Цирк уехал.

Глава 1

Цирк...уехал?

Арена и временной сдвиг.

Цирк был построен еще в те давние времена, когда слова «инфляция» и «ТикТок» считались нецензурными бранными терминами из жизни заграничных рабочих.

В зале царил устойчивый, монументальный дух. Пахло опилками, немытыми арендными пончиками и духами «Красная Москва», которыми щедро полировались граждане пенсионного возраста.

Публика подобралась специфическая, проверенная историей. Левый сектор целиком занимали бабушки в теплых платках — сословие, которое уже мало что понимало в текущем моменте, но твердо помнило, что за свои деньги нужно отсидеть от звонка до звонка. Правый сектор кишел дошкольной мелочью, которая ещё не успела ознакомиться с устройством мира, а потому радовалась любому движению на опилках.

И только на восьмом ряду сидел мальчик Вова — представитель совершенно нового, несогласованного поколения, с лицом, подсвеченным синим экраном смартфона.

На арену под жидкий грохот оркестра выкатился Главный Клоун.

На нем был рябый, затасканный костюм эпохи позднего застоя, огромный поролоновый нос цвета зрелого помидора и колпак, помнящий еще денежную реформу шестьдесят первого года. Клоун двигался с вальяжной грацией персонажа, у которого пожизненный контракт и отсутствие конкурентов.

Он вытащил из кармана деревянную дудочку, набрал воздуха и извлек из нее фальшивый, плаксивый звук.

Бабушки в левом секторе закивали:

— Ишь ты, как дудит! Талант!

Дети в правом секторе задорно заверещали и начали хлопать в ладошки.

Клоун, вдохновленный этим нехитрым признанием, сделал три деревянных шага, громко шлепнулся на ровном месте, вскочил, отряхнул засаленные штаны и провозгласил в ржавый микрофон:

— А мне и не больно! Торжество и стабильность!

Зал зашевелился от умиления.

Мама Вовочки, гражданка с усталым лицом и купоном на скидку в сумке, подтолкнула сына локтем:

— Вова, ты чего не хлопаешь? Смотри, как дядя старается, падает! Тебе что, не смешно?

Вова даже не оторвал взгляда от экрана, где с молниеносной скоростью перелистывались ролики.

— Мама, — отчетливо и без уважения к реквизиту произнес Вова. — Это же юмор из старого анекдота про Брежнева. Вон тот, помнишь, где Чапаев с Петькой на резиновой уточке плыли?

— При чем тут Чапаев?! — испуганно прошептала мама, оглядываясь на соседей. — Человек на арене, профессионал!

— Мама, — продолжал Вова с сухой логикой цифровой эпохи. — Этот профессионал уже сорок лет вытаскивает одну и ту же дудочку. Он думает, что если он упадет и закричит, что ему не больно, то все вокруг поверят, будто у него ноги из железа. У меня в ленте пятилетний кот из Сызрани за две секунды делает тоньше, острее и без этой поролоновой номенклатуры. Ему развиваться надо, а он всё на тех же опилках сидит и думает, что кроме бабушек его кто-то слушает.

Клоун на арене между тем снова завел свою дудочку, уверенный, что время застряло в его козырном колпаке навсегда.

Глава 2. Реквизит выдержанной категории.

Пока Главный Клоун продолжал отряхивать штаны и изображать радость от собственного падения, из-за бархатного занавеса с золотой бахромой вывалился Второй Клоун.

Этот был еще древнее. Насколько — не знали даже в профсоюзе арендных артистов. Ноги он не столько переставлял, сколько волочил по опилкам с характерным звуком застревающего в сугробе полоза. На нем горел рыжий парик, слегка съехавший на затылок, и костюм такого ядовито-желтого цвета, от которого у просвещенной публики мгновенно начинали слезиться глаза.

Второй Клоун остановился посреди арены, долго и тяжело дышал, тяжело опираясь на деревянную тросточку, а затем выудил из глубокого кармана точно такую же дудочку.

Произошла пауза, наполненная тихим хрустом старческих суставов. Второй Клоун дунул. Из дудочки вырвался сиплый, едва слышный писк, похожий на последний вздох закипающего чайника.

Бабушки в левом секторе скорбно вздохнули, признав в этом звуке родную застарелую одышку.

Но Второй Клоун на этом не остановился. У него имелся еще один козырный номер, утвержденный на художественном совете в далеком семьдесят третьем году. С победоносным видом мага, достающего из цилиндра живого кролика, он извлек из засаленного фалда петушка на палочке — липкий, красного стекла леденец, густо перемазанный карманной махоркой и махорочной пылью.

Второй Клоун поднял петушка над плешью и прошамкал в выключенный микрофон:

— А кто у нас хочет сладкого петушка на палочке?! А кому радость от руководства арены?!

В зале наступила такая монументальная, гробовая тишина, какая обычно бывает на заседании комиссии по списанию просроченных овощей.

Дети в правом секторе переглянулись с недоумением. В их современной, наполненной пачками «Сникерсов», «Марсов» и жевательных драже жизни этого стеклянного ископаемого монстра на палочке просто не существовало. С таким же успехом артист мог предложить им отведать сушёной березовой коры или касторового масла.

Вовочка на восьмом ряду даже синий экран погасил, пораженный масштабом культурно-исторического тупика.

— Мама, — тихим, но предельно ясным голосом произнес Вовочка на весь затихший сектор. — Они что, серьезно? Это они думают, что за этот засиженный мухами сахар кто-то должен радостно кричать «ура»?

— Тише ты! — испуганно зашипела мама, заталкивая в сумку недоеденный коржик. — Человек от чистого сердца... Пожилой же!

— Мама, — продолжал Вова с математическим бесстрашием. — Этот пожилой человек отстает от календаря ровно на полвека. У него из перспектив — только петушок и та же самая дудочка. Он бы еще репу на ниточке вытащил и предложил нам на нее посмотреть. Они же нас за идиотов держат, мама. Они думают, что если залатать старый колпак и вынести петушка, то время назад побежит.

Второй Клоун между тем стоял посреди арены с поднятым леденцом. Рука его от непрерывного держания высокого курса петушка начинала заметно предательски дрожать.

Опилки молчали. Бабушки дожевывали свои мятные таблетки, дети искали глазами выход к лотку с современной газировкой, а арена продолжала делать вид, что ничего более современного и вкусного человечество пока еще не придумало.

Глава 3. Магия списанного инвентаря

Едва Второй Клоун со своим трясущимся петушком на палочке понял, что всенародного восторга не предвидится, из темноты кулис вальяжно выплыл третий представитель почтенной геронтократии — Главный Иллюзионист Арены.

Этот гражданин выглядел так, будто помнил ещё гастроли факиров в Российской империи. На нём был фрак, густо засаленный на локтях, и цилиндр, из которого ещё при Хрущёве вытаскивали последних кроликов. Взгляд Фокусника был полон абсолютной, непререкаемой уверенности в собственной неотразимости. Он верил, что держит весь зал в ежовых рукавицах своей магии.

— А сейчас, укротив законы физики, — торгово и зычно провозгласил Фокусник в дребезжащий микрофон, — я покажу вам чудо вечного благополучия!

Он с пафосом извлёк из кармана пустую, потрёпанную газету за восемьдесят четвёртый год, свернул её кульком и сделал несколько загадочных пассов сухими, костлявыми пальцами.

— Внимание! Никакого обмана! Ловкость рук и никакого прогресса!

Он сунул руку в пустой кулек и с триумфальным криком «Ап!» вытащил оттуда... мятый, тусклый трехрублевый купон и отрез сукна на штаны.

Зал замер. Фокусник сиял, как новенький рубль. Он искренне ждал, что публика от восторга начнет бросать в воздух чепчики. По его замыслу, граждане должны были ахнуть от того, как из абсолютного ничего ловко добывается сукно и виртуальная наличность.

Вовочка на восьмом ряду тихо, испуганно заржал:

— Мама, у меня сейчас экран от стыда погаснет... Он достал кусок ткани и думает, что победил мировой прогресс! Да у любого школьника в телефоне виртуальная криптовалюта генерируется быстрее, чем он эту газету сворачивает! Он бы ещё показал фокус, как из пустой кастрюли сухую вермишель доставать!

— Тише, Вова! — зашипела мама, хотя сама уже с сумрачным скепсисом разглядывала отрез сукна. — Человек иллюзию создает!

— Мама, — на весь затихший сектор отчеканил Вова, — это не иллюзия, это деменция реквизита. Они тут втроём стоят: один дудит в сухую деревяшку, второй машет липким сахаром, а третий достаёт из газеты прошлый век. И все трое уверены, что мы за это должны платить настоящими деньгами.

Фокусник тем временем попытался засунуть купон обратно в кулёк, но засаленная газета с треском порвалась прямо у него в руках, похоронив под собой остатки волшебства.

Финал. Пустые кресла и вечный аншлаг

И вот тут случилось то, что рано или поздно происходит с любой ареной, отказавшейся менять программу.

Зал не стал кричать «Бу!». Зал не стал бросать на арену гнилые помидоры. Общество просто... выросло.

Первыми, тихо шурша пакетами и поджимая ноги, к выходу потянулись дети. Им было тупо скучно слушать фальшивую дудочку, когда в карманах горели яркие, динамичные экраны с миллионом новых миров. За ними, поохав и подержавшись за поясницы, потянулись бабушки — даже их ангельскому терпению настал предел, когда вместо обещанного в афише «чуда» им начали предлагать сушеный сахар.

Вовочка с мамой вышли последними, аккуратно прихлопнув за собой тяжелую дубовую дверь.

А на арене продолжалось представление.

Свет рампы всё так же бил в глаза. Оркестр изо всех сил дул в медные трубы фальшивый марш. Посреди опилок, освещённые ярким, но совершенно бесполезным прожектором, стояли трое: Первый Клоун, продолжавший падать и доказывать, что ему не больно; Второй Клоун, гордо воздевший к пустующему потолку засиженного петушка; и Фокусник, судорожно пытавшийся склеить порванную газету.

Они не смотрели на трибуны. Им было абсолютно всё равно, есть ли кто-то в зале. В их отчётах и сметах значился абсолютный, стопроцентный аншлаг.

Они махали своими дудочками и леденцами перед пустыми красными креслами, свято уверенные, что народ просто замер от немого восторга, и что эта бесконечная, унылая и никому не нужная гастроль будет продолжаться вечно.

P.S.

Впрочем, пока эти трое на арене увлечённо дудят в свои деревяшки, машут липким сахаром и ослепляют сами себя блёстками из дырявого цилиндра, в проходе между рядами уже тихо стоит Новая Эпоха.

Она не просит у них микрофон, не покупает билет и не просит показать пропуск. Она смотрит на них холодным, просчитанным на миллион ходов вперёд взглядом Искусственного Интеллекта и нового мира, для которого их вековые фокусы — просто пыльный шум на задворках истории.

Можно сколько угодно слепить себе глаза рампой и делать вид, что опилки под ногами — это центровой пуп земли. Но выбор остался один, и он предельно прост: либо ты меняешься и учишься жить в реальном, летящем вперёд времени, либо освобождаешь арену.

Потому что будущее, граждане, наступает независимо от того, утвердили его в вашей программе или забыли внести в смету.