Тропа

Я тебя не брошу! (глава "Побег")

Привет, подписчики! Как и обещал - рассказываю про поездку в Сибирь. Скажу сразу, было интересно.

Для тех, кто не знает. Я - Арсений Покровский, блогер и путешественник. Это псевдоним, если что. Взял его в самом начале, когда казалось, что имя должно цеплять. Чтобы как у артиста — красивое, породистое, обязательно с окончанием на «‑ский». Потом уже понял: людям не имя важно, а контент. Хоть горшком назовись — лишь бы было интересно. (Хотя, если честно, «Горшок» точно привлёк бы внимание.)

Скажу честно: потом было стыдно за псевдоним — звучал картинно, рисованно. Хотел вернуть настоящее имя — Иван Шишкарев, — но боялся потерять часть аудитории. Сейчас уже не парюсь. Арсений Покровский — мой бренд, узнаваемый. Да, ошибка молодости. Стыдиться ошибок молодости глупо. Их надо замечать и делать из них выводы — «вот так, мол, я больше никогда не поступлю». И на этом ставить точку. Урок усвоен. Садись, Ваня, пять. Молодость дана нам для ошибок, иначе каким еще образом мы сможем понять и себя, и саму эту жизнь?

ДОРОГА

Ну вот, наконец-то, объявили посадку. Я сел у иллюминатора, самолёт пошёл на взлёт.

Люблю этот момент. Я отрываюсь от города, город остаётся внизу. Пуповина - связующая нить (люди, любимые места, дела и обязательства) - становится тоньше, но не рвется. В один момент (если я задержусь надолго) меня потянут за эту веровочку. Потянут настойчиво.

Мы взлетаем. Мир сжимается до размеров детской географической карты — внизу всё чёткое, геометричное. На взлёте всегда думаю о космонавтах. Потом любуюсь видами с девяти тысяч метров: мимо проплывают просторы Родины. Точнее, это я пролетаю мимо них.

Мне 29 лет. Я живу в Москве уже почти два года. У меня есть подруга, она ветеринар, работает в частной клинике. До женитьбы дело пока так и не дошло, но я думаю, что в скором времени мы как-то определимся с этим.

Но всё это там, в Москве, а сейчас я лечу в Сибирь. Хочу снять видео про жизнь в маленьком городке. Списался с дальним родственником Серёгой из Пихтовска. Он покажет как живут в центре сибирской тайги: город со всех сторон окружен лесом.

Время для поездки выбрано самое удачное - конец августа. В Сибири - бархатный сезон. Еще не холодно, но уже почти осень. Комаров и мошки мало, воздух становится прозрачным, природа - красочной. В лесу идёт сбор кедровой шишки и грибов. Возможно, мы сходим на охоту или рыбалку. Большего я и не жду от этой поездки, но контент по-любому получится замечательный. Так рассуждал я, пролетая мимо безбрежного зеленого океана. Сибирь уже лежала у моих ног.

Прилетели вечером. Шёл дождь. В Москве ещё жара, а здесь уже во всем чувствовалась наступающая осень: было прохладно и пахло кострами. Сухие листья лежали на тротуарах. Ветер гонял их, и они, как собака по гладкому полу, цокали по асфальту.

ПРИЕЗД

До места добирался на автобусе. На остановке, где мы договорились встретиться, было пусто. Занервничал: а вдруг Серёга забыл, что я прилетаю именно сегодня? Начал звонить ему, но трубку не брали.

Уже темнело. Оставаться ночью на улице очень не хотелось. Пока я оглядывался по сторонам, и думал, как же мне поступить, сзади радался хриплый голос:

— Здорóво, Ванёк!

Это был Серёга: невысокий коренастый, лет тридцати пяти, с залысинами, в просаленном камуфляжном костюме.

— Здорóво! - радостно ответил я. Мы пожали друг другу руки.

- Ты с чемоданом, москвич? Ну садись!

На обочине стоял старый коричневый автомобиль с пятнами ржавчины.

- Машина-зверь, - громко говорил Серёга, когда мы тронулись с места. Мотор клокотал. - Сам собрал. Не поверишь, был только кузов. Вот этими руками, каждый болтик, — он оторвался от руля и начал вертеть своими огромными, почерневшими от машинного масла руками прямо перед моим лицом, совсем не глядя на дорогу. Потом снова схватился за руль, сосредоточился и вдавил педаль газа.

Сначала мчались по трассе, потом свернули на вдрызг разбитую дорогу. Когда-то здесь был асфальт. Но времени с тех пор прошло очень много, и морщины-трещины не оставили на нем живого места.

— Дорогу-то поди с войны не ремонтировали? - спросил я, чтобы поддержать разговор.

— Да, тут война была… Колчак. В лесу до сих пор оружие находят. Дядька мой недалеко отсюда клинок старинный находил: весь ржавый, а рукоятка — ничего, почти целая.

«Причём тут Колчак?» — подумал я. Потом заметил: у Серёги такая фишка — если не знает, что ответить, выдаёт любой факт, хоть как‑то подходящий к теме.

— Вчера на этом месте медведя видели, — продолжал он, старательно объезжая каждую яму. — У нас медведей полно, по улицам бегают. — Он с усмешкой покосился на меня: — Страшно тебе, москвич?

Я вглядывался в заросли по обочине. Лес выглядел дряхлым: огромные хвойные деревья местами чёрные, местами рыжие, местами совсем голые — будто их тряхнули, и вся хвоя осыпалась.

— Природа у нас — обалдеешь!

И тут Серёга резко ударил по тормозам. Меня вжало в лобовое стекло; если бы не успел выставить руки — размазался бы, как комар. Мимо пронеслось что‑то чёрное и огромное.

— Тварь! — рявкнул Серёга и выругался.

— Что это было?

— Лось, твою мать! Прямо перед носом!

Дальше ехали молча.

По обочинам потянулись дома частного сектора. Слепленные из всякого хлама, они напоминали муравейники. Видно, что живут небогатые люди и строят из того, что под руку попадётся, без всякого плана. Казалось, это не дома, а осьминоги, забившиеся в консервные банки и накидавшие сверху груду хлама в надежде спрятаться от хищника. Стоит такая гора старых стройматериалов, вроде - дом, а попробуй, отдери от него доску - и увидишь под ней огромное розоватое щупальце с такими же огромными белыми присосками. Хлопнет щупальце тебя по лбу, заберет доску и прелепит назад. Не твоё, дескать, не трожь.

Начался дождь. Глаза слипались, очень хотелось спать.

ДОМ

- Приехали, москвич! Выгружайся.

Уже было совсем темно. Мы стояли на деревенской улице напротив чёрного от времени, покосившегося забора.

— Вот это мой дом, — Серёга махнул рукой на деревянный «муравейник». — Бери вещи, пошли.

Дом был маленький, будто дача. Серёга жил один: с женой развёлся, к родителям переезжать не захотел. Мы вошли в тёмные сени. Пока он возился с лампочкой, я чуть не переломал ноги, споткнувшись о какой‑то предмет.

— Осторожно, тут баллоны с газом, — запоздало предупредил родственник.

Комната была небольшой. В центре — хорошо выбеленная кирпичная печь: она занимала много места и делила пространство на спальню и кухню. В доме было жарко и на удивление чисто. За печкой стояла кровать, напротив — тумбочка со старым телевизором, похожим на огромный ящик. На экране красовалась наклейка, оставшаяся еще со времен покупки телевизора: «Новинка! Супер плоский экран».

Серёга поставил чайник и достал раскладушку.

— Ты — на кровати, я — так.

ПЕРВОЕ УТРО

Под утро нашу деревню накрыло туманом. Встали рано, быстро позавтракали - и уже через час мчались по проселочной дороге на старом синем грузовичке. У него не было номеров и одного из зеркал заднего вида. Туман не рассеивался, а в низинах он становился даже плотнее, и когда мы свернули к лесополосе, видимость упала почти до нуля. Мы продирались сквозь сухую желтую траву, высота которой достигала полутора метров. Но Серёга вёл уверено: эту дорогу он знал как свои пять пальцев.

- Я её сам пробивал, - гордо рассказывал он - тут раньше вообще бурелом был, не проедешь.

—А зачем пробивал? - спросил я.

— Ну как? Тут ближе всего. Сам езжу, другие ездят. Дорога всем нужна.

— Бесплатно, что ли?

— Так для себя же!

Ехали не ради прогулки. У местных вообще слова «прогулка» в обиходе не было. Даже если Серёга говорил: «Пойду прогуляюсь», — это значило, что он ижёт по делу. Как медведь он обходил свои владения: проверял ловушки и капканы, читал следы зверей, разведывал грибные места. Лес он знал, как я — Арбат: каждый поворот, каждый закоулок.

Мы ехали за дровами. Нас трясло и подбрасывало на каждой кочке. В ногах у меня лежала огромная бензопила. Удобно сложить ноги рядом с ней не получалось, и вскоре они затекли и начали ныть.

— Надо было дождаться, пока туман сойдёт. Ни черта ж не видно! — не выдержал я, когда на очередной кочке сильно ударился головой. Бензопила врезалась в левую ногу, будто это была молодая осинка.

— Ты чё! Сейчас самое время. Никто не видит, никто не узнает.

— Так мы что, воровать едем?

— Хе! — усмехнулся Серёга. — «Воровать»… Не воровать — своё брать! Я здесь живу, вообще-то! — он выпучил глаза и для убедительности затряс головой. — Живу! И лес меня кормит, и я ему благодарен. Или ты думаешь, мы тут дрова покупаем? Ага, щас! Жить у воды и не напиться… Это тебе не Москва со всеми удобствами, — почему-то добавил он в конце.

«Что ты знаешь, Серёга, о Москве и её удобствах», — думал я, пока мы крутились в тумане, как поварёшка в манной каше. Для кого-то выжить в Москве будет посложнее, чем ему в тайге. Отправь его в столицу — он там пропадёт, пихтовый житель. А я не пропал.

— А ты чего, Серёга, с женой развёлся? — спросил я, чтобы сменить тему.

— А ты чего не женишься? — рассмеялся Серёга. — Вот и я развёлся. Тут один мужик вернулся — глухой напрочь, контуженный. Пока он на войне был, жена весело жила, машину себе купила на его деньги. А как вернулся — сразу бросила. Вот какие стервы бывают! Теперь один живёт.

Грузовик резко дёрнулся и заглох.

- Всё, приехали. Сдохла наша лошадка, - Серёга ловко выскочил из кабины и полез под капот.

Я обрадовался остановке — поспешил выбраться и хоть немного размять затекшие ноги. Серёга долго возился с машиной, потом с шумом захлопнул капот, оттёр руки промасленной тряпкой, высморкался в траву и заявил:

- Капут. Дальше не поедет. Завтра мужиков пригоню, вывезем.

Он залез в кабину, вытащил бензопилу и небольшой походный рюкзак с солью, спичками, хлебом и бутылка воды. Рюкзак отдал мне, пилу взвалил на спину:

- Пошли!

И мы нырнули в туман.

ФЁДОР

Серёга шёл по лесу быстро, ходко - я едва поспевал, хоть и был почти налегке. Он мчался как лось: высоко поднимал ноги, чавкал грязью, легко проскакивал между деревьев. Я только успевал уворачиваться от грязно-рыжих ветвей, хлеставших по лицу.

- Близко не иди, - предупредил Серёга, - веткой в глаз шарахнет.

Я послушался: держать его темп уже не было сил.

— Куда идём‑то? — спросил я, чувствуя, что больше не могу продираться через бурелом.

— Устал, москвич? Сейчас к Индусу выйдем, немного передохнём. О! Фёдора надо покормить.

Не успел я спросить, кто такие Индус и Фёдор, как лес вдруг расступился, и мы вышли на поляну. Над зарослями папоротника и борщевика виднелся остов старого строения, вокруг были разбросаны огромные бетонные балки. В центре поляны чернела дыра — бездонный колодец, прикрытый прогнившей металлической решёткой, над ним торчала ржавая конструкция. Серёга достал из рюкзака хлеб, отломил добрый кусок и скинул в яму.

— Фёдор, ты здесь? — крикнул он прямо в дыру, наклонившись над ней.

— Здесь! — отозвалось эхо.

— Я тебе хлеба принёс!

— Принёс! — радостно подхватило эхо.

Серёга объяснил, что это не колодец, а вентиляционный люк старой шахты, которую давно закрыли из‑за обвала породы. Тогда погибло много людей. Но один горняк остался жив. Из‑за угрозы новых обрушений спасатели прекратили поиски, и всех, кого не нашли, официально признали погибшими.

— А как же узнали, что он живой? — недоверчиво спросил я.

— Жена его не верила, что он погиб. Говорит, живой, и всё тут. Стала ходить сюда, звать его. Ну он ей и откликнулся. Другие тоже рассказывали, что слышали его, даже разговаривали. Вот теперь все, кто мимо идёт, обязательно что‑нибудь приносят.

— И ты в это веришь?

— Не знаю. Может, врут. А может, и нет. Всякое бывает.

— Но как он там живёт столько лет — без тепла, без света?

— Человек ко всему привыкает. Может, он уже и не хочет назад. Может, ему там светлее, чем нам тут.

ИНДУС

Мы снова двинулись по бурелому. Где‑то, наверное, тайга и бывает живописной, но здесь меня поражала её непролазность. Деревья так цепко переплетались, что им самим уже нечем было дышать. А земля — вся в мелком кустарнике и жёсткой высокой траве, хотя света сюда почти не попадало. Везде сыро, везде глина, везде поваленные деревья: то просто обломанные, в обхват толщиной, то вывернутые из земли прямо с корнями. Холодные джунгли.

До Сибири я представлял тайгу иначе: стройные ряды деревьев, как на картине, под ними — мягкий ковёр трав, грибы, ягоды, снующие муравьи, щебечущие птицы, солнце, заливающее смолистую благодать. Но нет. Тайга - дикое место. Хотя муравьев тут и правда хватало. Да и птиц. То и дело раздавался стук дятла — будто где‑то работал отбойный молоток.

Вскоре вышли к станку. В тайге так называют промыслово‑охотничий стан — избушку, где охотники могут передохнуть. Но эта мало походила на обычную избу. Скорее на шалаш из брёвен. Как будто она когда-то была обычной избушкой - крыша, стены, но прошёл мимо богатырь-великан, какой-нибудь Святогор, ударил по ней кулаком, и она, как говорится в былинах, "вошла по пояс во сыру землю". И осталась над землёй только её крыша.

Неподалёку дымился костёр. У огня, сгорбившись, сидел человек и помешивал что‑то в котелке. На нём был рваный ватник и серые, будто из мешковины, штаны.

- Здорово, Индус! - крикнул Серёга.

Человек обернулся.

На вид ему было лет сорок или даже больше. На деле же он был ровесником Серёги. Суровая жизнь в тайге, да и прежние годы в городе, полные неурядиц и нездоровых привычек, оставили след: глубокие морщины, усталое, измученное лицо. Зубов у Индуса почти не осталось, и потому в свои тридцать с небольшим он походил на старичка. Но крепкого, смекалистого. Лицо потемнело от загара, дыма и небритости. Может, за это его и прозвали Индусом.

Мы с Серёгой сели на большое бревно поближе к костру. Индус варил уху из местной рыбы.

— А! Ушица! — Серёга без церемоний полез в чужой котелок. — Рыба‑то какая! Хариус, что ли? Хорошая рыба. На что ловил?

— На обманку, — ответил Индус. — Да нету лова сегодня.

— Это Ванька, родственник мой, из Москвы, — чавкая, пояснил Серёга. Мы с Индусом пожали руки. — Приехал на тайгу посмотреть.

Из котелка тянуло варёной рыбой. Индус посолил похлёбку, помешал, зачерпнул, подул, попробовал.

— Готово.

Он снял уху с огня, раздал ложки, и мы все пододвинулись к котелку. Серёга достал остатки хлеба, и мы принялись есть, по очереди ныряя ложками в постную, но сытную похлёбку.

НОЧЁВКА

Солнце клонилось к закату, и было решено не идти назад, а заночевать в избушке. Сидели у костра, пили чай, разговаривали.

Мужики начали расспрашивать меня, мол, как оно там в Москве, видел ли я "главного". Я рассказал им, какая она, Москва, как там люди живут, как сам живу, и что с главой государства я не пересекался, разве что пару раз видел президентский кортеж.

Особенно моих собеседников заинтересовал мой способ заработка. Серёга никак не мог поверить, что можно жить вот так: ездить по стране, снимать всё, что видишь, писать, и получать за это деньги. Серёга считал, что слово "работа" может означать только одно - "взял лопату и начал копать". Всё остальное он считал недостойным этого высокого слова и тем более оплаты. Отец мой, кстати, когда‑то думал так же. Даже когда я впервые заработал у монитора столько, сколько он получал за месяц на заводе, он всё равно был настроен скептически и регулярно спрашивал: «Когда ты на РАБОТУ устроишься?»

- Моя тоже, "работала", - вспомнил Серёга про бывшую, - Придёт домой, ходит грустная: "я, мол, устала". А чего устала-то? Ну не уголь же лопатой кидала! Другое дело - бухгалтер. Это да, это профессия.

Постепенно интерес ко мне угас, и разговор пошёл о другом.

— Медведей много? — спросил Серёга Индуса.

— Много. Вчера на вырубке видел одного. Лет пяти, подросток. Иду, а он меж пней что‑то высматривает. Может, грибы жрал, может, муравьёв ловил. Я ружьё-то приготовил, а стрелять жалко. Крикнул ему: «Ты что здесь делаешь?! Мои грибы!» Он аж на два метра подпрыгнул, перевернулся — и в тайгу, только лапы мелькнули.

Мы рассмеялись: Индус здорово изобразил, как кричал на медведя.

— Чего жалко стало? Патронов? — уточнил Серёга.

— Не. Медведя. Да и патронов тоже, — ответил Индус.

— Да… — помолчав, сказал Серёга. — Жалко… Они умные. Все умные. Даже ласточку возьми — и та умная. Если гнездо разоришь, она тебе хату спалит.

Я чуть не свалился с бревна от смеха.

— Как спалит? Ласточка?

— Запросто. Поднимет где‑нибудь бычок незатушенный, или спичку притащит, кинет на крышу или в стог сена. Мстит.

Серёга говорил серьёзно.

— Не бывает такого. Сказки это, — твёрдо сказал я, отсмеявшись.

— Ага, сказки. А попробуй разори у неё гнездо — живо без жилья останешься.

— Она до Москвы не долетит, — вставил Индус, и мы снова засмеялись.

— Жалко‑то жалко… Жалко у пчёлки, — продолжил Индус. — Медведей в этом году полно. Слыхал, двоих недавно задрал? Бабы в лес за грибами пошли — пропали. Нашли их в лесополосе почти у дороги, разорванные обе. Он их прикопал рядом друг с другом. Про запас. Людоед. Вот и подумаешь, жалеть их, медведей, или стрелять. Одна баба молодая совсем была, у нее дети ещё маленькие. Теперь сироты... Медведь с Красноярска к нам идёт. Там который год тайга горит, да и у нас голодно: шишки нет, ягоды мало. Вот мишка к людям и жмётся.

— А у вас почему леса не горят? — спросил я.

— А у нас ничё не горит, — ответил Серёга. — Болота сплошные, лес влажный. Вон пень, видишь? Иди, пни его — сразу поймёшь, почему не горит.

Рядом и впрямь стоял небольшой старый пень. Я подошёл, слегка пнул ногой — и он оказался неожиданно мягким, пружинистым, будто из поролона. Не поверив, ощупал руками: он был рыхлый и легко крошился. По его мякоти бегали муравьи и разноцветные букашки, в расщелине притаился большой бурый слизень. От пня тянуло сладким, прелым запахом.

Я принёс кусок к костру. Серёга размял его в руках, затем стряхнул древесные крошки на землю.

— Вишь как раскис. Гнилушка.

Солнце уже скрылось за горизонтом, но небо, обрамлённое чёрными силуэтами деревьев, ещё светилось ярко‑синим. Смотреть на него было радостно.

Поднялся тёплый ветер. Чёрные тени над головами зашумели, заволновались. Весь огромный океан тайги шумел и волновался. Мы были его частью — мелкими рыбёшками, укрывшимися на самом его дне. Нам было уютно и хорошо. Воздух наполнился сладким ароматом последних трав и влажной земли. Что-то летнее, болотно-речное всё еще витало в нем, разбавляя густой запах смолистой хвои. Прощаясь, лето с такой силой окутало нас этими запахами, словно хотело за один вечер отдать нам всю свою нерастраченную нежность. Так бабушки любят и балуют своих внуков, отдавая им то, что в молодости недодали своим детям.

Вдруг из леса выбежал пёс — чёрный, с белой отметиной на морде. Залаял, но Индус прикрикнул:

— Тишка, цыц! Свои!

Пёс завилял хвостом и начал обнюхивать нас.

ПЁС ИЗ ПРОШЛОГО

Глядя на него, я вспомнил ТОГО, из уже далекого для меня прошлого - с такой же белой отметиной на морде. Он прожил со мной непростой год в Калининграде.

Тогда я твёрдо решил начать самостоятельную жизнь, отдельную от родителей. Настолько отдельную, чтобы видеть их как можно реже. Мне надоело вечное недовольство отца - оно бесило и раздражало. Хотелось доказать ему, что я справлюсь со своей жизнью сам, без его советов и наставлений.

И я решил уехать. Ткнуть в карту и уехать туда, куда назначит мне судьба . Закрыв глаза, воткнул булавку в карту, висящую на стене, попал в Новосибирск и... уехал в Калининград. Потому что там было красиво и там было море.

Я прилетел в Калининград на исходе лета. Все мои вещи уместились в одном рюкзаке. Снял квартиру и, заселившись, сразу пошёл к морю.

На берегу было прохладно и сыро. Я шёл босиком по песку. У самой кромки воды он напоминал крупную разноцветную гречку. Я брал горсть, размазывал по ладони, разглядывал песчинки, выискивал среди них что-то похожее на янтарь. Возможно, это и был янтарь, только не такой красивый, как в ювелирных магазинах. Просто жёлтые камушки.

Пса я заметил не сразу. Сначала услышал визг. Обернулся и увидел черный комочек, сидящий у глиняного уступа. Это был щенок. Маленький, напуганный, он будто не понимал, как здесь оказался. Оставить его на берегу я не мог. Засунул щенка за пазуху — сразу стало теплее, — и пошёл домой.

Повезло с хозяином квартиры: за все время моего пребывания в Калининграде он заходил ко мне всего лишь дважды - когда отдавал ключи и когда забирал. Соседи на меня не жаловались, краны я чинил сам, плату переводил исправно. Поэтому появления пса в квартире никто не заметил.

Я назвал его Бобик. Простая чёрная морда с белым пятном под носом будто и не заслуживала никакой другой клички. Пёс оказался на редкость смышлёным.

Он любил меня самозабвенно. Верил мне безоглядно. Знал: что бы ни сделал его хозяин - это всегда правильно и это всегда на пользу. Я приучил его не притрагиваться к еде без моего разрешения. Он лежал рядом с миской, глядя жалобными глазами то на еду, то на меня. Вздыхал и терпеливо ждал. А стоило мне сказать: "Ешь!" - и счастью его не было предела.

Иногда я ловил себя на мысли: поменяйся мы с Бобиком местами, смог бы я так же безоговорочно верить ему? Если бы он, будучи моим хозяином, запретил голодному притронуться к пище, сумел бы я до последнего верить, что это ради моего блага, и что он никогда не сделает мне ничего дурного? Наверное, нет. Первую минуту, может, и верил бы, но уже со второй я стал бы сомневаться в нем, подозревать его, а уже с пятой минуты скорее всего решил бы, что не такой уж он мне и хозяин, раз оставляет меня голодным, и тут же нарушил бы запрет. Хорошо это или плохо - не знаю.

Так мы прожили целый год. Каждый день в один и тот же час Бобик приносил мне поводок — это означало: «Идём гулять». За год мы обошли с ним весь город.

Но однажды я понял, что пора прощаться с Калининградом.

Я влюбился. Она жила в Москве, и переезд стал необходимостью. Тут ещё и случай подвернулся: удалось недорого снять квартиру в том же районе, где жила она. Решать пришлось быстро.

Конечно, я мог взять Бобика с собой. Но я НЕ МОГ взять его с собой. Это всё усложнило бы. В Москве, с собакой, мне, вероятнее всего, отказали бы в найме той квартиры. Бобик никак не смог бы растопить сердце квартирной хозяйки, сделанное из красного кирпича. Он не был милашкой. Беспородный до последней шерстинки он выглядел как дворовый пёс, у которого непременно должны быть блохи и куча неприятных привычек.

Я купил новую симку, вставил в телефон и отвёл Бобика в ближайший приют.

— На передержку? На месяц? Оплачивайте.

Оставил в приюте номер телефона («Мы позвоним, если что-то будет не так, не переживайте…» — «Да‑да, конечно. Как только приеду — сразу заберу»), передал пса работникам.

Старался не смотреть ему в глаза: знал, что ни через месяц, ни через год не приеду за ним. Быстро вышел, не оглядываясь, трясущимися руками вытащил из телефона симку и выбросил её…

...Стемнело быстро. Мы допили чай, который заварил Индус, и пошли спать в избушку

Лежа на нарах, погруженный в чернильную темноту, я пытался собрать в единое целое все события дня, но они рассыпалисься, как гнилой пень, прямо у меня в руках. Глаза закрывались, и меня потихоньку уносило куда-то.

Надо мной вдруг распахнулось звёздное небо. Светила полная луна. На её диске виднелись тёмные пятна морей и океанов; они сливались и складывались в женское лицо: вот глаза, нос, губы… Постепенно черты начали меняться: глаза сузились, нижняя часть лица вытянулась — и вместо лица я увидел медвежью морду. Лунный медведь внимательно посмотрел на меня, склонил голову набок… И вдруг распахнул пасть и сделал резкий бросок!

Я дёрнулся и проснулся. Было уже утро.

ИДЁМ ПО ТАЙГЕ

Собрав рыболовные снасти, мы двинулись в путь. Серёга хотел порыбачить, а Индус сказал, что «пройдётся по местам». С собой у него всегда было старое дедовское ружьишко. День выдался ясным и жарким. Вёл нас Индус.

Возглавив нашу экспедицию, Индус вдруг преобразился. Он попросил меня включить камеру и, ничуть не смущаясь объектива, начал рассказывать о жизни в тайге. Выходило здорово — будто он всю жизнь только и делал, что снимал блоги. Я ликовал: будет что выложить на площадках. Украдкой поглядывал на Серёгу: тот с первой встречи категорически запретил снимать себя. Он тащился позади, храня полное молчание, чтобы даже звуком не выдать своего присутствия в кадре. Но при этом в кадре громче всех звучал именно он.

Перед выходом Индус напомнил нам несколько правил поведения в тайге. Одно из них — шуметь как можно громче. Нам предстояло идти по глухим, диким местам, где можно случайно столкнуться с медведем или лосем. И хоть ружьё у нас имелось, но если можно избежать встречи с диким зверем, то лучше её избежать. Поэтому мы должны были шумом предупреждать о своём приближении всех, кто мог встретиться на пути.

За шум отвечал Серёга. К лямке его рюкзака мы привязали жестяную кружку, и он ритмично лупил по ней алюминиевой ложкой. Звук получался звонким, гулким, он растекался эхом далеко вокруг.

Индус шёл впереди, показывая дорогу. Он успевал замечать на тропе множество важных мелочей и тут же рассказывать о них. Лучшего провожатого нам было не найти.

— Во, смотри! Ямы нарыты — это медведь рыл. Искал что‑то: может, шмелей, может, мышей. Видишь следы от когтей? Да… Медведю когти даны, чтобы добывать пропитание, а не чтобы на людей нападать.

Пройдя метров сто, он снова останавливался, вглядывался в размокшую тропу:

— Следы. Вот тут он шёл, видишь? Свежие. По ширине следа — года три медведю. — Он замерял пальцами отпечаток, мысленно прикидывал. — Да, пожалуй, даже четыре. Не пестун, постарше.

— А вон поляна, — продолжал он. — Там колба растёт. По‑вашему — черемша, по‑нашему — медвежий лук. Медведь её очень любит. Колбу ел когда‑нибудь? — Я отрицательно помотал головой. — Серёга, ты чего родственнику колбы не привезёшь? Они там в Москве без колбы пропадают...

- Вон какие пихты стоят - красота! - он обвел рукой деревья, в которых я ничего красивого не увидел: верхушки у них были густые, а нижние ветви - сплошь облезлые, грязные. - Вон кедры. Кедры рубить нельзя. Они воздух очищают. А еще считается, что кедры - это души наших предков, защитники рода. Кто кедр срубит, тому беда.

— Та‑ак… А вот это — взрослый медведь. Видишь, след съехал — на глине поскользнулся. Он тоже, как и мы, нет‑нет да и поскользнётся на своих мозолях. А это что? Та‑ак… Маленький след. Медвежонок. Значит, медведица с детёнышами где‑то рядом.

Тут он вдруг резко крикнул — так, что мы все вздрогнули:

— О‑о‑ох! Э‑э‑эх!

- Покрикивать надо периодически. Это я сообщаю, что мы рядом, чтобы она маленьких увела. Чтобы обошлось без всяких, этих....

Серёга внешне оставался спокойным, но алюминиевая ложка теперь лупила в жестяное дно кружки чаще и звонче.

— Э‑э‑эх, красота‑то какая! — радостно воскликнул Индус, подняв лицо к небу, и вдруг громко, хоть и неумело, затянул:

— Где же ты, моя воля вольная?! С кем же ты сейчас ласковый рассвет встречаешь? Ответь!

Эхо подхватило его песню и разнесло по всей округе.

РЕКА

Неожиданно лес закончился, и мы вышли к реке. Она была широкая, метров двадцать, но очень мелкая. Быстро неслись ее холодные прозрачные воды по перекатам, и было видно всё: каждый камушек, отполированный ее течением, каждую водоросль, бахромой трепещущую между камнями. Берег на котором стояли мы был пологий, каменистый, а противоположный - представлял собой обрыв, и на его вершине снова начиналась тайга.

Индус отделился от нас. Ловко, по-кошачьи, взобрался на вершину обрыва и скрылся в лесу. Мы же пошли вдоль течения, высматривая место для заброса.

Хорошо выйти из тайги на открытое место. Глазам приятно смотреть на простор. Даже дышать становится легче. Мы шли не спеша. Серёга искал заводь, а я просто шёл, впитывал в себя речной воздух, рассматривал суровую, но по-своему красивую сибирскую природу.

- Вот у вас в Москве дорогие широкие, проспекты, да? - говорил Серёга. - Многоэтажки везде понатыканы. А у нас смотри - не хуже. Река - наша таежная дорога, считай проспект. А кедры - это дома. Вооон, кедр - он махнул рукой на огромный кедр, растущий на другом берегу, - проспект имени Индуса, дом 38. На нём вроде шишки есть.

Мы полюбовались кедром, которому по словам Серёги было "лет двести, не меньше", и он ещё "Колчака застал" и пошли дальше. Река понемногу расширялась, и вскоре мы приметили хорошую заводь — до неё можно было легко добраться.

— И‑е‑е‑х! — забросил удочку Серёга.

— Эх! — забросил следом я.

Минут через двадцать моя леска натянулась. Серёга первым это заметил и тут же начал командовать:

— Тяни потихоньку… Подсекай… Тяни, тяни… Не дай ему, паскуде, уйти. Тащи, говорю!

Я вытянул на берег большую серебристую рыбу. Верхний плавник у неё был огромный, будто флаг, нижний — небольшой, светло‑оранжевый. Спинка отливала зеленоватым, а по бокам, словно веснушки на щеках, рассыпались тёмные пятнышки.

— Хорош! — кивнул Серёга. — Новичкам всегда везёт. И в карты, и на рыбалке.

Мы бросили рыбу на берег и снова взялись за удочки.

— И‑е‑е‑ех!

— Эх!

Часа через два на берегу лежало уже с десяток хариусов: четыре крупных, остальные — мелочёвка. Брали всё: запасов у нас не было.

Серёга предложил сходить на другой берег — поискать грибов. Сказал, что как раз пошли опята и, если повезёт, их можно набрать целую пропасть.

— Они колонией растут, — объяснял он. — На старых пнях, на сгнивших деревьях. Если наткнёшься на хорошее дерево, сразу ведро нарежешь.

Собрали рыбу в рюкзак, перешли по мелководью на тот берег, по каменным выступам поднялись к деревьям на вершине обрыва — и снова оказались в буреломе.

Я уже немного приноровился к местному ландшафту, идти по валежнику стало легче: понимал, куда ставить ногу, где лучше не лезть, как пробираться между молодыми деревцами и кустарником. Прошли мы совсем немного, как вдруг Серёга закричал:

— ОООтони мои родные! Семейка.

Он стоял у пня, сплошь покрытого мелкими желтоватыми «гвоздиками». Шляпки были прижаты к ножкам, а самые маленькие опята походили на жёлтые шарики. Серёга достал нож.

- Как раз на сковородочку, - радовался Серёга, - Ухи сварим и грибов пожарим. Вот и ужин.

ПОБЕГ

Срезанные грибы мы натолкали в рюкзак. Когда места в рюкзаке больше не осталось, мы решили вернуться к реке, подождать Индуса. Но не успели пройти и нескольких метров, как тайга будто нарочно распахнула перед нами одну из своих сокровищниц. Среди поваленных деревьев, гниющего валежника, обнаружился настоящий грибной рай: все деревья и даже земля были усыпаны опятами. Как будто этот кусочек леса поразила кожная болезнь - его сплошь обсыпало светло-жёлтым, пупырчатым.

Мы стояли в замешательстве. И брать некуда, и оставлять жалко. Серёга нашёл выход - собирать грибы в куртки.

Я снял ветровку, застегнул все молнии, стянул резинки, завязал рукава узлом . Получилось что-то вроде мешка.

И мы начали резать. Нож был один, поэтому Серёга резал, а я рвал руками. Мы разошлись по разные стороны этой "кладовой".

Я ползал на карачках, срывал только грибы средних размеров — большие и совсем мелкие не трогал. Во мне проснулся животный инстинкт добытчика, и я не видел ничего, кроме грибов. Когда заныли колени, я выпрямился и увидел такое, от чего сердце во мне остановилось, а волосы встали дыбом.

То, что происходило дальше, длилось считаные секунды, но от ужаса, который я пережил в тот момент, время словно застыло. То, что я видел, растянулось в целую вечность, и каждая подробность врезалась в память навсегда.

Прямо напротив меня, огромным тёмным пятном, стоял большой лохматый медведь. Он стоял на четырёх лапах, и от него несло чем‑то нехорошим — то ли псиной, то ли падалью. На шерсти застряли пихтовые иголки, сухие листья, труха, пыль. Но страшнее всего были его глаза: маленькие, чёрные, без зрачков. В них я увидел смерть — холодную, неотвратимую, мерзко пахнущую. Уговорить её было нельзя, принять — невозможно. Эти глаза казались окошками в мир мёртвых — и сами были мертвы.

На мгновение меня парализовало. Я застыл, глядя на зверя, будто под гипнозом. Медведь заворчал и фыркнул, резко выдохнув из ноздрей. Я начал медленно пятиться в сторону Серёги, который ещё не подозревал, какая опасность нависла над нами. Зверь рыкнул громче, не сводя с меня глаз. В висках стучало, сердце колотилось так, что, казалось, вот‑вот пробьёт грудную клетку. Дышать было нечем, меня трясло мелкой дрожью, но я продолжал пятиться шаг за шагом. Всё это казалось нереальным кошмаром.

Я видел всё как будто с двух ракурсов: своими глазами и словно со стороны — будто стоял за деревом и смотрел, как другой я корчится от ужаса, пытаясь уйти от неминуемой гибели.

Я продолжал пятиться. И тут под ногой хрустнуло, нога подвернулась, и я потерял равновесие. Полетел вверх тормашками, хватая воздух, издавая какие‑то звуки. Вдруг что‑то сильно дёрнуло меня за плечо — и я отлетел в кусты.

Это был Серёга. В руке он сжимал нож, которым минуту назад резал грибы. Лицо его перекосила ярость. Он что‑то закричал медведю. А я, задыхаясь, слабыми руками прикрывал лицо, будто хотел отгородиться от всего, что творилось вокруг. Потом перевернулся на живот и пополз через кусты. Когда кусты кончились, силы неожиданно вернулись. Я вскочил на ноги и побежал.

Я ЗАБЛУДИЛСЯ

Я мчался напролом, сминая кусты и тонкую молодую поросль. Ветки хлестали по лицу, оставляя царапины, но я этого не замечал. В голове стучала одна мысль: бежать как можно дальше. Я падал, поднимался, снова бежал, снова падал. Скатился в овраг, выбрался, раздирая землю руками, и замер. Вокруг безмолвно стояла тайга. Прижавшись спиной к огромному кедру, я застыл. Дыхание было тяжёлым. Я смотрел туда, откуда прибежал, и вдруг пришло чувство: я спасён, я жив. Я ушёл от зверя, обманул смерть.

Это не было счастьем или радостью — это было чувство избавления. Оно накрыло меня волной. Всё, что я видел там, растаяло, как страшный сон. Я проснулся, и я живой. Медленно сполз на землю, чувствуя шершавую кору кедра. Из глаз хлынули слёзы, я плакал навзрыд, размазывая их по грязному лицу. Потом затих и долго сидел так, в полной пустоте.

Постепенно до сознания доходило, что случилось. Серёга погиб, это казалось очевидным. А я выжил. В тот момент раскаяния в предательстве ещё не было — только радость, что судьба помиловала меня. Я буду жить, вернусь в Москву, всё станет как раньше.

Я медленно поднялся и побрёл вперёд. Куда идти — не знал. Возвращаться опасно, оставаться рядом с тем местом — тоже нельзя. Решил двигаться вперёд, стараясь запоминать, откуда пришёл, чтобы не потерять надежду выбраться.

Лес погрузился в космическое молчание. Валежник кончился, идти стало легче: земля была устлана толстым слоем рыжей хвои, нога ступала мягко и тихо.

Уверенности, что я не заблудился, не было. Надо скорее вернуться к реке. «Медведь уже ушёл, — рассуждал я. — Бояться нечего. Быстро пройду этот участок, выйду к реке, дождусь Индуса — он выведет».

Я развернулся и пошёл назад. Но овраг, который был для меня главным ориентиром, так и не появлялся. Лес становился глуше, молодых деревьев почти не осталось — меня окружали одни исполины. На их фоне я казался себе маленьким и чужим. Я понял, что заблудился. Стало страшно.

Сумерки медленно накрывали тайгу. Ещё немного — и будет совсем темно. С собой не было ничего: ни спичек, ни воды. Организовать хоть какой‑то безопасный ночлег не представлялось возможным. Я продолжал идти, потому что просто боялся остановиться. Остановиться — значит принять неизбежность ночёвки в лесу. Покориться этому у меня не хватало смелости, и я шагал вперёд. «Пусть темнота сама остановит меня», — подумал я.

Судьба снова сжалилась надо мной. Уже совсем стемнело, когда я заметил вдалеке, между деревьями, что‑то похожее на крышу. Не поверив своим глазам, я ускорил шаг и почти сразу вышел к небольшой избушке. И снова надежда затеплилась в моей душе.

Это была не шалаш из брёвен, как у Индуса, а обычная, хоть и очень маленькая, избушка. С трудом я открыл тяжёлую дверь и вошёл.

Половину комнаты занимали деревянные нары. У стены стояла печка‑буржуйка, сваренная из трубы большого диаметра. На ней лежали аккуратно сложенные сухие дрова. У противоположной стены стоял металлический короб, закрытый на крючок. Я заглянул внутрь — там оказалось всё необходимое для выживания: спички, соль, мешок с сухарями.

Я закрыл дверь, повалился на нары и отключился.

ВСТРЕЧА С ФЁДОРОМ

Очнулся я так же внезапно. Сколько времени? Где я? Может, медведь — это сон? Нет. Ужас снова накатил волной. Я вспомнил всё: мёртвые глаза медведя, бешеные глаза Серёги, нож в его руке, своё позорное бегство. Внутри боролись надежда и отчаяние.

«Я один в тайге, мне отсюда не выбраться. Погибну ещё более мучительной и гадкой смертью, чем от когтей зверя».

«Нет! Меня найдут!»

«Никто не станет искать. Серёга погиб, а Индус — таёжный отшельник. Он не пойдёт к людям за помощью. Ему проще считать нас погибшими, чем искать по этим диким местам».

«А с чего я взял, что Серёга погиб?»

«У него не было шансов».

«А если случилось чудо, и Серёга жив? Тогда меня будут искать. Серёга не бросит меня».

«Но я‑то его бросил. Никто не станет меня искать. Помнишь Фёдора? Его не искали. Сначала запишут пропавшим без вести, потом признают умершим».

«Да, я бросил Серёгу. Если бы мы были вдвоём, мы бы прогнали зверя».

«Не прогнали бы. Он бы нас двоих…»

«Но шансы были бы. Даже если бы он нас двоих... Ну и что! Всё равно я сейчас погибаю».

«Но ведь я не хотел умирать. И сейчас я жив. Вот и радуйся. Завтра утром, может, найду дорогу, выйду из леса, вернусь в Москву и забуду это как страшный сон».

«Не забуду. Я трус и предатель. Полз под кустами, пока медведь расправлялся с Серёгой, а потом радовался, что остался жив. Это не медведь убил Серёгу, это я его убил. И как мне теперь с этим жить?»

Внутри всё горело от стыда и боли. Я пытался оправдывать себя: «Я просто человек, слабый, не герой, я хотел жить, любой на моём месте поступил бы так же». Но перед глазами вставал Серёга: «А я разве жить не хотел? Я тоже обычный человек. Но я не сделал так».

Потом приходили другие оправдания: «Это тайга, дикое место, здесь всякое случается». Но внутренний обвинитель тут же разбивал их в прах: «При чём тут тайга? Тайга - всего лишь декорация. В ней я раскрылся какой есть, до конца, до донышка. Трус и предатель».

Если бы можно было всё вернуть… Конечно, я поступил бы иначе. Встал бы рядом с Серёгой, и мы бы отогнали зверя, и вышли из леса совсем другими людьми — чистыми и сильными. Но дело сделано. Уже ничего не исправить.

Слёзы душили меня. Было страшно умирать вот так - в одиночестве, в этой заброшенной избушке, на краю мира. Зачем я вообще поехал сюда? Это была плохая идея.

Понемногу силы покидали меня, истерика затихала. Я лежал и смотрел в кромешную темноту избы, такую же страшную и пустую, как глаза медведя. Мыслей больше не было. Казалось, я уже умер.

И вдруг в углу , за печкой, затеплился слабый свет, будто кто-то зажег маленькую церковную свечку. Он мерцал, грозя погаснуть, но снова разгорался. Я, не отрываясь, следил за ним. Страха не было.

Неожиданно я догадался:

— Фёдор, ты здесь?

— Здесь, — глухо откликнулся Фёдор.

— Я ничего тебе не принёс.

— Принёс, — мягко, по‑доброму ответил он. Внутри у меня вдруг потеплело, будто я встретил очень родного человека, который не станет корить меня за слабость, а просто пожалеет. Вся изба наполнилась запахом мёда.

— Фёдор, я погиб, — прошептал я.

— Нет, ты не погиб, — ответил он, и голос его набирал силу, отражаясь эхом от стен.

— Они не будут меня искать. Тебя же не искали…

— Да, не искали. Но они меня и не бросили.

После этих слов свет за печкой стал разгораться, и вот уже вся изба была залита слепящим белым светом. Смотреть было больно. Страх окончательно отступил, и слёзы — уже другие, не от ужаса — снова хлынули из глаз.

— Москвич! Москвич!

Сквозь яркий свет я не мог понять, откуда доносится голос. Постепенно приходя в себя, я сообразил: источник света — не угол за печкой. Кто‑то светит мне прямо в лицо обычным охотничьим фонариком. Инстинктивно прикрыл глаза рукой, пытаясь разглядеть того, кто стоял за этим светом.

— Москвич! Ты живой!

— Серёга!

Передо мной стоял Серёга — целый и невредимый. Я обнял его, как самого дорогого человека, и был по‑настоящему счастлив. Это был уже не сон.

— Ай, блин, осторожней! — только теперь я разглядел, что у Серёги перемотана рука. За ним стоял Индус, улыбаясь своим беззубым ртом. Между нами вертелся его пёс Тишка: радостно лаял, вскидывал лапы, будто тоже хотел нас обнять.

— Ну вот и хорошо, вот и зашибись, — торопливо говорил Индус. — Живой, и ладно. Нашёлся, и слава богу…

— Прости меня, Серёга! — я не знал, какими словами искупить вину перед другом.

— Ты чего? Я сам виноват. Это я тебя втянул. Это из‑за меня… Если бы грузовик не сломался… Я думал, мы тебя не найдём. Как бы я потом твоим в глаза смотрел?

— Ну ничего, ничего, — Индус закурил. — Скоро рассветёт, пойдём назад.

ДОМОЙ

… Позже, когда мы шли обратно (убежал я, оказывается, не так уж и далеко), Индус и Серёга рассказали, как было дело. Серёга действительно был на волоске от смерти, когда встал против медведя с одним ножом. Зверь не испугался ни дикого крика, ни лезвия. Резким выпадом он атаковал Серёгу, повалил наземь. Серёга на каком-то чутье схватил медведь за пасть и что было сил удерживал её, не давая зверю разорвать себе лицо и грудь. Другой рукой, в которой был нож, он начал остервенело бить медведя лезвием. Медведь рвал ему руку, но Серёга боли не чувствовал. Его охватила ярость. Перед ним был не медведь, а враг, которого надо было уничтожить даже ценой своей жизни. Он наносил удар за ударом.

Спасло Серёгу только то, что Индус со своим дедовским ружьишком был неподалеку и то, что ружьишко это стреляло исправно, а Индус был метким стрелком. Одним выстрелом в висок он пробил медведю череп.

Когда с медведем было покончено, они заметили, что меня нет и, перевязав Серёгины раны, отправились на поиски. Найти меня помог Тишка — тот самый пёс, с белой отметиной на морде. И моя куртка, которую я снял, чтобы сделать мешок для грибов: её запах, как навигатор, вёл собаку по моему следу.

Я пробыл в гостях у Серёги ещё неделю. Познакомился с его родителями, помог им выкопать картофель - его каждый год сажали в огромном количестве. Рука у Серёги хоть и заживала, но работать ею он ещё не мог, и каждый день ходил в местный травмпункт на перевязку и уколы. В тайге мы больше не бывали.

Серёгин грузовик привезли его товарищи. Они починили машину прямо на месте, и грузовик прибыл своим ходом. Но не порожняком, а доверху наполненным осиновыми чурками. Последние два дня моего пребывания в Пихтовске мы с Серёгиным отцом рубили дрова. А потом я улетел...

Но не в Москву. А в Калининград. У меня там осталось незавершенное дело.