Петр Верещагин

Цена крови

Закладка:

Петр Верещагин

Кайл Иторр

Цена крови

(из цикла «Хроники Арканмирра»)

Природа сумеет защитить себя и сама. Надо просто позволить ей сделать это.

(Фрейя)

День первый,

который запоминается не только выгодной покупкой, но и образцами древнего стихосложения

Старый, известный только изучающим древние сказания ритм «рубай» образовывал довольно странный контраст с прозаической обстановкой рыночной площади Тайра, крупнейшего города восточного побережья.

Ни золотом, ни камнем-самоцветомНе оценить и не измерить это;Отдай, что ценишь сам, чтоб обрестиУтеху от заката до рассвета.

Еще более странным было то, что говорила, вернее, декламировала – женщина, ведь сказители в Турракане всегда были мужчинами.

Прогуливавшийся по рынку высокий человек в свободных одеяниях черного цвета повернулся к помосту, где обычно выставляли на продажу невольников. То, что рядом с распорядителем стояла среднего роста женщина, не удивило его. Интереснее оказался тот факт, что одежды ее были из простого белого хлопка, и не походили на почти прозрачную кисею, в какую обычно облачали продаваемых наложниц.

Человек в черном сделал несколько шагов в направлении помоста. Покупателей в тот день было не особенно много, и распорядитель с радостной улыбкой повернулся в сторону потенциального клиента.

– Тебе повезло, о черный тигр знойных песков, – затараторил он со скоростью всаживаемых в мишень стрел мастера-лучника, – выбор твой не зря пал на ясноголосую пери, чьи стихи способны заставить мужчину забыть о родном доме, чьи глаза очаровывают, подобно взору дракона, чьи…

– Чьи прелести, подобные редкому жемчугу, не нуждаются в подмалевывании кистью болтливого языка, – сухо произнес человек в черном, и в голосе его был слышен сильный акцент жителей пустыни. – Что ты просишь за нее?

– Цену назначаю я, – мягко сказала женщина.

Распорядитель скривился, но не возразил.

– Верно. Она сама продает себя. И лишь…

– И лишь тому, кого сочту достойным, – кивнула она.

Человек в черном отстегнул край каффии и откинул его, открывая сухощавое лицо неопределенного возраста и короткую, густую бороду рыжевато-каштанового цвета с несколькими седыми прядями. Холодный, изучающий блеск желтовато-карих глаз был нацелен на странную «невольницу». Ответный взгляд оказался не менее пристальным.

– Да, ты достоин, – молвила женщина. – Ты готов отдать то, что ценишь выше золота и камней?

– За тебя – не жалко. Ты возьмешь эту цену у меня в доме.

Слегка наклонив голову в знак согласия, она сошла с помоста.

– Эй, а как же моя доля? – возопил торговец, чувствуя, что этот день может для него завершиться крупной неудачей.

Человек в черном пожал плечами.

– Могу предложить только это.

К ногам торговца с тихим звоном упали два «орла»; эти старинные монеты из червонного золота, равные по весу десяти золотым новой чеканки, ценились повыше. Протестовать распорядитель не решился, хотя плата эта была меньше того, что можно заработать на продаже рабыни. А не решился потому, что знал: многие швыряются золотом и самоцветами, но во всем Турракане лишь один человек способен так вот, походя, расплачиваться «орлами»…

Цитадель из черного камня и темно-синего металла возвышалась за северной окраиной города. Врата ее были закрыты, и подле них не было заметно караула из опытных гвардейцев; в подобном карауле не было нужды.

Человек в черном, пропустив женщину вперед, подошел к едва заметной боковой дверке. Он не сказал ни слова – та открылась сама, и внутри не было ни привратника, ни хитроумного механического запора, какие не так давно начали ставить прибывшие с Темной Стороны гномы (не всем желающим, понятное дело, а лишь самым богатым). Узкая винтовая лестница начиналась почти сразу за дверью, и через несколько минут подъема отъехавшая в сторону деревянная панель выпустила их из потайного хода в небольшой, уютный зал. Лишенный окон, он был освещен мерцающими желтыми кристаллами колдовских светильников, расставленных по углам.

– Располагайся где хочешь, – кивнул человек в черном, – и я даю тебе позволение открыть лицо.

– Слушаю и повинуюсь, – насмешливо произнесла невольница, преувеличенно низко кланяясь.

Чадра упала, открыв ее лицо с тонкими чертами жительницы северного Турракана, однако черные как смоль волосы скорее были характерны для южан; серые же глаза вообще почти не встречались среди истерлингов. Опытный взор хозяина цитадели не мог, однако, определить даже возраста женщины точнее, чем «от двадцати до сорока».

– Должна ли я открыть еще что-нибудь, о мой Властитель? – прежним насмешливым тоном осведомилась она.

– Пока в том нет нужды, – проговорил он, пропуская насмешку мимо ушей. – Поведай лучше, каковы же те «утехи от заката до рассвета», что ты… предлагаешь.

– На севере и дальнем западе таких, как я, называют менестрелями, – молвила женщина. – В Турракане этот вид искусства почему-то развит очень слабо. Да, здесь встречаются сочинители баек и сказаний, но они, во-первых, исключительно мужчины, а во-вторых, говорят лишь о битвах и деяниях ведомых божественным провидением. Я ничуть не сомневаюсь в полезности таких легенд, но не вижу и причин, по которым сказители должны сдерживать колесницу своей фантазии, чтобы не свернуть на непроторенную дорогу.

– Итак, – подвел итог этой короткой речи человек в черном, – ты считаешь своей обязанностью доказать, что легенды способна рассказывать и женщина.

– Именно так. И рассказывать эти легенды следует именно ночью, когда солнечный свет не опаляет голов, дабы мысли слушателей могли устремиться в нужное русло.

– Скажи-ка, а у тебя таких сказаний, случайно, не на тысячу и одну ночь?

– О нет, лорд Джафар, – улыбнулась она. – И зовут меня не Шахразадой. Я слышала эту легенду…

Властитель Турракана хмыкнул.

– Ну что ж, закат уже близится. Чувствуй себя здесь гостьей; я прикажу доставить все необходимое. Испытай свое искусство на мне – и если оно заслуживает того, ты получишь награду.

Через несколько часов он вновь появился в зале, теперь облаченный в мягкий халат. Цвет халата, однако, был прежним; по ведомым ему одному причинам, Джафар-Алхимик всегда носил черное.

Невольница, также сменившая дорожное платье на легкие одежды из полупрозрачного серебристо-серого шелка, поклонилась Властителю, подвела его к приготовленным подушкам, уложила, придвинула кальян и укрыла тонким черным покрывалом из сидонской шерсти. Сама она устроилась подле него на пушистом сидонском же ковре, свернувшись клубочком и прикрыв плечи и спину пестрым серо-голубым покрывалом, вытканным в Утике.

Закладка:

– Начинай, – молвил Джафар. – Как это там полагается – «дошло до меня, о великий владыка»…

– С твоего позволения, Властитель, я буду рассказывать так, как умею, – возразила невольница. – И прошу, не перебивай моих речей, а с наступлением рассвета не заставляй продолжать.

– Слушаю и повинуюсь, – усмехнулся Алхимик.

Тихий, вкрадчивый женский голос начал:

Неровных слов рифмованная вязьИ яд спокойных, выверенных фраз —Ничто. Их все равно никто не слышит,Покуда не придет искомый час…

Джафар закрыл глаза и втянул в себя ароматный дым кальяна.

Он не слышал слов.

Но он видел то, о чем рассказывала невольница, и видел это так, как если бы сам был там…

Ночь первая,

которая открывает лица главных участников истории, хотя они об этом не знают, поскольку не способны видеть скрытое

Глядя на свое разоренное жилище, она знала, что сделавший это убил ее. Убил столь же верно, как если бы самолично всадил клинок в сердце.

Но даже мертвые могут отомстить.

Точнее говоря, взять долг, который не был оплачен при жизни. И взять его – сполна.

Она не старалась ничего запоминать. В том не было нужды – проживи она еще сотню лет (что маловероятно), и тогда мельчайшие детали сегодняшнего ужаса будут являться ей и в ночных кошмарах, и наяву. ТАКОЕ – не забывается.

В кровавом тумане, на грани безумия, она шла на север, по следу свершившего злодеяние; и в глазах ее была смерть…

Торговцы подобрали ее на тракте между Дамаском и Тарсусом. Она едва тащилась, измученная голодом и жаждой, но гнавшая ее вперед внутренняя боль была куда сильнее.

Старшина каравана, аз-Замин, повидал за свои пять с лишним дюжин лет много всякого. Ему самому не раз доводилось хлебать из чаши горестей и зла; но все же вырывавшиеся из пересохшего рта странницы слова заставили пожилого истерлинга содрогнуться.

Убийство называлось смертным грехом и в Солнцеликом Завете, и в более древних заповедях. Впоследствии толкователи высших законов многократно уточняли, чем же убийство отличается от отнятия жизни, и при каких обстоятельствах последний поступок НЕ считается смертным грехом (или не является грехом вовсе); однако рассказанное женщиной было столь жутко, что никакого толкователя здесь не требовалось…

Она ни о чем не просила. Достаточно было посмотреть в ее глаза, чтобы понять, ЧТО нужно женщине, даже если сама она этого не ведала. И аз-Замин рассказал все, что знал.

И сделал он это вовсе не потому, что не желал весь остаток своих дней жить с камнем на сердце и шрамами на совести. Просто торговец был человеком довольно набожным и соблюдал главные принципы своей веры. В которые входила и всяческая помощь ищущим справедливого отмщения.

Не всем Богам угодна месть, однако на право именоваться «Справедливыми» претендуют все Высшие. И справедливость эта (о чем хором говорят и создатели легенд, и служители Богов) вершится руками смертных. И не иначе. «Высший Суд» же – выдумка тех, кто считает смертных не последователями Богов, но Их рабами, не имеющими собственной воли и разума…

Тарсус не был большим городом, однако с непривычки ей далеко не сразу удалось отыскать нужное место. Прохожие не уделяли особенного внимания женщине в традиционных темных одеждах, оставлявших открытыми лишь кисти рук и глаза, но все же она старалась держаться в тени и ни с кем не разговаривать. Впрочем, такое поведение считалось вполне типичным для женщин (по крайней мере, в просвещенном Турракане), и ее опасения не подтвердились.

Наконец, путница с облегчением вздохнула. Небольшой, окрашенный белой известью домик из самана был именно тем местом, которое ей описали. Во дворе перед домом шумно возилась детвора, ввиду малолетства лишенная даже набедренных повязок; сидящие на скамье две молодые женщины с улыбками наблюдали за малышами, как то всегда и везде делают матери. Подавив острый приступ боли, путница открыла сплетенную из лозы калитку и вошла.

– Ступила ли моя недостойная нога во двор дома, где проживает знаменитый охотник, истребитель чудовищ ар-Рахим? – прозвучал ее вопрос в традиционно-изысканной манере.

– Ты не ошиблась, странница, – ответила одна из женщин в том же тоне, – здесь действительно живет мастер ар-Рахим. Однако я должна огорчить тебя: его сейчас нет здесь, он прибудет лишь на исходе луны.

Женщина в темном одеянии, будто обессилевшая или охваченная горем, опустилась на землю.

– Да озарит Свет его дорогу, но как же быть теперь?! Мне сказали, что лишь он может помочь…

– Проходи сюда и дай отдых стопам своим, – предложила вторая женщина, указав на скамейку, – а если желаешь, сними тяжесть и с сердца. Я – Мариам, а это сестра моя, Фариза; нам выпало счастье стать хранительницами уюта в доме ар-Рахима, и коль ты поведаешь о том, что гнетет тебя, может быть, мы сможем дать добрый совет.

Воспользовавшись любезным приглашением, путница присела на скамью и откинула покрывало с лица, благо мужчин поблизости не было. Смуглое лицо ее избороздили морщины, а в черных волосах отчетливо проглядывала седина, однако это не могло многого поведать о возрасте женщины – так выглядят почти все жительницы пустынь, перешагнувшие за вторую дюжину лет…

– Меня зовут Аджан, – молвила она, – я много лет жила в предгорьях Хребта Полумесяца, между Иссимой и Черными Песками. Мой муж давно пропал без вести, и единственной отрадой моей жизни оставались двое детей…

Ее голос задрожал. Женщине несложно солгать мужчине, но не другой женщине; Мариам и Фариза чувствовали, что каждое слово гостьи было правдой. И чувствовали также страшную, кровоточащую рану в ее сердце.

Они уже понимали, что воспоследует дальше, когда Аджан справилась с отказывающимся повиноваться языком и продолжила:

– И вот однажды, когда я отлучилась из дому, пришло чудовище. Я не ведаю, что именно это было – но лишь чудовище могло убить двух беззащитных, никому не причинивших вреда малюток…

Аджан вновь замолчала. Слезы всегда облегчают боль, но ЕЕ боль была слишком велика для слез. Мариам никогда не испытывала такого, но сама будучи матерью, понимала чувства южанки. Обняв Аджан, она что-то успокаивающе зашептала на ухо женщине, потерявшей своих детей.

– Чудовище ушло на север, – вновь заговорила Аджан. – Вся в тумане, я шла за ним, но потеряла след… Караван подобрал меня на полдороге к Тарсусу, и от торговцев я узнала о Джемале ар-Рахиме, истребителе чудовищ, защитнике обиженных… и что во всем Турракане лишь он сможет отыскать убийцу…

Ее вновь затрясло. Слез по-прежнему не было, и зрелище от этого стало еще страшнее.

Закладка:

– Я – Ицхак бен-Мариам, – сказал один, и второй ответил эхом:

– Я – Джамад, сын Фаризы.

Более у них не было отца. И не драконье колдовство стало причиной тому.

Эта странная история сперва послужила поводом для кривотолков и пересудов, едва не завершившихся обвинением семьи бесследно сгинувшего ар-Рахима в чародействе, чернокнижии и прочих противных Свету занятиях. Здравый смысл, к счастью, пересилил страх перед невесть откуда и невесть зачем появившимся драконом, и Мариам с Фаризой позволили взять детей, кое-что из вещей и ценностей, и пройти в расположенный неподалеку Храм Света – «до выяснения обстоятельств». Когда же подозрительной семейкой занялся Чтец Душ, беднягу-жреца чуть наизнанку не вывернуло. Оклемавшись, он с величайшей осторожностью провел предварительный опрос, спросил позволения заглянуть в сознание всех четверых (допрашивать младших, Ахмеда и Зулейку, было явно бессмысленно), и лишь тогда сумел установить полную невиновность «пособников Князя Тьмы и слуги его в обличье дракона».

Дом ар-Рахима, впрочем, за это время бдительные соседи поспешили предать очистительному огню – против обыкновения, даже предварительно не разграбив его, – потому матери с детьми остались при Храме. Через пару лет один из странствующих торговцев взял к себе Мариам (то ли наложницей, то ли третьей женой); Фариза же приняла обет служения и стала сперва послушницей, а потом – младшей жрицей Солнца.

Прошедшие обучение при Храме, Ицхак и Джамад поступили на службу к Властителю; Джамад, однако, вскоре возвратился в Храм, чтобы пойти по стопам матери. А Ицхак бен-Мариам, невзирая на сравнительную молодость, оказался среди первых мудрецов Турракана, и был неоднократно удостоен наград за различные исследования…

– Однако это, лорд Джафар, тебе должно быть известно и без моих слов, – вернул Алхимика в мир яви голос рассказчицы.

Властитель Турракана задумчиво отщипнул крупную виноградину от большой кисти, лежавшей на серебряном блюде, переправил ее в рот, прожевал и лишь потом задал вопрос:

– Это вся история?

– С одной стороны – да.

– Понятно. Другую сторону слушателям предоставляется восстановить сообразно своему вкусу и воображению?

Женщина также потянулась за виноградом.

– Довольно интересная мысль. Ты желаешь проделать это?

– Как ты подметила, это довольно интересная мысль. Остаток ночи я позволю себе истратить на ее обдумывание. А пока можешь отдохнуть.

– С одним условием, Властитель: не пытайся УЗНАТЬ, что произошло на самом деле.

– Если уж я играю – играю честно, – хмыкнул Джафар. – Увидимся утром.

День третий,

примечательный сменой как ролей, так и предмета разговора, хотя последнее может и не быть правдой

Алхимик, соблюдая условия договора, не пользовался своим всевидящим зеркалом, которое позволило бы ему заглянуть в любой потаенный уголок Арканмирра, в прошлом ли, в настоящем, или в вероятном будущем – не суть важно. Просмотр архивов, однако, правилам небольшой игры не противоречил, если только не искать сведений о конкретных персонах; Властитель Турракана таковых и не искал. Зато он нашел отчет о некоторых странных событиях, каковой отчет, в свою очередь, подал ему идею…

В общем, вернувшись к реальности примерно через два часа после рассвета, Джафар уже знал достаточно, чтобы рассказать историю до конца. Правда то была или нет – его интересовало мало. Во всяком случае, меньше, чем реакция собеседницы на этот рассказ.

Возвратившись к гостье (та как раз незадолго до того пробудилась), Алхимик сообщил:

– Я готов изложить тебе свой… вариант продолжения.

– А не начала?

– Еще точно не знаю. Возможно, что и начала.

– Что ж, Властитель, готова выслушать тебя.

Джафар расположился на подушках, почесал бороду и произнес:

Приносит лишь страданья красота,Когда душа от жалости пуста.Да, в жизни этой совершенства нету,Но вне ее – лишь сумрак и Черта.

Стихотворный ритм «рубай», практически забытый в Арканмирре, обрел силу заклинания, хотя не был и не мог быть таковым…

– Почему ты никогда не покидаешь этих скал, Яргист?

Темно-серый дракон чуть заметно усмехнулся, на мгновение обнажив полоску янтарных клыков.

– Считай это одной из обязанностей Стража.

– Но разве кто-либо может приказывать Носителю Мощи?

– ПРИКАЗЫВАТЬ – нет. Страж – это, в некотором роде, работа. И я знал, на что иду, когда выбрал эту участь. Этот выбор – мой и только мой.

– И какова же цель этой… работы?

Смерив взглядом собеседницу, Яргист решил не давать обычной для Посвященных резкой отповеди по типу «для Следующих Пути важна не Цель, но сам Путь».

– Тебе не понять, – проговорил он. – Ты не обладаешь Мощью, и вдобавок, слишком молода.

Драконица серо-стального цвета возмущенно фыркнула.

– Ну да, мне ведь еще не стукнуло, как некоторым, шестисот шестидесяти шести лет!

– И даже шестидесяти шести, – снова усмехнулся Яргист. – Многие наши мудрецы видят немалый недостаток в том, что мы столь медленно взрослеем внутренне, так быстро достигая полного физического развития.

– А ты причисляешь и себя к этим мудрецам?

– Да ну что ты, малышка, мне ведь и шести тысяч лет еще не исполнилось…

Ирония в голосе дракона отсутствовала совершенно, что не помешало собеседнице заподозрить насмешку. Она вновь фыркнула и решила сменить тему, так как понимала, что здесь Яргиста все равно не переспорит.

– Скажи, ты видел другие миры?

– И видел, и вижу. Хотя сейчас Врата запечатаны, мыслью я всегда могу пройти по собственному СЛЕДУ. Тебе показать что-нибудь из иной жизни?

Восхищенный взгляд был вполне достаточным ответом. Усмехнувшись в третий раз, Страж-Дракон аккуратно нажал кончиком хвоста на пару нужных точек у основания черепа Аджан, помогая ее сознанию на время избавиться от связывающей его плоти и последовать туда, куда он, Яргист, сочтет нужным провести свою временную ученицу.

Не самый худший метод, подумал он, вспоминая свой давний спор с Югоро из Клана Звезд. Фиолетовый дракон яростно отстаивал преимущества формального обучения, мотивируя это тем, что Носителю Мощи лишь личный опыт послужит уроком, всем прочим же на Путь и близко соваться не следует. Соглашаясь с оппонентом по основным вопросам, Яргист тем не менее не видел особой опасности в том, чтобы открыть кое-какие возможности и принципы Пути всем желающим познать их – ведь Путь открыт не только для Одаренных, как чаще принято называть Носителей Мощи.

Особенно – Путь Дракона…

Лицо слушательницы казалось бледным как слоновая кость, что не было характерно для смуглокожих истерлингов. Джафар убедился, что оказался прав.

Закладка:

Алхимик вновь сделал паузу, определенно что-то обдумывая. Затем пожал плечами и произнес:

– То, что многие зовут Судьбой, Фатумом или еще как-то, не является Высшей Силой в традиционном понимании этого слова. Судьба, en Carme, на деле есть не более чем дли-инный свод цен.

– ЦЕН?!

– Выражаясь терминами Большой Игры – не знаю, сколь многое тебе о ней известно, но о самом существовании такой штуки ты не можешь не знать, – всякое деяние оценивается по достоинству. Каждый твой поступок – это определенная сумма, переходящая из рук в руки. Надо ли мне говорить, ЧЬИ это руки?

Аджан сверкнула глазами.

– Да уж всяко не мои! Но ведь я – вольна в своих действиях, никто мною не управляет!

Властитель задумчиво провел рукой по бороде, однако взгляда не отвел.

– Обладающие достаточной силой воли – свободны даже тогда, когда ими пытаются управлять. Мне ли не знать этого… Ну а прочие – вот они-то как раз и есть те самые Фишки на Доске, за которой сидит теплая компания Игроков. Иногда позволяющих смертным-Фишкам называть себя Богами, хотя видят Сферы, они (Игроки) таковыми являются далеко не всегда…

– Вздор все это, – бросила Аджан, – вздор и выдумки для суеверных невежд. Нет никакой Судьбы, нет никаких Игроков; есть лишь мы и наши действия.

Джафар хмыкнул.

– Многие так думали, и не были так уж неправы. Ведь то, что для смертных – жизнь, для них, Игроков – Большая Игра. Или наоборот. Твой наставник понял бы меня лучше, но и ты должна суметь свести концы с концами…

Лицо собеседницы вновь выразило смесь недоверия и удивления. Не желая долгого спора на отвлеченные темы, Алхимик усилил нажим:

– Ты только что поведала мне вторую сторону своей первоначальной истории. Хочешь, я покажу тебе третью?

Аджан вскочила, как кошка, на которую опрокинули кувшин холодной воды.

– Какую еще «третью»?! Там было лишь то, что знали Яргист и я – и то, что видели ар-Рахим и его жены! Иного в этой истории просто нет! – Уловив усмешку Властителя, она неохотно сменила тон: – Ну хорошо, лорд Джафар, чего я не заметила?

– Поговорим утром. А пока подумай над вопросом, который сама же мне недавно задала: КОМУ выгодна вражда драконов и людей? А точнее, бессмертных и смертных? А если еще точнее – любая вражда?

Не давая собеседнице возможности выдать первое же возникшее на язык имя Небожителя, Алхимик провел ребром ладони волнистую черту, и растворился в воздухе. Прием этот он использовал редко, полагая «исчезновение» одним из ярмарочных трюков, но уж если использовал – то точно в должном месте и в должное время…

День четвертый,

когда собеседники пытаются вернуться из грез в реальность, но так и не могут определить, что же это такое…

В воздухе веяло грозой; Властитель Турракана был достаточно искушен в распознавании опасности, особенно – опасности скрытой. В конце концов, задолго до того, как стать Властителем, Джафар собаку съел на придворных играх, где нюх на угрозу был важнее всех прочих качеств.

Опасность не была внешней, краткое общение с колдовским зеркалом исключило всякую возможность этого. Рубежи Турракана оставались все теми же – не то чтобы местом всеобщего благоденствия и спокойствия, но источавшими не большее напряжение, чем обычно. В периоды конфронтаций между соседями-Властителями незримые ореолы их мощи, соприкасаясь, часто образовывали видимый простым глазом эффект – землетрясения, бури, лавины и прочие стихийные бедствия на границах враждующих стран считались вещами вполне обыденными и не заслуживающими особого внимания. На скрытом песками западном рубеже все было тихо; северная граница, проходившая по Золотым Горам, также не являла собою ничего непредвиденного. Восток и юг Турракана прикрывало море, неприятностей от г'нолла или лааконов сейчас ожидать не приходилось. И все же…

Да, эти соображения только усилили ощущение приближающейся грозы. Вплоть до того, что в лаборатории Алхимика явственно запахло озоном.

Прекратив строить предположения, Властитель поднялся на одну из башен Цитадели, которую всегда использовал, когда хотел привести мысли в порядок. Под открытым небом ему обычно лучше думалось – для чего как раз эта башня и была спроектирована без крыши.

Вдохнув еще прохладный, но уже предвещавший дневную жару предрассветный воздух, Джафар откинул назад голову, дабы, как обычно, проводить взглядом исчезающие с уходом ночи звезды – и застыл.

Потому что в небе мерцала новая звезда – там, где ее не могло, не должно было быть! Потому что звезд таких – не бывает!

Потому что звезда эта перемещалась по небосклону… нет, не перемещалась – падала!

И Алхимик сразу понял, КУДА она падает. Без долгих вычислений и копаний в таблицах и справочниках по небесным светилам, которыми, как и всякий астролог, иногда пользовался.

Потянувшись мыслью в прозрачную голубизну небольшого зеркала (с которым не расставался даже в постели), Властитель Турракана освободил часть доступной ему мощи. Цитадель вздрогнула, покачнулась, тихо выскользнула из песка и плавно переместилась на полдюжины миль к северу.

Как раз вовремя – потому что в то место, где еще не осел потревоженный неестественными блужданиями каменной громады песок, грянул черно-золотой метеорит. Взрыв если не поднял на ноги четверть Турракана, то лишь потому, что устоять на ногах при ходящей ходуном «незыблемой» земле – дело не из легких.

Впрочем, Джафар – устоял. И уж конечно, первым из всех способных на такое метнул свою мысль к упавшему столь странным образом метеориту – чтобы увидеть чуть оплавленный, но вполне узнаваемый Знак на обращенной к небу стороне полыхающего неземным жаром камня. И когда он узнал этот Знак, все вопросы отпали сами собой.

Кузнецы, оружейники и прочие мастера по металлу чуть не утопились – кто от счастья, кто от зависти, – когда от алхимиков-исследователей разнеслась весть о составе «небесного камня». Менее подверженный эмоциям, Властитель их, однако же, вполне понимал: в природе ведь не встречается бериллиевая бронза, редчайший материал, не уступающий стали, но лучше поддающийся обработке. Тем более не встречается в ТАКОМ количестве – достаточно, чтобы половину армии Турракана облачить в полные доспехи наподобие рыцарских лат вестерлингов, и еще на оружие для всех хватит… Чудо, наперебой возвещали жрецы Света, Луны и Солнца; и по мнению Алхимика, они были совершенно правы.

Вот только ему, Джафару, ничего хорошего сие чудо, сиречь проявление персонального внимания Высших, не предвещало.

– Наше общение продлится недолго, – сообщил он Аджан, когда та, привлеченная шумом, поднялась наверх. – Указания недвусмысленные.

Закладка:

Но бывают случаи, когда нужно платить не золотом, не драгоценными камнями, не властью или силой – а кровью. И вот тогда возникает сильное искушение расплатиться кровью того, кто требует этой платы. Тем более, что в Высших Законах, составляющих Игровой Кодекс, ни слова не говорится о том, ЧЬЕЙ кровью должен быть оплачен вышеуказанный счет.

Бывают случаи, когда надо убивать, чтобы выжить.

Бывают случаи, когда надо выживать, чтобы убить.

Бывают случаи, когда единственным способом достичь цели становится преступление, сиречь нарушение установленных Законов единственно ради собственной либо чьей-то еще выгоды.

Бывают случаи, когда для участия в Большой Игре необходимо преступить ее же Законы. Бывают случаи, когда ставка равна цене крови. А бывают случаи, когда выигравшему достается смерть.

И далеко не всегда можно понять, поощряют Законы кровопролитие, или напротив, строго воспрещают…

– Д О С Т А Т О Ч Н О!!!

Парализующие чары накрыли башню Цитадели Алхимика бледно-голубым куполом. На Джафара они большого эффекта, конечно, не произвели; Аджан обратилась в неподвижную статую, однако разум, слух и зрение по-прежнему служили ей. Чего, вообще говоря, случиться было не должно.

Воздух перед Властителем Турракана сгустился в бело-желтое облако, которое, в свою очередь, превратилось в фигуру женщины добрых восьми футов ростом. Серебристо-зеленые глаза ее гневно сверкали; от окружающего прибывшую ореола Власти вокруг стало заметно холоднее.

– Рад приветствовать высокую гостью, леди Морфейн, – чуть поклонился Алхимик. – Но мудро ли сие – являться на глаза смертным?

– Что мудро, а что нет – решать МНЕ. Ты какое право имеешь разглашать тайны Высших?!

«И ради ЭТОГО устраивать такой кавардак?» – поразился Джафар. У него и раньше появлялись сомнения в здравом рассудке тех, кто зовет себя Игроками; теперь он был твердо убежден, что они не только безумцы, но и дураки. По крайней мере, иногда.

– Готов понести наказание, – спокойно молвил Властитель Турракана, – предусмотренное соответствующим пунктом не упомянутой выше… книги тайн. Если не ошибаюсь – семнадцать-шесть-сорок.

От хладнокровной наглости Алхимика у Морфейн даже язык отнялся: Игровой Кодекс, а точнее, сороковой пункт шестой статьи семнадцатого раздела, касался превышения Играющей Фигурой (каковой и считался Властитель) своих полномочий при использовании Фигур низшего ранга. Госпожа Шести Мостов, как порой звали Морфейн, не отличалась недостатком интуиции (личности с подобным изъяном не достигают ее ранга в небесной или любой иной иерархии), и сразу поняла, к чему ведет Джафар. Вся «незаконная» информация при умелом использовании туманных формулировок Кодекса без труда могла быть сведена к предварительным инструкциям, касающимся «особо важного поручения»… и таким образом, Алхимик рисковал максимум потерей нескольких Пунктов Силы, и то лишь по завершении следующего тура.

Его усмешка лишила Морфейн всех иллюзий в отношении последствий возможного обвинения по другому, куда более серьезному пункту.

– Что ж, – попыталась она сделать хорошую мину при плохой игре, – пусть будет так. Я лично прослежу, чтобы оценка твоего поступка оказалась самой строгой.

– Это в ваших прерогативах, леди, – снова поклонился Властитель Турракана. – Уверен, что сие досадное недоразумение не послужит препятствием для дальнейшего… сотрудничества.

Что-то пробормотав на непонятном языке, Морфейн исчезла так же, как и появилась.

Джафар взмахом руки рассеял чары. Аджан, пошатнувшись, присела на парапет и начала растирать занемевшие ноги.

– Поняла? – спросил Алхимик. – Вот это – Высшие. Те, кто держит за хвост Высшие Силы.

– Но это же…

– МНЕ можешь не говорить. Я с ними знаком получше. Да, рассудок у Высших нельзя сказать чтобы в полном порядке… иногда они мудры, рассудительны, всезнающи и прочая – в общем, какими и должны быть высшие существа. А иногда – хуже самого упрямого и капризного ребенка: втемяшится что-то, так горы перевернут, только бы все было так, как им надо. И плевать на последствия. Они – Высшие, им все можно.

– А Кодекс?

Властитель недобро усмехнулся.

– Вот как раз это – та самая ложка дегтя в бочке меда. Или наоборот, зависит от того, кто смотрит… Отрицать могущество Игрового Кодекса Высшие не могут, ведь именно он дал им право и возможность стать Высшими. А раз они принимают одну часть Кодекса – вынуждены принять и другую. Ту, где перечислены обязанности Высших, те границы, которые они не властны преступать…

Аджан широко улыбнулась.

– И эти границы…

– Не преграда для смертных, – завершил Властитель Турракана, и его улыбка была не менее широкой.

Несколько минут прошло в торжественном молчании: никто не желал нарушать тишину, прогоняя теплое чувство покоя и удовлетворения – некоторые из Странников, нахватавшихся в своих странствиях разного рода странных словечек, именовали такое состояние (или, может быть, его вершину; их объяснения сам Алхимик далеко не всегда понимал) «нирваной».

Наконец, Аджан, все с той же мечтательной улыбкой, проговорила:

– Благодарю, лорд Джафар. Этот рассказ мне по душе.

– Он еще не завершен.

– Тогда до вечера, – и она спустилась вниз.

Ночь четвертая,

когда границы грез и реальности наконец устанавливаются, а беседа уже не имеет к ним никакого отношения

– Мы, кажется, остановились на том, как Кодекс заставляет Высших оценивать поступки тех, кого они считают Фишками, – произнесла Аджан, едва ее собеседник устроился среди подушек и поднес ко рту трубку кальяна. Властитель Турракана поперхнулся благовонным дымом и откашливался с минуту.

– Ты несколько искажаешь мои слова, – наконец сказал он, – Высших ЗАСТАВИТЬ не проще, чем меня или тебя. Дело обстоит так: если Высшему понадобилась одна из Фишек – он объявляет ее «своей», тем самым считается, что именно ему предстоит расплачиваться за все поступки реального прототипа этой Фишки (или напротив, получать с них барыш) до тех пор, пока Фишка принадлежит ему. Часто за «нужные» Фишки, способные принести своему «хозяину»-Игроку некоторый доход, идет борьба, причем тем более серьезная, чем «нужнее» Фишка… Ты играешь в шахматы? – Собеседница кивнула. – Ну так вот, представь себе, что каждая фигура «ценится» не только в зависимости от того, что это – Пешка ли, Слон, Всадник или Башня, – но и от позиции. Иными словами, Пешка в нужном месте в нужный момент может стоить побольше Башни или даже Советника.

– Но что значит – «нужный»?

– Этого не скажу. Иногда «нужный» подразумевает «выгодный»; выгодный для Высшего, разумеется, это совсем не обязательно для самой Фишки будет так же – но только иногда. Как и в шахматах, порою Игрок жертвует Пешками и Фигурами для проведения сложной комбинации и выигрыша партии. Твой случай, думаю, как раз из таких.

Закладка:

– Но что значит – «нужный»?

Аджан передернуло: возвращения к ЭТОЙ теме она не желала.

– Ну так вот, есть в Игровом Кодексе такое понятие – «цена крови». В некотором роде, это подобно компенсации, которая полагается семье убитого в бою солдата, или родичам погибшего на поединке – готландцы зовут это vehrgeld. Но только в некотором роде…

– Неужели кровь можно оценить золотом?

– Я ни слова не говорил о золоте или деньгах. Это – термин Кодекса, а Высшие мыслят иными категориями. «Заплатить» не означает для них «выложить столько-то монет», хотя порой это так и есть. У всего на свете есть цена. У крови – тоже.

– ЧТО может быть ценой крови? – Она говорила, проталкивая слова сквозь подступивший к горлу комок. Образы прошлого, которое Аджан так надеялась позабыть, снова пришли… и яркость их с годами не померкла.

Алхимик же холодно заявил:

– Цена крови – это цена крови. И берут ее – кровью. Или чем-то равноценным. Так, как то сделала ты.

– Но есть ведь кровная месть, столь любимый составителями сказаний старины способ сведения счетов…

– Вспомни-ка, чему тебя учил Яргист. Или он никогда не говорил, ПОЧЕМУ месть редко бывает эффективной?

Аджан покачала головой.

– Что ж, – проворчал Джафар, – вижу, надо показать тебе кое-что из начальной арифметики – авось и поймешь…

В отличие от многих установленных смертными сводов законов, Игровой Кодекс объективен. Но объективность эта не дает преимуществ никому из тех, кто не находится на одной ступени с Высшими.

И потому (хотя цена крови не миф и не пустое понятие) для обиженного отомстить гораздо легче и быстрее, чем добиться справедливого расчета. Для мести не нужно особых талантов и умений; достаточно лишь освободить всю свою ненависть, боль и гнев – и направить их, не особо заботясь о точной цели.

Как всякий иной поступок, месть (особенно – кровная месть, или, как говорят Высшие, en Vend'ett) имеет свои последствия. Последствия эти точно соответствуют разнице между истинной ценой крови и реально взятой при мести. И разница эта составляет приблизительный выигрыш того из Высших, кто поставил в соответствующий момент Игры на нужную сторону…

Удивительно ли, что продиктованные Высшими легенды и саги воспевают месть, но ни слова не говорят о цене крови?

– И это – ВСЕ?!

– И это – все.

– И ради этого?..

– Ради этого. Иных причин нет. – Иных разумных причин, мысленно поправился Алхимик; Высшие, бывает, ведут себя неразумно даже со своей высшей точки зрения. – Собственная выгода – вот тебе основная движущая сила Большой Игры. Просто опытные Игроки, которые не только знают Кодекс, но и умеют применять различные его аспекты в различных ситуациях, имеют более чем широкое понимание «выгоды». Иной раз это Власть, иной раз – Мощь. Иногда – Знание, Слава или Опыт. Иногда – Умение, Удача или Желание. Разные, знаешь ли, существуют ставки в Большой Игре… и иногда это – цена крови.

– Но это значит, что вина – не на том, кто… – она замялась, – заплатил цену крови – а на Игроке, который управлял в этот момент его фишкой!

– Не уподобляйся пророкам этой секты Несущих Свет, – резко сказал Джафар, сверкнув глазами, – проклятье, напрочь забыл, как они себя зовут… Короче говоря, эти проповедники верят, что за все наши хорошие поступки ответ несет Ангел Света, за плохие – Ангел Тьмы, а мы сами тут вроде как ни при чем – надо только не слушать наущения Ангела Тьмы и идти по дороге Света.

– Не глупее, чем многие иные верования.

– Не глупее. Но и ничуть не умнее. Потому как земными воплощениями Ангела Света сии проповедники считают – угадай кого? Правильно. Себя, любимых и пользующихся полной взаимностью.

Аджан против воли хихикнула.

– За свои поступки отвечаем лишь мы сами. Не ищи демонов там, где их нет. – Властитель Турракана немного успокоился, глаза его снова были спокойными осколками янтаря, а не раскаленными углями. – Дела Высших касаются только Высших. Да, многое, что происходит здесь, приносит им выгоду – но они не властны манипулировать фишками-смертными так, как пожелают. Отчасти это – заслуга (или вина) Кодекса; но – только отчасти…

Нет Истины в сиянии рассвета,И в жаре полдня ей укрытья нету…Где отыскать источник нужных слов,Чтоб тайны озарить разгадки светом?

И снова стихи пришли на помощь там, где грубая проза жизни оказалась бессильна. С молчаливого согласия собеседницы Алхимик заставил свое зеркало показать то, что следовало бы открыть с самого начала…

Караван из Дамаска в Сидон следовал не по наезженной дороге через Иссиму, а прямым путем, через Хребет Полумесяца. Вряд ли торговец рассчитывал сэкономить таким образом время – по степи-то он мог двигаться почти с той же скоростью, что и по дороге, а вот по горным тропам – никак. Скорее причина заключалась в том, что начальник иссимской Стражи ас-Селим в свое время обещал при первой же встрече посадить Рашида на кол (а потом, мол, можешь до посинения доказывать, что ты не фальшивомонетчик).

Караван Рашид организовал на сей раз небольшой, но прибыль рассчитывал получить немалую. Нанимать усиленную охрану он не хотел: чем меньше будут задаваться вопросами, что он там везет, тем лучше. Однако по нехоженным горным тропам никак нельзя было двигаться без охраны – Хребет Полумесяца издавна служил как рассадником всякого рода нечисти, так и приютом «вольных людей», которых прочие именовали не иначе как грабителями с большой дороги. На большую дорогу, правда, эти удальцы выходить опасались (это ж на отряд рейнджеров можно нарваться, оно кому-то надо?), зато окрестную территорию считали своей вотчиной.

Сию сложную проблему Рашид блистательно разрешил, когда встретил в Дамаске как раз направлявшегося на юг старого своего знакомца ар-Рахима, охотника на крупную дичь (под крупной дичью понимались как различные Твари, беспокоившие мирных обитателей хуторов и поселков, так и особо опасные разбойники). За умеренную плату ар-Рахим согласился держаться на своем грифоне примерно над караваном, и в случае чего – немедленно придти на помощь. Подобная «воздушная поддержка», как было известно не только Рашиду, но и любому десятнику турраканской армии, стоила полусотни обученных солдат. А сам ар-Рахим – еще как минимум двух дюжин (об этом было известно уже меньшему числу людей, но Рашид аль-Марин входил в их число).

Закладка:

И вот, уже в горах, караван возжелала сожрать некая Тварь, напоминавшая огромного паука (по крайней мере, на паука она походила больше, чем на что-либо еще – Рашиду, спрятавшемуся под одной попоной с вьючным ослом, в тот момент было не до зоологических изысканий). Воздушный эскорт мгновенно обратился в крылатого защитника, и паук сперва был осыпан градом дротиков, а затем ар-Рахим спрыгнул наземь и пустил в ход копье, приказав грифону воспользоваться когтями и клювом. В общем, после тяжкого боя Тварь отползла издыхать куда-то в ущелье, и раззадоренный охотник пустился преследовать ее в компании двух следопытов. В компании – потому что паук оцарапал грифона, и тот нуждался в небольшом лечении и отдыхе.

Вернулись они нескоро, и настроение у ар-Рахима было препаршивым. В ответ на вопросы он буркнул, что тварь улизнула, а следопыты лишь пожимали плечами – сами они паука не видели…

– Нет нужды говорить о дальнейших странствиях этого каравана, – молвила Аджан, – достаточно того, что он целым и невредимым добрался до Сидона, ар-Рахим же вновь отправился на север…

– И неважно также, что было в том караване, – заметил Джафар. – А была там контрабанда для г'нолла – рецепт обработки камня, временно обращающего его в мягкую глину, рецепт состава для смягчения кости, а также формулы и образцы снадобий, нейтрализующих эти воздействия. Разработка одной из «секретных» алхимических лабораторий в Дамаске, которые полагают, что способны что-то делать в тайне от меня.

Властитель Турракана ухмыльнулся, и в ухмылке той было не много хорошего.

– Г'нолла не умеют обрабатывать металлы, а дерева в их краю не водится. Что ж, с оружием, изготовленным с помощью моих рецептов, им будет проще отражать попытки вестерлингов обосноваться в Квейсте… но если их Властитель, Стервятник, вдруг посмеет двинуть свои орды на МЕНЯ – он в момент усвоит, что свою-то магию я нейтрализовать сумею. Причем ОЧЕНЬ быстро…

– Благодарю за доверие, лорд Джафар, – сказала Аджан. – Постараюсь не обмануть его. Не многие посвящены в тайны отношений между Властителями.

– Пустое. Итак, теперь мы видели всю историю. С трех, так сказать, сторон. Ты ничего не хочешь добавить?

– Не хочу. Но должна.

Алхимик хмыкнул.

– Так я и думал. Слушаю.

Она знала, что совершила ошибку, оставшись в этом мире. И главной ошибкой было – недооценивать смертных.

Когда Крылатые обнаружили в межзвездных просторах этот мир, что был пуст и девственно чист, они решили поселиться здесь, хотя бы на некоторое время, передышки ради – им столь редко выпадала возможность отдохнуть от скитаний в Бездне…

Но прошло некоторое время (теперь совершенно неважно, недели то были или века…), и Те, кто создал Арканмирр – небожители, как предпочитали называть драконы Владык Высших Сфер, – привели сюда другие народы. Ни один из них не мог сравниться с Крылатыми ни по силе, ни по уму, ни по продолжительности жизни – однако их было куда больше. Как обычно, вести с пришельцами смертельный бой за жизненное пространство драконы сочли нецелесообразным, ибо им было куда отступить в случае необходимости. Поэтому несколько самых мудрых и могучих драконов вошли в контакт с небожителями, выяснили, что Арканмирр необходим тем в качестве Игровой Доски, узнали, какая роль в этой Игре будет отведена оставшимся здесь Крылатым, попросили некоторое время на принятие решения (Владыки с радостью предоставили им это время, потому как совершенно не горели желанием воевать за то, что могли получить без лишних затрат) – а затем на всеобщем собрании объявили, что лично им Арканмирр больше не нравится, объяснили все причины, и предложили каждому сделать свой выбор. Значительная часть драконов последовала примеру временных вожаков, согласившись уйти сквозь Врата. Некоторые, однако, предпочли остаться, принять правила Игры небожителей и самим поучаствовать в этом развлечении, благо сия возможность им предоставлялась…

Сама Аджан знала те отдаленные времена лишь по рассказам, а вот Яргист видел все собственными глазами (как сам утверждал). Примерно двадцать лет назад, когда родители Аджан решили уйти, Врата еще были открыты, но молодая драконица не захотела покидать мир, который считала своей родиной.

Теперь она знала, что ошиблась. Потому что Игра принимала всех, однако далеко не все имели шансы подняться в ней выше некоторого предела. И если Яргист нашел способ не просто подняться, но и занять в раскладе составляющих Игру сил не последнее место, то самой Аджан – такой, какой она была до сегодняшнего утра, до своего визита к черному Алтарю Видений, – по различным причинам ни один из подобных способов не годился. А спасительные Врата несколько лет назад замкнулись, и чтобы открыть их вновь, нужна была мощь, которой Аджан не обладала.

Но попроси она тогда о помощи – эта ошибка не стала бы роковой. В Арканмирре были Крылатые, обладавшие достаточной мощью; и саму ее, и детей без труда провели бы сквозь Врата в иной, более безопасный мир. Однако Аджан не попросила – потому что не видела, не понимала угрозы.

За что и заплатила. И заплатила страшную цену, которой обретенная мудрость никоим образом не стоила.

Цену крови.

– Так мне и представлялось, – кивнул Властитель Турракана. – Ни одно разумное существо не способно не допускать ошибок. К сожалению, твоя ошибка имела тяжкие последствия. Бывает. И у драконов, и у людей – бывает. Исправить этого – нельзя. Можно только научиться жить с этим.

– Или умереть, – пробормотала Аджан.

Джафар пожал плечами.

– Или умереть. Но этим все равно ничего не изменить – мало кто способен умереть навсегда по собственному желанию. Умереть же на время… это немногим отличается от тех, кто вдребезги надирается, стараясь позабыть уже случившееся несчастье. Ведь вскоре они все равно приходят в себя, и помнят еще яснее, чем до того…

– Знаю. Теперь – знаю.

– Хорошо. Кажется, на этом история завершена?

Аджан задумчиво посмотрела в окно; засушливую равнину уже озаряли первые предрассветные лучи.

– Мне добавить нечего.

Алхимик пристально взглянул на собеседницу.

– А по-моему, есть что. Но об этом – потом. Сейчас отдохни.

День пятый,

завершающий все, что должно завершить, но оставляющий непроясненными иные вопросы…

Властитель до сих пор не очень понимал, что его так зацепило в этой истории, по большому счету вполне стандартной. Разумность и даже изысканность манер у драконов?

Вздор. Если люди когда-то и считали драконов простыми животными, это старое суеверие исчезло уже очень давно. Что с того, что кое-кто из Крылатых погибал от рук тех, кто именовал себя «драконоборцами»! Относиться к существам другой расы лучше, чем к самим себе, не способно ни одно из человеческих племен – а сколько людей было благополучно переправлено на тот свет руками себе подобных? Нет, этот аспект происходящего не имел решающего значения, а то и вообще служил лишь антуражем.

Закладка:

Тогда что же? Перевоплощение Аджан из дракона в человека?

Случай редкий, признал Джафар, но нисколько не более редкий, чем Перевоплощение вообще. Любому, кто изучал тонкие материи разума, души и духа, было известно, что плоть – это только оболочка, и высшие формулы вроде Перевоплощения обращают на сию оболочку не больше внимания, чем мчащий галопом конь – на попавший под его копыта куст перекати-поля. К примеру, один из Героев Готланда, Ангус по прозвищу Кровавый Щит, был рожден, естественно, человеком; затем он ушел странствовать, каким-то чудом оказался на Темной Стороне Арканмирра, сразился на склонах Неугасимого Вулкана с троицей Великих Драконов (Алхимик скептически подумал, что великого в тех драконах было не больше, чем в прочих Крылатых), в этой битве был смертельно ранен и умер – после чего Перевоплотился (доподлинно неизвестно, как и почему именно – разные источники утверждали разное, сам же Перевоплощенный отмалчивался как проклятый), став наполовину человеком, наполовину гномом. Об Ангусе и этих его путешествиях готландские сказители-скальды сочинили не одну дюжину саг…

Джафар никак не решался признаться себе, что влечет его не история, а ее участница.

Властители всегда одиноки – это часть той цены, которую им приходится платить за право зваться Властителями. И хотя Властитель может найти себе спутника (или спутницу) жизни, проведенное вместе время никогда не бывает долгим. И дело тут не в том, что смертные быстро стареют – например, лесной народ Фейра, сидхе, старости вовсе неподвластен, и только их странным лесным богам ведомо, умирают ли они вообще своей смертью. К тому же Властитель вправе продлить жизнь тому, кому считает необходимым, и уж всяко способен сделать это для своего избранника (или избранницы). Нет, все куда сложнее: очень немногие способны разглядеть за ореолом Власти и Могущества – живую личность. Очень немногие способны увидеть не Властителя Турракана, а обычного мага и алхимика Джафара, некогда – в ином мире и в иное время – служившего придворным астрологом у владыки сияющего белокаменного города-государства… города, название которого Джафар проклял всеми известными ему способами, но так и не смог позабыть…

Алхимик стиснул в кулаке лазуритовый Жезл Власти. Острые грани знака Властителя врезались в плоть, кровь окрасила голубовато-синий камень. Отстранившись от боли, Джафар отстранился и от грызущих сердце воспоминаний.

В любом случае, решил он, возвращая мыслям ясность и четкость, это – ее выбор. Каков бы этот выбор ни был, сделает его – она.

– Думаю, мы можем продолжать, Властитель.

Алхимик, не оборачиваясь, кивнул.

– Отлично. Ты подготовила то, что нужно сказать?

– В некотором роде.

Аджан присела рядом с Джафаром, посмотрела в большое голубовато-серебристое зеркало (в котором не отражалось ни их самих, ни зала за их спинами), передернула плечами, и проговорила:

Слова – лишь тень. Мир делают дела.Кто может делать – честь тем и хвала.Но если миф, из дела ставший словом,Исчезнет – мир покроют тени зла…

Зеркало откликнулось на эти слова замелькавшей в глубине чередой образов, читавшихся яснее, чем любая книга…

Во многих мифах Дракон обозначает Мудрость. Чертовски символично, если вспомнить о частом наличии в тех же мифах смертного-Драконоборца, то есть – Уничтожителя Мудрости (в случае его победы). Некоторые Мифотворцы не желали выводить в своих рассказах подобного «положительного героя», и создали пословицу «победивший дракона сам становится драконом».

К сожалению, эта пословица применима не ко всем мифам, и уж подавно – не ко всем реальным событиям. Потому как «победу» (впрочем, равно как и «мудрость») всякий понимает по-своему; для одних победа наступает тогда, когда противник повержен наземь и беспомощен, для других – когда оный противник испускает последний дух, для третьих – когда удается уцелеть самому, еще кто-то не считает победой никакой иной результат, кроме признания противником своего проигрыша, а некоторые вообще полагают, что победа – это заключенная сражающимися сторонами дружба, любой же иной исход есть поражение. И при этом все они забывают, что миф – это не руководство к действию и не описание реальных фактов.

Миф – это история, которой не было и не могло быть, потому что никогда не существовали ни описываемые персонажи, ни перечисляемые события, ни даже тот моральный кодекс, которым руководствовались все участники оного повествования. Миф – это не история реального мира; миф существует только в момент рассказа, и исчезает после его завершения.

Миф – это история Мира Нереального, мира грез и иллюзий. Именно поэтому для персонажей мифов и легенд столь важны мечты и сновидения, именно поэтому Мифотворцы часто выглядят безумцами – да и не только выглядят…

Но даже среди Мифотворцев не все сознают, что слова сотворенных ими легенд иногда способны обрести плоть.

Потому что миф есть история, которой в действительности не было и не могло быть, однако которая очень хотела этой действительностью стать…

– Ибо Миф, – нараспев проговорил Джафар, – есть та единственная форма, в которой Высшие имеют право передавать инструкции земным жителям…

– Это тоже Игровой Кодекс?

– Не сам Кодекс. Комментарии и дополнения. Однако, быть может, ты объяснишь, как следует правильно понимать последний… пассаж? Опасаюсь, что я не уловил здесь связи с основной историей в любом из ее аспектов.

Аджан улыбнулась так, как иногда улыбаются сидхе – давая собеседнику понять, что в сокрытом за невысказанными словами кроется тайная прелесть, и раскрыть секрет – означает уничтожить всю прелесть и красоту на корню.

– Так ведь вся эта история – и есть миф.

Сперва Алхимик подумал, что ослышался. Потом решил, что над ним издеваются: ведь он самолично видел картины, подтверждавшие правдивость истории – причем много больше, чем описала или подразумевала Аджан!..

А затем понял.

И Аджан торжественно поклонилась, когда в тишине Цитадели прозвучали негромкие, восхищенные аплодисменты Властителя Турракана.

Закладка:

А затем понял.

– Отличная игра, – признал Джафар, – лучшей я не встречал, сколько себя помню. Твой талант заслуживает вознаграждения.

Лицо женщины, только что горевшее румянцем удовольствия, вдруг стало мраморно-непроницаемым.

– И вознаграждением этим станет цена крови? – резко проговорила она. – Нет уж, благодарю покорно.

Поднявшись, Аджан какой-то деревянной походкой прошествовала к двери и с шумом захлопнула ее за собой.

Алхимик изумленно молчал. С тех пор, как подобные чувства приходили к нему, прошло уже столько лет, что Властитель не мог сразу решить, каким же должен быть следующий его ход.

И когда наконец принял решение, то понял, что опоздал.

Лет этак на двадцать пять, а то и тридцать.

Ночь пятая,

когда серебряная Нить Судьбы становится вдетым в нос кольцом

Человек в свободных черных одеждах жителей пустыни скользил по прохладному ночному песку. Именно скользил, подобно тому, как жители северного Готланда катаются на коньках по гладкому льду.

Он без труда нагнал упорно бредущую вверх по склону пологой дюны фигуру в длинном сером покрывале, замедлил темп своего скольжения и некоторое время двигался рядом, не произнося ни слова.

Звезды и узкий серп умирающей луны скрывали собою облака, дразнившие засушливый Турракан обещанием дождя, однако почти никогда этого обещания не сдерживавшие. Узреть в темноте пустыни что-либо способны были разве что обладающие зрением кошки, волка или дракона. Тем не менее, идущие в ночи без труда узнали друг друга.

Куда держишь ты путь, о владычица грез?Обрела ль свою суть ты, тюльпан среди роз?Пусть в глазах твоих – мрак, пусть в душе твоей – прах, —Но ведь можно свернуть, обойдя бездну гроз!

Голос человека в черном был напряжен, и немудрено: в стихотворных поединках, столь популярных у певцов, бардов или менестрелей всех времен, он никогда не участвовал. Поднапрягшись, он мог сочинить четверостишье-другое, мог и ответить на рифмованный вопрос – но он не был поэтом, и прекрасно сознавал это! И все же, только так он мог попытаться переломить судьбу.

Мгновение спустя раздался ответ женщины в сером:

Без ножа в полутьме – не бывает даров.Без отравы в вине – не бывает шатров.Без обмана – речей о цветах прошлых днейНе бывает вдвойне. Это – мудрость веков.

Шорох песка под двумя парами ног.

Единственными зрителями (точнее, слушателями) здесь были только проснувшиеся от этого шороха пустынные змеи и ящерицы. Однако те, кто по-настоящему углубляются в Искусство – будь то умение нанизывать жемчужины слов на нить сюжета, способность изображать одним росчерком грифеля тончайшие оттенки чувств или дар делать из мертвой глины живую статую, – не нуждаются в зрителях.

Жизнь – театр, сказал кто-то из мудрецов прошлого. И каждый из живущих – не зритель, но актер. И не ради аплодисментов зрителей истинный актер раз за разом выходит на подмостки…

Не ради внимания посторонних слушателей говорили и они.

То, что было – ушло. Впереди – новый день.И на ткань светлых слов не опустится тень,Коль себя не терять и свой дух удержать…То, что было – ушло. Час пришел перемен.

Горько рассмеявшись, женщина ответила без промедления:

Вера в лучший удел – что бельмо на глазах.Вера в светлую цель – что могильников прах.Что нельзя изменить – с тем приходится жить;А что можно – ужель не свершилось в веках?

Они шли в темноте, и ночь за их спинами мерцала призрачными образами прошлого, которого могло и не быть…

"Природа не знает ни Зверей, ни Монстров. Монстры созданы нашей фантазией, чтобы их можно было убить.

Это ведь так приятно – создать кого-то, на ком можешь выместить свой страх, гнев, «темную сторону Силы». И уничтожить «в процессе», после чего с очищенной от грязи душой следовать дальше.

Вот только рано или поздно появится монстр, сравнимый по силам с создателем. И кто возьмет верх тогда?

Монстры созданы нашей фантазией, потому что мы должны убивать, чтобы не быть убитыми.

Нет, не так.

Монстры созданы нашей фантазией, чтобы мы могли убивать – и не быть убитыми.

Сон разума рождает чудовищ. Сон разума – это торжество эмоций, победивших здравый смысл, торжество чувств над логикой. Спящий разум – чудовищен. Спящая совесть – всего лишь бесчеловечна.

Монстры созданы нашей фантазией, пытающейся одержать победу над разумом – любыми средствами, как то всегда было и будет в войне.

И когда мы видим монстра в себе и себя в монстре – мы все равно остаемся собой. Ибо не можем быть кем-то другим."

Истребитель Нечисти по прозвищу Оранжевый поставил точку, подождал, пока чернила высохнут, и запечатал свиток.

– Зачем тебе все это? – спросил Синий, наставник новичка-Истребителя. – Странное хобби. Особенно – для одного из нас.

– Это не хобби. Это – долг.

– Долг кому? Все, что было у тебя в прошлом – там и осталось. У НАС прошлого нет.

– Ты прав, Синий. Но все же я должен оставить это. Как напоминание тем, кто идет следом.

– Не забывай, Оранжевый, – с нажимом проговорил старший Истребитель, – следом за НАМИ идет лишь Зверь.

Оранжевый вздохнул.

– К сожалению, Зверь – не следует за нами. Он УЖЕ в нас.

– Иногда, – молвил Синий после затянувшейся паузы, – нам приходится сражаться оружием противника, чтобы победить.

– Именно так, – кивнул Оранжевый. – А иногда мы и побеждаем-то лишь потому, что проиграть не имеем права.

– Ты потому и стал Истребителем?

Вопрос был из тех, которые редко задают, и еще реже надеются на ответ. Однако, на сей раз ответ прозвучал.

Правда, ответ этот был не из тех, которые что-либо проясняют.

– Я должен вернуть долг, – сказал Оранжевый, обращаясь скорее к себе, чем к собеседнику.

Затем, как всегда, передал свиток вместе с парой монет мальчишке-посыльному и приказал отнести в библиотеку ближайшего храма.

Они шли по прохладному, мягко шелестящему песку, и ночь перед ними была ночью, а позади – предрассветными сумерками.

Джафар в очередной раз попытал счастья – не потому, что надеялся на успех, а потому, что не мог, не умел сдаваться и отступать, пока еще был на что-то способен:

Никогда не бывает отточенных бритв.Никогда не бывает удачных молитв.Как не раз в старину, все уходят во тьму:И для них не бывает законченных битв.

Аджан, как и прежде, быстро парировала – ей стихи давались куда легче; и с каждым новым четверостишьем, с каждой новой строкой ее голос, чуть севший от долгих ночных (и дневных) разговоров, становился все четче, все более живым…

Закладка:

Кто ныряет на дно – достает жемчуга.Кто влезает в окно – наставляет рога.Тот, кто хочет найти завершенье пути —Для того лишь одно важно: облик Врага.

В отражающихся от песка первых лучах солнца за их спинами плясали призрачные картины настоящего, которое, возможно, уже не было настоящим…

"В каждом из нас – монстр, Зверь. Но не в каждом сей Зверь просыпается. И далеко не в каждом – выходит наружу.

Монстра можно убить. Зверя можно заставить вернуться обратно.

Но это не решает ничего, потому что Зверь – один для каждого из нас. И уничтожить чужого Зверя значит уничтожить часть чужой личности. Пусть темную и жуткую, но – часть.

Человек без Зверя никогда не будет Человеком. Как никогда не будет воином не знающий страха, как никогда не будет целителем не знающий смерти, как никогда не будет Злом не знающий Добра.

Человек, познавший Зверя, познал себя. Человек, не познавший Зверя, еще не Человек. Человек, не способный познать Зверя, не способен стать Человеком. Каждый может попробовать сделать это – но не каждый способен преуспеть.

Человек, боящийся своего Зверя, боится самого себя. Человек, не боящийся своего Зверя, никогда не знал себя. Второй не умен, первый не глуп.

Человек, знающий свой страх, способен справиться с ним. Человек, знающий своего Зверя, способен контролировать его. Зверь, носящий ошейник контроля, сильнее неукрощенного Зверя – но Человек, умеющий контролировать Зверя, сильнее трижды.

Страх не дает силу. Зверь не дает силу. Силу дает борьба со страхом, поединок со Зверем.

Побеждает сильнейший. Это – Закон.

Человек, побежденный Зверем, более не Человек."

Ицхак бен-Мариам отложил перо, перечел написанное еще раз, угрюмо кивнул, и изобразил вместо подписи знак Истребителей Нечисти. Затем вложил лист во взятый из книгохранилища старый, не поддающийся прочтению (ввиду выспренности текста, а не его состояния) талмуд о «секретах бытия и небытия», и отнес книгу на место.

Когда ее откроют в следующий раз, пергамент уже будет казаться почти того же возраста, что и сам фолиант…

Алхимик почувствовал, что отпущенная ему мизерная доля стихотворного таланта иссякла окончательно. Последнее четверостишье он уже выдавливал через силу – и знал, что если и теперь не добьется своего, останется лишь повернуть обратно.

Тот, кто знает слова – не достоин молчать.Тот, кто ценит товар – не способен продать.Тот, кто слеп – видит ночь, света темную дочь;Тот, кто верит в свой дар – обречен потерять?..

Женщина в сером остановилась. Медленно, будто во сне, повернула голову к затаившему дыхание Властителю Турракана, почему-то чувствовавшему себя мальчишкой на первом свидании.

В глазах и на губах Аджан неожиданно сверкнула улыбка.

Тот, кому говорить – не утеха, но труд,Тот, кто властен творить, но не властен вернуть, —Что он видит, слепец? Лишь печальный конец.Как он может решить, кто ему даст приют?

И в лучах всплывающего над восточным горизонтом солнца отразились образы грядущего, которое могло стать грядущим.

Для них.

А затем, с прежней улыбкой, Аджан протянула руку Джафару.

И они пошли назад, сквозь картины грядущего, настоящего и былого – которое никого уже не интересовало.

Как не интересовало идущих в золотистом солнечном свете подлинное завершение мифа – мифа, сорок лет назад ставшего реальностью единственно благодаря позавчерашнему разговору…

Строжайшая дисциплина и самоконтроль, что заменяют Истребителям Нечисти почти все житейские радости, на сей раз подвели. Оранжевый явно перебрал крепкой готландской браги, и его охватила неудержимая страсть поведать кому-либо свою печальную историю.

«Кем-либо» оказался местный лавочник Хамид, чувствовавший себя рядом с нетрезвым Истребителем более чем неуютно. Сбежать он, однако, не решался, и с сочувственным видом кивал, надеясь, что четыре больших кружки северного пойла скоро сделают свое дело, уложив даже Истребителя. Но Оранжевый, воинственно тыкая во все стороны тупым столовым ножом, не подавал признаков усталости.

– …И значит, подваливаем это мы к Горам Полумесяца. Ну, я вижу, что там вроде как пещера, иду в разведку, а отряду приказываю накрыться ветками и не чирикать…

– Верно, – подхватил Хамид.

– А тебя не спрашивают! Так вот, прокрадываюсь это я внутрь – и на меня ка-ак бросятся два ящера! Здоровущие, шагов по семь каждый! Ну, я одного сразу на клинок насадил, от другого увернулся и врезал ему каменюкой по черепу…

– Так им и надо! – провозгласил Хамид, видя, что собеседник уже уставился в стол потухшим взором и вроде готов отключиться.

Однако тут лавочника поджидала неприятность: крепкая рука Истребителя внезапно сгребла его за грудки и без особого усилия выдернула из-за стола.

– Гнида ты, – почти трезвым голосом заявил Оранжевый, – гнида и мразь. Драконыши это были. Дети. Такие же, как пятилетние сорванцы у меня дома… когда-то… Тоже на всякого гостя бросались с мечами из прутьев или просто так…

Хамид похолодел: он понял, С КЕМ разговаривает. Истребитель же, обращая на повисшего у него на руке маленького толстяка внимания не больше, чем на блоху, продолжал:

– А потом ихняя мамаша ко мне явилась. Думал, убьет; и по чести, так и надо бы. А она моих детей взяла… ну, тут меня прорвало. Что, думаю, толку ей что-то там объяснять! Я б на ее месте не слушал и не слышал ни черта… Но драконша эта оставила им жизнь, а меня прокляла. После… после у меня не стало семьи, друзей… они ушли, и правильно сделали. А я подался в Истребители. Здесь хотя бы ясно, где враг, а где – нет…

Отпустив почти потерявшего сознание лавочника, Оранжевый присел на лавку. Глаза его были закрыты.

– Я помню, кем был. Ни один Истребитель не помнит, а я – не могу забыть. Я был Джемалем ар-Рахимом, слышишь? Мое имя вы и сейчас еще помните, десяти лет ведь не прошло… но упоминаете только в сказках…

Разбуженная шумом, откуда-то из задних комнат появилась девочка лет восьми-девяти, судя по немудреной одежде, дочь кого-то из живущей при таверне прислуги. Широко зевая, она тем не менее ничуть не испугалась (хотя даже взрослые старались пореже встречаться с Истребителем Нечисти, будь он пьян или трезв).

Спасибо за чтение

Вернуться к книге