменный забор тянулся в обе стороны.

Повозка остановилась. Климентьев задумчиво следил за выбравшимся с сиденья Озесом и пошедшим к воротам. Подумал:

«Глупостью было так доверчиво отправиться с этим Озесом…»

И вдруг понял, что другого шанса не будет.

Климентьев встал в полный рост на шаткой велорикше, быстро вскарабкался на сиденье водителя, еще теплое после болтуна Озеса, ухватил руль и лихо развернулся на мокрой отсыпанной щебнем дороге. Видел, как дернулся к нему Озес, как он замахал руками и рванул в обратную сторону — в ворота.

«Ну держись, эта идея, пожалуй, была еще глупее, надолго ли тебя хватит, они-то здесь наверное пылят на этих велорикшах день и ночь…» — подумал Климентьев, крутя педали, что было сил.

Он увидел свороток, ушел влево. Погнал по проселочной дороге, прыгая на кочках и выпирающих корнях деревьев.

Была только одна надежда, что в какой-то момент случится просвет в этой непролазной чаще и появится связь. Тихий щелчок в ухе… Но не было. И он продолжать лететь во весь опор, если можно так назвать ход колымаги на трех колесах.

Еще раз свернул…

В ухе щелкнуло. Тихий голос Солы вторгся в бешеное буханье его собственного сердца. Решили, что при выходе на связь она будет читать что-нибудь, словно он, Климентьев, слушает аудиокнигу. Она и читала:

— Сегодня в зоопарк привезли фиолетовых слонов. Их огромные уши висели как тряпочки. Надо бы напоить…

— Потом всех слонов напоим, — выдохнул устало Климентьев и улыбнулся. Но спохватился и лихорадочно назвал свои координаты: — Нужна срочная помощь. Километров сорок по дороге на восток от Эйпы. Я в лесу на трехколесной рикше. На всякий случай запомни — Озес, смотритель музея всех времен, мутный тип…

— Все поняла, Саша. Ганс уже засек тебя. Говорит, к тебе приближаются два неопознанных транспорта. Ганс говорит, чтобы ты двигался к реке, там есть лодка. Уже идем к тебе, держись, — сказала и отключилась Сола.

«Что еще за неопознанные транспорты», — подумал Климентьев.

Бросил трехколесник, рванул в самую чащу. Но от дороги уже слышался шум. Что-то приближалось.

Он уже был у самой реки, бежал к перевернутой у берега рыбацкой лодке, когда обычный илайский грузовик, тяжело подминая под себя кусты, вырулил на глинистый пляжик. Вместо кузова у него колыхалась огромная клетка. Оттуда неслись рычание и визг.

Климентьев перевернул рывком лодку, побежал, толкая ее в воду. Прыгнул. И ахнул. Из клетки выскользнула зверюга длинная, толстая, на коротких шести лапах, а зубы… и когти… что твой крокодил. Но самым странным было то, что, похоже, этот зверь, приводил в движение и машину. В клетке стояло колесо. А в углу трепыхался и пищал пушистый зверек. В кабине этого грузовика с необычным приводом виднелось сонное лицо Озеса.

Но Климентьеву было уже не до Озеса. Хоть и добрался он уже почти до середины небольшой лесной речушки, и гнал легкую лодчонку, что было сил, да только зверь легко нагонял его… Что за тварь такая, ни змея, ни рыба?

Следом за зверем неслась еще одна лодка, легкая и быстрая. Такая же, как у Климентьева. Там сидело трое. Плотные, угрюмого вида эйпы в теплых плащах и своих полосатых шапках, похожих на мягкий вязаный носок…

Зверюга мотнула сильным туловищем лодку Климентьева, перекусила короткое широкое весло на раз. Следующим движением туши она вытряхнула Климентьева в воду. Вода в реках Эйпы горьковатая и мутная.

Накрыло волной, а в следующий момент его вытащили за шиворот. Руку ожгло какой-то липучкой, на шее закрутился обруч. И все потерялось. Климентьев болтался в воде и не мог понять, как он здесь оказался. Лес шипастый и серый подступал почти к воде, небо хмурое, сеющее дождем, серая река, и он в реке, наглотавшийся горькой как хина воды. Да он не пробовал ни разу хину, но кто-то говорил так, а он никак не мог вспомнить кто.

Рядом мужики в полосатых шапках загоняли длинного злющего зверя в клетку. Зверь не желал идти в клетку, но один из мужиков наводил на него какой-то приборчик, зверь дергался всем телом и делал рывок к клетке. Климентьев тоже не желал лезть в машину. Мужик навел на него приборчик. И Климентьев отключился…

Уже в сумерках его выпустили во двор, за ногой тянулась цепь, на шее болтался ошейник. В памяти мелькали обрывки. Ему то казалось, что надо обязательно приручить тренга, то договориться со звездолетом, то он смотрел в небо и ждал, что вот-вот… но, что это такое «вот-вот», не знал.

— Тебя как звать, парень? — громко говорил мужик по имени Гонза в обычном форменном комбезе, у него в руках был кривозубый инструмент, похожий на кусачки.

Им он разбирал на части огромный фюзеляж, валявшийся посреди двора. Гонза показал, что надо отделять механику от железяк, электрику от механики. Сам же низко наклонялся и говорил новому пленнику на ухо еле слышно, хоть и не было никого поблизости:

— Рушат они из старой техники все подряд, собирают из этого мелочь, подобную той, которой тебя отключили. Продают эту мелочь, денежки рекой. Думают, что после этого не остается памяти. Может, у них и не остается, но на землян не так это действует.

Климентьев пытался увязать сказанное с кашей в голове и спрашивал невпопад на всегалактическом коде:

— А фюзеляж откуда?

— На космодром ездили на этом вот тарантасе с тренгом, там и загрузили летуна. Озес долго расхаживал между кораблями и рассказывал им, что он сделает с летуном, что-то же самое будет с каждым из них, никакой надежды. А корабли не стали его слушать! — рассмеялся беззвучно Гонза, отвечал он на языке, понятном Климентьеву, но как он назывался, тоже оставалось загадкой.

— Как это? — ошарашенно спросил Климентьев.

— Три или четыре корабля включили какой-то звук. То ли заныли, то ли завыли. Будто живые. Ну техника на Илайе крутая была. В общем, нас оттуда по-быстрому вывезли.

Опять пошел дождь… Со скрипом раскрылись ворота, вкатился грузовик, гремело колесо, в колесе взревывал голодный тренг. Из грузовика вышла девушка, выпустила тренга. Тот вылетел, длинный, тощий. Девушка стала кормить его крупяным варевом, которым кормили всех их. Она молча гладила зверюгу по голове.

— Устала, Алиша, на тебе лица нет, — сказал Гонза, поглядывая на нее.

— Устала, на поле больных много. Холодно. А лекарств нет, но у илайцев есть замечательная штука, цветы макиши. От всех болезней. Разотрешь с маслом, получится мазь отличная, заваришь кипятком — от кашля помогает, — тихо и сонно говорила девушка.

— Любит зверюга тебя, а злющий ведь, — рассмеялся Гонза.

— Мне пришлось лечить его, вот он и попривык. У него ожог сильный был, тогда мне и подсказали в деревне, что хорошо бы мазь из сока макиши сделать. Тренгов уже мало осталось, они очень умные и древние. А Озес его в колесо, — девушка покачала головой и замолчала.

Климентьев сидел на камне, положив голову на руки. Слушал говоривших, надоедливо позвякивала цепь на шее тренга. Одна и та же картинка не давала покоя. Цветы макиши… Кроме того, в ушах раздавался еще один голос. Какая-то девушка настойчиво говорила ему:

— Саша, ты говори, мы идем на твой голос…

Опять перед глазами мелькнула картинка с деревом макиши, облетающим голубым цветом. Возле макиши стояла старая женщина в круглой светло-коричневой шапочке…

«Да это же Фундук! Бабушка Фундук…» — подумал Климентьев, удивляясь странному имени, неожиданно всплывшему в памяти при виде дерева.

Он вспомнил ее! Вспомнил, как помогал тащить тяжелый тюк, как она закрыла его руками и кричала своим детям, что он добрый человек… Он ее про себя прозвал бабушка Фундук… Где-то на задворках взбаламученной памяти мельтешило, что и про девушку Алишу, так здорово управлявшуюся с тренгом, он тоже слышал. Она была врачом и летела на звездолете в одну из колоний. Звездолет их шел транзитом через Илайю. Пропал без вести… А Сола рассказывала ему про слонов, она очень любила слонов.

— Получается, все-таки я вас нашел, — тихо сказал Климентьев и улыбнулся, — и тренга вы уже приручили, и есть надежда, что я сам не сошел с ума. И нас уже нашли, вы говорите, говорите…