Цой – Атстой

Глава 1

Горечь внутри была жгучей, вязкой, словно горчица. Пашка смотрел на разломанные стулья, на осколки выбитого окна, и, самое печальное, – на разбитую гитару, ощетинившуюся рваными струнами, как дикобраз. Со стены, устало-печальным взглядом, на погром смотрел чудом уцелевший Цой, с нарисованными грязью усами. Остальным плакатам повезло куда меньше, они драными осколками бумаги свисали чуть не до пола. Прореженные хулиганским налетом рокеры не все были на своих местах.

Слезы подкатили и брызнули сами по себе, хотя уж чего-чего, а плакать Пашка точно не собирался. Зачем он сюда зашел вообще перед школой? Теперь весь день насмарку. Он наклонился, поднял треснувшую бригантину гитарной деки и положил на пластиковый ящик, некогда заменявший ему стул. И не пожалуешься никому – мама и так была против гитары, парировала его доводы: «Скрипка нужней!». А он, может, и в музыкалку ходит только чтобы Цоя играть!

Пашка размазал подсохшие слезы по щекам. Надо Юрке рассказать. Ох ты, забыл! Векторовна на пятнадцать минут раньше собирает сегодня! Что там опять этакое случилось? Ничего хуже разгрома их рок-клуба быть не могло, но опоздать означало навлечь на себя гнев классухи и дополнительную порцию кривых насмешек. Пашка еще раз глянул на выжженный напалмом закуток, поправил лямку рюкзака и почти уже вышел, но остолбенел: на двери горело ярко-красной свежей краской «Цой – Атстой!».

- Класс! Тише, тишина! – Тамара Викторовна оглядела присмиревших подопечных. – Демкин, сядь за первую парту к Юле. Иванов, убирай это, чтобы больше не видела. Все пришли? Кто отсутствует?

С края поднялась дежурная Надя Степашина, невысокая, светлая как одуванчик:

- Богомолов болеет, Рыжикину в поликлинику вызвали, остальные все, Тамара Викторовна.

- Спасибо, Надя, садись.

Векторовна прошлась вдоль доски, замерла у своего стола, скрестила руки и внимательно осмотрела класс. Пашка на секунду почувствовал на себе взгляд пары расстрелочных винтовок и невольно выпрямил спину.

- Ребята, добрый вам день. Вон он какой хороший сегодня, солнечный. Правда, не все так прекрасно и радостно. Виталий Николаевич даже попросил провести экстренное собрание классов. Кто-нибудь знает из-за чего?

- Каникулы? – обрадовался двоечник Сидоров. За партами одобрительно зашумело.

- Тишина! – одернула класс Векторовна. – Нет, Вова, не каникулы. Совсем другое, о каком и говорить не хочется. Но надо! Потому что это нарушение. Дисциплины, школьного порядка и вообще нехорошее дело, даже если кому-то кажется наоборот.

Классная опять прошлась вдоль доски, дожидаясь, чтобы ее слова дошли до «кому-то» следует.

- Только начали учиться, а уже ЧП. Неизвестные, пока, подчеркиваю, хулиганы разрисовали стену корпуса дополнительного образования. Расписали надписями, спасибо, хотя бы, не матерными. Никто ничего не хочет рассказать об этом?

Над классом застыла гробовая тишина, пропитанная легкой паутинкой ехидства и едва уловимой усмешки. Векторовна повторно расстреляла самых хулиганистых и ершистых, прицелилась на покрасневшей отличнице Юле Чижовой, вздохнула, и попыталась надавить на остальных.

- Вы поймите, ребята, правила придуманы не просто так. В любом деле они нужны. Если их не будет, то воцариться истинная анархия, когда все будут делать что захотят и ни к чему хорошему это не приведет.

По поднявшемуся гулу, классная поняла, что воображение нарисовало «ребятам» совершенно противоположную картину – анархия, как мама, как раз то, что классу было нужно.

Что за дети пошли, что за времена.

- Договоримся так, я даю вам подумать до после уроков, тогда снова соберемся, может быть, кто что вспомнит. Или на переменах ко мне подойдите тихонько и скажете, если стесняетесь. Тише, собрание не закончено! – Векторовна постучала ладонью по столу. – Второй вопрос. Алексея Владимировича с этого года сократили, у кого он вел занятия, будут ходить в «Точку роста». Мне нужны от ваших родителей разрешения на занятия там.

Пашкино сердце стукнуло, будто в последний раз и замерло: АлВлада уволили! Прощайте уроки игры на гитаре, тонкости рок-струн, истории о великих и недостижимых кумирах, хитрые аккорды и редкие записи! АлВлад был самым крутым из всех преподов, как его можно было сократить?! Пашка отыскал глазами Юрку, вылепил из лица грустный смайлик. Юрка в ответ приложил скрещенный руки к груди и склонил голову набок, вывалив язык.

- Трошин, прекращай кривляться. Теперь все свободны, готовьтесь к занятиям. Хотя… Паша и Юра, останьтесь на минутку.

Добрый вечер, вот тебе! Казалось, утро наготовило неприятных сюрпризов с горкой, а оно, как горшочек из сказки, не могло перестать варить!

Класс, притворно-сочувствующе вздыхая, поднялся и тонким ручейком утек за дверь. Тамара Викторовна села за стол, уперла подбородок в сложенные руки и молча уставилась в окно. Секунды вытянулись как под китайской пыткой и невольно Пашка начал нервничать сильней.

- Не хотела говорить при классе… - начала внезапно Векторовна.

Светило солнце и росла трава. Шумел школьный двор, радуясь перемене и теплому дню. После проведенных разъяснительно-подозревающих бесед, большая часть двора сочла долгом собственными глазами рассмотреть граффити на стене приземистой «кочерги» - здания допобразования, буквой «г» охватившего часть пришкольного участка. Рисунки первобытных людей находились на короткой ноге буквы, не имевшей окон и располагавшейся далеко от входа. Среди кучи одноцветных признаний заслуг не всем известных людей – «Саша – козел», «Артем – дебил» - выделялись несколько ярких надписей иностранными буквами, выпуклыми, гармонично-разными.

Венцом творчества, как посчитала классная руководительница Пашки, сбоку горели алые буквы «Жив» и, под ними, «Цой». При беглом взгляде картинка рисовалась вполне понятной. Правда, если приглядеться, то выше, чуть мельче существовало слово «РЭП», а ниже «ацтой», что переворачивало эту картинку с ног на голову.

- Векторовна, коза марципанская, вообще ничего не поняла, - задумчиво прогундосил Юрка.

Пашке это показалось отчего-то очень смешным. Он захихикал и, сквозь рвущийся серьезный смех, ответил:

- Ну ты, блин, Юрец, воще мастер ругани.

- А что я должен был сказать? – удивился Юрец. – Жопа, что ли?

Пашка не выдержал и расхохотался. Юрка задумчиво посмотрел на друга и тоже принялся смеяться, заразившись веселящим вирусом.

Утерев выступившие слезы – второй раз за день, но какие разные! – Пашка почесал нос и спросил:

- Чего делать то будем?

Юрка пожал плечами и неопределенно махнул рукой:

- Это же не мы.

- Векторовна уверена, что мы. Наверняка уже Николаичу донесла. А мы так тут сейчас ржали, что теперь точно будут на нас думать.

- Значит, заставят оттирать и родаков в школу вызовут.

Так-то не привыкать, но после визита родителей к директору, про улицу и рок-клуб можно было забыть на месяц-другой.

- Юрка, - холодея от воспоминаний, сказал Пашка, - Я не успел сказать, клуб наш разбомбили сегодня ночью.

- Что, прям сильно?

- Прям насмерть.

Лежащие в морозилке рыбы, закаленные холодом словно былинные мечи-кладенцы, орудийные батареи пластиковых полторашек, туго запаянных в полиэтилен, гудящие витрины, на которых, как на подиуме «прогуливалось», выставляя напоказ упругие бедра, великолепие колбас и сыров … Выходить из магаза не хотелось. Даже не из-за страха – Тоцик скорее всего уже увел свою орду в поисках новых приключений. Конечно, про него они не забудут, но это потом, завтра. Сегодня орду ждали другие горемыки. Орде было некогда вокзально ожидать прибытия одного единственного Пашки. А Юрка должен был умчаться от них еще раньше, он вообще «скорый».

Но выходить из магазина с греющим названием «Надежда» не хотелось все равно.

- Два мороженого, пожалуйста, - голос показался Пашке очень знакомым. Очень.

Он поднял глаза и замер, натолкнувшись на невероятное: черные джинсы, короткая черная куртка, взлохмаченные волосы… Цой посмотрел чуть сверху, подмигнул, повернулся опять к продавщице. Отдал купюру, взял вафельные стаканчики и протянул один Пашке.

- Держи.

Тот, словно во сне, принял холодную ребристую гранату, проводил глазами до входа худую фигуру. Только услышав хлопок закрытой двери, опомнился и бросился следом. Цой стоял у входа и, прищурившись, смотрел на блестевшие вдалеке окна пятиэтажек.

- Люди делятся на два типа. Одни едят мороженое, а у других оно просто растает, - сказал он. – Я вот ем.

- А, - неуверенно начал Пашка, - Ты же точно он?

- В смысле?

- Ну, ты же Цой?

- Ну, да.

- А ты же умер.

- Ну, да, - повторился Цой. – Так получилось.

Голова у Пашки закружилась, и он непременно упал бы, если бы Цой не ухватил его за плечо.

- Ты чего, нормально?

Пашка покачал головой, превратив и без того шатающуюся улицу в поразительный калейдоскоп.

- Пойдем, сядем где-нибудь, - сказал Цой.

Против посидеть Пашка был совсем не против.

- Еще себя ущипни, - посоветовал Цой, когда сомневающийся Пашка аккуратно, и, как ему казалось, незаметно, ткнул в него пальцем.

Они сидели на твердой деревянной лавке под деревом и смотрели на проезжающие за невысоким забором, отлитым в позапрошлом веке, машины.

- Да такого просто быть не может!

- Почему не может?

- Если люди умирают, то они умирают, - аргументировал Пашка.

Цой подумал и кивнул:

- Да, соглашусь с тобой.

- А ты жив?

- Вроде того.

Ненавязчивая уверенность Цоя, хотя и противоречила общепринятой логике, почему-то нравилась Пашке и почти убеждала его в том, что происходящее вполне нормально.

- А может ты просто двойник? – хотя и самому не хотелось так думать. – Очень похожий?

- Не, - покачал головой Цой. – Я это я.

- Офигеть, - вырвалось у Пашки.

Цой, получается, жив?

- Ну что, расскажешь, что не так и что не то? – Цой доел мороженое, посмотрел на молочную лужицу рядом с Пашкой. – Я же говорил, растает.

Возможно, в другое время Пашка ни за что не пожаловался бы никому о разгроме базы рок-культуры, о тотальном неверии Векторовны, о разухабистых наскальных росписях и об агитбригаде «Тоцик-бьет-врага», продвигающих «современные рэп-ценности и хип-хоп-идеалы» в среду малограмотных отсталых любителей отечественной гитарной музыки. Но день как день был слишком необычным, и он рассказал все.

Цой слушал внимательно, не перебивал, не вставлял комментарии, а, когда Пашка иссяк на слова, хлопнул себя по коленям и поднялся.

- Пойдем, посмотрим на ваш клуб.

Он достал из внутреннего кармана куртки пачку сигарет и закурил.

- Курить, вообще то, уже не модно, - заметил Пашка до того, как осознал, что учит кумира, и с испугом посмотрел на него. - И вредно вообще.

- Да мне-то чего? – удивился Цой. – Я уже мертвый.

«Рок-клуб» располагался в готовящейся к уходу на заслуженный покой двухэтажке, с красивой табличкой от администрации, прибитой на доске у входа: «Объект расселен по программе переселения». Пашке стало немного неловко от того, что Виктор увидит, что за разрекламированным им названием, скрывается старая комната, которую они с Юркой выбрали только потому, что в остальных было больше мусора и меньше обоев на стенах. Конечно, они здорово потрудились, чтобы привести комнату в респектабельный вид, и были этим горды как гагарины, но сейчас Пашке, отчего-то, было неуютно.

Цой толкнул дверь и поднырнул под красивую табличку. Он словно знал, куда надо идти, и поспешивший следом Пашка нагнал худую фигуру только у двери в «их» комнату.

- О, как, - Цой смотрел на красную надпись. – Малограмотно.

Он прошел дальше, осмотрелся и хмыкнул, увидав себя с усами.

- Дожил бы до шестидесяти, так бы и выглядел.

Он еще раз хмыкнул.

- А ничего так. На деда похож.

Цой прошелся по комнатке, выглянул в оскалившееся клыками разбитых стекол окно, присвистнул и искренне пораженно покачал головой.

- Ну, так-то разбомбили знатно, с чувством. А откуда взялась печаль…не пойму. Дом скоро снесут, чего жалеть?

Пашка так и мявшийся в дверях, вдруг понял почему не заходит – клуба в самом деле больше не было. Оставались обрывки чего-то хорошего, словно те же порванные постеры: вроде уже мусор, но содержащий неуловимую толику знакомых лиц и названий. Но самих плакатов то уже и нет.

- Сам не понимаю, из-за чего так сильно расстроился утром, - признался он. – Из-за твоих портретов испоганенных, из-за надписи этой дурацкой. Хотя нет, наверное, из-за гитары.

Цой поднял половинки, составлявшие некогда целый инструмент.

- Плакаты крутые получились. И это разве печаль?

- Конечно! - возмутился вдруг Пашка. – Я хотел научиться играть как ты, знать аккорды, петь песни. Рок-музыкой заниматься!

- Так занимайся, - пожал плечами Цой.

- А как теперь?

Цой хмыкнул, соединил уцелевший скелет грифа с лопнувшей грушей деки, ловко крутнул и протянул пораженному Пашке ЦЕЛУЮ гитару.

- Так, например.

Пашка принял гитару и долго просто держал ее, не в силах поверить в сотворившееся на его собственных глазах чудо. Восставший из груды щепок и порванных стальных вен инструмент казался невозможней и драгоценней даже ожившего кумира.

- Но так же не бывает… - он посмотрел на курившего Цоя.

- Почему? – в который раз за сегодня спросил тот, выпустив дым.

Пашка молча обдумывал, что же сказать, но никак не мог сформулировать хоть что-то.

- Ну…

- Понимаешь, если хочешь заниматься музыкой, просто занимайся. Она же не здесь, - Цой отобрал у Пашки гитару и сыграл аккорд, - Она здесь и здесь, - он указал на сердце и голову. - Скрипку, кстати, не бросай, она тоже для музыки. Схема то простая, все находится в нас.

- На скрипке рок не поиграешь, - не согласился Пашка.

- А ты не играй рок. Я играл, что мне нравилось, а как это называли, дело десятое.

- Ты крутой, - назвал Пашка очевидные вещи, - И время у тебя было другое, получше нынешнего.

Цой улыбнулся и сыграл другой аккорд.

- Это ты так думаешь, на самом деле точно такое же.

Стемнело, трассирующие очереди фонарей простреливали слева и справа куда-то вдаль по улице. Мягко зажигались в домах желтые окна. Где-то в сумерках хлопали железные двери подъездов, лаяла за гаражами громкая собака. Ночь приходила сентябрьской прохладцей, но все еще оставалась по-летнему доброй, теплой и пыльной.

Они шли по пустой Советской и, несмотря на распиравшее желание общения с Цоем, Пашка молчал. За спиной висела абсолютно целая гитара, которую он ни за что не оставил бы в мертвом клубе. В голове роились сотни ульев вопросов, которые можно было бы задавать и задавать, но Пашка без слов знал на них ответы. Цой курил и тоже молчал, словно бы разговаривать было и не нужно в этот вечер.

Он и без разговоров был неплохим.

- Зайдем? – прервал молчание Цой. – Хочу посмотреть на надписи, вряд ли это всерьез.

Пашка понял, что они непостижимо непонятным образом оказались у школы. Внешний периметр, по законам любых тюремно-исправительных и режимных объектов, был заперт, но в каждой ограде обязательно была своя дыра.

- Нам тогда туда надо, - он указал на кусты сирени.

По утрамбованной как асфальт тропинке, Пашка и Цой с комфортом добрались до сетки, сдвинули угол и проникли на школьную территорию, словно шпионы из американского фильма. Слабоосвещенная территория скрывала интерес шпионов в густой тени. Пашка полез за телефоном, подсветить.

- Опа, опа, - раздалось из тени. – А мы как раз тебя и ищем.

Обмирая, Пашка узнал голос Коляна Троценко из 10«б», более известного всей школе и половине городской полиции, по кличке «Тоцик». В десятый класс Тоцика, упорно рвущегося на свободу профтехучилища, протащил физрук Алексей «ТреньБрень» Иванович, за что его люто ненавидел весь остальной педагогический коллектив.

Второй раз за день нарваться!

Из кучкующегося под стеной г-образного здания сумрака на свет, будто в цирковом фокусе, появился вытолкнутый Юрка Трошин. За ним, по скрытой от посторонних хореографии номера, словно помощницы главного фокусника, высыпала тоциковская орда. По канону, последним, в клубах сигаретного дыма, возник сам Тоцик.

Цой оценил обстановку, тронул Пашку за плечо, негромко сказал:

- Главный – твой, остальные на мне.

Пашка подтрусивал, но перед Цоем боялся больше показать это, чем стопроцентно отхватить люлей.

- Иногда ты должен быть сильным, иначе зачем… - Цой не договорил и рванул вперед. Пашка скинул гитару и, пока страх не заморозил тело до неподвижности, бросился следом.

В не ожидавшую нападения орду они врезались как пара таранов. Под градом точных цоевких и не самых метких пашкиных ударов орда совсем замешкалась. Получив от вихря молотивших воздух кулаков в глаз, на землю упал Тоцик. Юрка, зарядившись смелостью от нежданной помощи, заорал дурным голосом «Наших бьют» и подключился к потасовке, окончательно сломив орде хребет. «Валим!» - неслышимый, но громовой оклик сорвал хулиганов с мест. Вмиг на границе света и тьмы остались только трое, тяжело дышавших, но победивших.

- Кто там балует? – от школьного высокого крыльца раздался дребезжащий голос сторожа.

- Тоже валим? - предложил Цой.

Победители, прихрамывая, поспешно скрылись в призаборном мраке.

- Да вы джекичаны! - восхищенно гундосил Юрка. – В последнюю секунду появились! Ты как вообще туда пришел то?

- Тебя, блин, выручать, - ответил Пашка. – На надписи посмотреть пришли. А вот ты там как оказался?

- Тебя искал, – парировал Юрка. – Весь день пропадаешь где-то, я думал, тебя эти поймали, щей похлебал, иначе мамка не выпустила бы с дому, и выручать тебя по всему району, как Хатико, бегаю. Кто это с тобой, такой резкий?

Они как раз остановились отдышаться, и Цой протянул Юрке руку.

- Меня Виктор зовут.

- Юрец, - церемонно пожал ладонь Юрка. – А-а-а… э-э-э…

- Да он, он, - подтвердил Пашка. – Жив.

- Так и знал, - удивить Юрца оказалось не так и просто. – Для прессы авария разыграна была?

- Нет, - Цой несколько раз глубоко вдохнул-выдохнул. – Все по правде. Я не люблю, когда врут.

Юрка затих, переваривая услышанное. Так они стояли какое-то время молча, занятый каждый своими мыслями.

- Наверное, мне пора, - докурив сигарету, сказал Цой. – Видели ночь, гуляли всю ночь, это, конечно, здорово, но это раньше было. Завтра утром ты будешь жалеть, что не спал.

- Ты же не можешь быть таким старым, - возразил Пашка.

- Наверно, нет, - согласился Цой. – Но сегодня мы прожили много, а завтра проживем еще больше. Не хочу надоесть раньше времени.

- Ты не надоешь! Это тебе с нами скучно?

- Не, - хмыкнул Цой. – С вами не скучно. Просто надо двигаться дальше. Странный стук зовет в дорогу… Да и почти десять уже, мама ждет тебя домой. Соскучилась за целый день, а ты на телефон не отвечал.

- Остой, - выдохнул осознавший прощание сразу после знакомства Юрка. – Ничего не успел!

Цой опять хмыкнул:

- Точно, это вообще мое второе имя. Сегодня только прочитал, по белому написано было.

- Но это же неправда, - Пашке стало вдруг очень больно, оттого, что Цой сейчас уйдет, а запомнит об их встрече, только по «атстою». – Ты же крутой, песни у тебя крутые, музыка…

- Спасибо тебе, - сказал Цой. – Правда. Без всякого там… А, знаешь, моя душа в моих песнях, и судят по нам не по имени, а по тому, что мы сделали. Построили, придумали, спели. Неважно как нас назовут, мы настоящие только в этом. Музыка - это то, ради чего я готов был пожертвовать практически всем...

- И поэтому ты жив, - понял внезапно простую истину Пашка.

Цой кивнул.

Пашка смотрел, как Цой уходит, словно в старом кино: в свете фонарей, дальше, дальше, черная одежда растворялась в темноте. Или это пленка такая у фильма, что детали смазываются в крупном зерне? Ему было жалко, что все заканчивается, но в то же время он хорошо понимал, что Цой всегда будет с ним рядом. Или он рядом с Цоем.

Как то разом происходящее в жизни стало не то, чтобы прям очень понятным, но более… простым?.. четким?... что ли. Будто старую пленочную камеру сменили на цифровую.

Утром он не знал, что делать с разгромленным «клубом», а теперь понимал: клуб, это не комната в старом доме, это они с Юркой, их дружба, их увлеченность, их музыка. Каков процент сумасшедших на данный час? Наверняка их будет больше. Надо и АлВлада тоже не отпускать.

Днем, после разговора с классной, он сомневался, как ему поступать дальше. А завтра твердо собрался пойти с Тамарой Викторовной к директору и предложить отмыть все стены в обмен на то, что на этом месте будет красиво написана цитата из песни Цоя. Согласятся, Пашка был в этом уверен, потому что надпись будет с ними согласована. Перемен, мы ждем перемен. Например, такая.

Про тоцикину орду… да что про них говорить, пусть только попробуют сунуться… Ладонь превратится в кулак. Вот так.

Он не знал только одного – что сейчас делать с гитарой, чтобы …

- За гитару не переживай, - крикнул, повернувшись, Цой, - Я поговорю с матерью, она разрешит.

- Ты ее не знаешь, она не разрешит, - в ответ крикнул Пашка.

- Знаю. И она меня знает. Разрешит!

Цой повернулся и пошел дальше.

Город погружался в сон, затихали обычные люди, суетливые машины, животные, птицы, шмели и весь дневной шум-гул тоже успокаивался и засыпал. Над светящимися окошками домов, над белесыми на темном фоне деревьями, высоко в небе загорелась звезда. Та, что вечно горела выше всех остальных и вечно звала за собой в путь всех, кто жил по другим законам.

В темную, темную, темную-у-у-у, в тем-ну-ю ночь…

- А как оно… там? – крикнул Юрка, почти уже не ожидая ответа из размазанной по миру черноты. Но ответ пришел.

- Смерть стоит того, чтобы жить!

- А любовь стоит того, чтобы ждать?

- Ну, да!