Трилогия времен Исхода

Часть 1. Аксиома Шапиро

Однажды в начале 80-х кто-то из знакомых подарил нам с мужем магнитофонную запись концерта Жванецкого. Это было открытие. Мой муж с утра до вечера просиживал у магнитофона, заучивая услышанное наизусть.

За этим занятием его и застал мой друг детства Лева Голуб, забежавший к нам на огонек, чтобы в теплой дружеской компании распить очередную бутылку марочного коньяка, унесенную им исподтишка из отцовского бара.

- Послушай ты, гой, - сказал удивленный увиденным Лева, - что ты вообще можешь понимать в Жванецком? Чтобы хоть что-нибудь понимать в Жванецком, нужно всю жизнь прожить с моей бабушкой!..

Левину бабушку Дору Романовну или, как мы ее называли, бабу Дору, знал и уважал весь город - во-первых, как великолепного врача-педиатра, непревзойденного диагноста, во-вторых - как великолепный образчик истинно еврейской бабушки со всеми вытекающими последствиями. Здесь было все: энергичность, переходящая в суетливость; пунктуальность и настойчивость, переходящие во въедливость и диктаторство; постоянное желание настоять на своем, стремление осчастливить всех против их воли, нерушимое сознание собственной абсолютной правоты, умение артистически брюзжать по любому поводу и т. д., и т. п.

Помимо бабы Доры, семейство Голубей в то время составляли:

- дед Сима - труженик, образцово-показательный семьянин, добрейший человек;

- Левин отец, дядя Марик - человек замечательный и не стареющий, сочетающий в себе жизнерадостность и подвижность молодого кузнечика с любопытством и эрудицией юного натуралиста. К этому надо прибавить ошеломляющее легкомыслие, невероятную рассеянность, здоровый мужской эгоизм, постоянную готовность спорить со всеми и обо всем, а также очень глубоко запрятанную сентиментальность;

- Левина мама, тетя Люся Голуб, - представительница почти исчезнувшего в наши дни типа женщин. С легкой руки моего папы все знакомые называют тетю Люсю "Голубица" - за нежность, ангельскую кротость и бесконечное терпение;

- Левин младший брат Вова - темпераментная и радушная смесь всех старших в семье;

- и собственно мой друг детства Лева.

На протяжении 25 лет голубиное семейство проживало в тесной квартирке, больно стукаясь друг о друга искрящими биополями и страдая от равной невозможности жить как вместе, так и отдельно. Развязка наступила с перестройкой. Первым уехал Лева - в Америку. Через год Вова скоропалительно женился и увез в Израиль беременную жену. Дед Сима умер.

Начался массовый отъезд. Город пустел. Баба Дора пыталась удержать позиции на опустевшем плацдарме, но уже не с кем было ссориться, и не с кем мириться, и некому жаловаться. Бои приняли локальный характер, а это не придавало жизненной энергии. В один прекрасный день мы узнали, что 83-летняя баба Дора уезжает жить в Израиль, к Вове.

- Ну что ж, - говорил дядя Марик с натянутым оптимизмом. - Хотя бы напоследок поживет в человеческих условиях, поест фруктов, пообщается с родственниками, со знакомыми...

И баба Дора улетела на землю обетованную, где стала с присущей ей энергией осваивать новые территории. И тут неожиданно встретила активное сопротивление: Вовкина жена Ира не собиралась сдаваться без боя, она защищала свое гнездо. За полгода пребывания бабы Доры в Израиле отношения обострились до полной невозможности. Победила молодость. Баба Дора потерпела фиаско. Мало того, сидя под кондиционером, она простудила лицевой нерв. Побежденная и больная, баба Дора настойчиво запросилась домой. В этом вопросе они с Ирой пришли к консенсусу.

Чтобы не тратить время на оформление бюрократических формальностей, Вова, ничтоже сумняшеся, отправил бабушку обратно не по ее израильским документам, а по старым, литовским. В самолете бабе Доре стало совсем плохо. По прибытии добросердечные люди вынесли ее из самолета на себе, как раненого с поля боя. Пограничник, посмотрев на стонущую старушку с перекошенным лицом, решил, что видит ее последний раз в своей и ее жизни, и не сделал в литовском паспорте никаких отметок о прибытии...

...Всю долгую, пасмурную прибалтийскую зиму тетя Люся выхаживала бабу Дору, как птица птенца. Баба Дора обнимала ее, плакала и называла "Люсенька". Сумеречными вечерами пересказывались драматические подробности стычек с молодой невесткой. К весне Дора Романовна взбодрилась и пошла на поправку.

Как-то вечером к нам пришел взбудораженный и растрепанный дядя Марик. "Я должен с тобой посоветоваться", - сказал он моему мужу. (Я всегда говорила, что под сказанным дядей Мариком может подписаться мой муж - и наоборот.) Оказалось, что баба Дора в категорической форме требует немедленного возвращения на землю обетованную.

- Я не могу с ней спорить, - сказал дядя Марик тоном отчаявшегося человека.

- И я вас понимаю, - откликнулся мой муж тоном Жванецкого.

- Что же мне делать? - беспомощно развел руками дядя Марик. В каждой руке было по паспорту бабы Доры.

Действительно, ситуация складывалась забавная.

Согласно литовскому паспорту заслуженный доктор нашего города Дора Романовна уехала в гости в Израиль, погостила там, вылетела оттуда туманным осенним утром - и растворилась в пространстве.

Согласно израильскому паспорту баба Дора вообще никуда из Израиля не выезжала.

Возвращаться в Израиль по литовскому паспорту рискованно - и не только потому, что литовская сторона заинтересуется, каким, собственно, образом здесь материализовалась эта путешественница. Чтобы выехать в Израиль по литовскому паспорту, в те времена нужна была израильская виза. Израильская сторона при выдаче визы всегда может заглянуть в компьютер и с удивлением обнаружить, что виза гражданке не положена и не нужна, так как гражданка вполне своя, израильская. Это, в свою очередь, может повлечь длительные объяснения с властями.

По израильскому паспорту, на который виза не нужна, ехать тоже нельзя - тогда, опять-таки, придется долго объяснять, почему период абсорбции гражданка провела на альтернативной родине, не оповещая об этом соответствующие органы государства Израиль.

Мой муж ненадолго задумался. Через минуту он с видом Архимеда радостно выкрикнул:

- Эврика! Надо отправлять ее через третью страну, с которой и у нас, и у Израиля безвизовый режим!

Они с дядей Мариком развернули карту мира и стали судорожно ее изучать. Через полчаса метаний по карте они стукнулись лбами и посмотрели друг на друга - молча и озадаченно. Ближайшей подходящей страной была Австралия...

Тут я должна отвлечься и рассказать совсем другую историю, историю тети Маши.

Тетя Маша работала детской участковой медсестрой. Я не встречала другой женщины, к которой бы больше подходили слова "сестра милосердия". У тети Маши дар человеколюбия. С раннего утра до поздней ночи она бегала по участку, посещая больных, навещая выздоравливающих, сводя мамаш, у которых не было молока, с мамашами, которые молоком заливались, делая уколы, утешая, предупреждая... Если что-то "выбрасывали" в магазине - звонила или прибегала запыхавшаяся тетя Маша и тянула меня за собой, рассказывая, что заняла для меня очередь со вчерашнего дня.

Дочь тети Маши Эмма в ранней молодости была хороша собой и своенравна, как необъезженная скаковая лошадь. Тетя Маша активно решала стратегический вопрос: где взять для повзрослевшей дочери хорошего мальчика из приличной еврейской семьи. Проблема заключалась в том, что такому мальчику, как правило, нужна жена-нянька. А Эмма категорически не хотела быть нянькой. Многочисленные претенденты отметались в достаточно резкой форме.

Тут как раз началась новая волна отъездов, и воодушевленная тетя Маша засобиралась в Израиль, где, теоретически, в силу исторических причин, мужчины должны быть сильными и самостоятельными. Когда вещи были собраны, квартира практически продана, а билеты - куплены, Эмма привела домой курсанта, выпускника военного училища, и заявила, что выходит замуж и уезжает с мужем по распределению на "точку" в Казахстан. Это был удар.

Тетя Маша рыдала, Эмма была непреклонна и тверда в своем решении. Она не желала ехать с родителями. Тетя Маша хотела остаться - но оставаться было негде: ни квартиры, ни работы, и все пожитки - в контейнерах, по дороге в Израиль.

Несмотря на создавшуюся напряженную ситуацию и на то, что до отъезда тети Маши в Израиль оставалось недели две, а до отбытия Эммы с мужем на место предписания - и того меньше, свадьбу отметили как положено - в ресторане, пригласив всех знакомых. Первый тост произнесла ближайшая подруга тети Маши, женщина серьезная, с обостренным чувством ответственности момента.

- Эмма, - сказала она, обращаясь к новобрачной, - Эмма, ты стала несчастьем всей семьи!..

Так они и разъехались в разные стороны: тетя Маша - на историческую родину, а несчастье всей семьи - служить Советскому Союзу. Последнее, что успела тетя Маша перед отъездом - отправить вслед любимому до боли чаду один из приготовленных к отъезду контейнеров с мебелью.

На службе социалистическому Отечеству несчастье всей семьи проявило себя героически.

- Я женился не на той еврейке, - кричал мой муж каждый раз, когда Эмма проезжала через родной город, направляясь с места службы в Калининград, к свекрови, и обратно - то с семимесячным животом, то с двухмесячным ребенком, а то с двухлетним ребенком, семимесячным животом, тремя неподъемными чемоданами и огромным тортом для свекрови.

Через несколько лет мужа Эммы перевели служить в Калининградскую область. Тетя Маша приехала навестить любимую дочь и малолетних внуков. Встреча прошла на высшем уровне: дочь была благополучна и самостоятельна, свекровь - радушна, муж-лейтенант - заботлив, внуки - восхитительны.

Впечатление было омрачено только инцидентом на недавно установленной границе. Дело в том, что, стремясь посетить родные места, тетя Маша взяла билет на самолет до Вильнюса и обратно. От Вильнюса до Калининграда она ехала поездом. И не учла небольшую тонкость: в паспорте у нее была проставлена одна российская виза и ТОЛЬКО ОДНА литовская виза. Поэтому на обратном пути из Калининграда пограничники не захотели впускать тетю Машу в Литву (дело происходило в ночь с пятницы на субботу).

- Но как же? - возмущалась тетя Маша, - у меня же в воскресенье самолет улетает из Вильнюса!

- Ну и что? - отвечали невозмутимые парни в униформе. - У вас нет визы на въезд в Литву.

- Почему же? - недоумевала тетя Маша. - Вот же виза, в паспорте!

- Это одноразовая виза, - объясняли пограничники. - Вы ее использовали по дороге в Калининград. Вы не можете въехать по ней в Литву второй раз.

- Что же мне делать? - спросила огорошенная тетя Маша, - у меня же самолет!

Неунывающие парни преспокойно предложили ей сойти с поезда, вернуться в Калининград, дождаться там приемного дня в консульстве и получить визу. А то, что самолет улетит без нее - уж никак не их проблема. Парни не учли небольшую тонкость: с евреями не спорят. Эту аксиому я называю именем очаровательного юного нахала, от которого впервые ее услышала: "аксиома Гая-Евгения Шапиро".

Не знакомые с аксиомой Шапиро пограничники вступили в спор с разгоряченной от происходящей несуразицы тетей Машей. Поезд задержали. Начальник вызванного под утро подкрепления на втором часу прений утер со лба пот, прикрыл ладонью глаза и устало сказал: "Проезжайте. Но имейте ввиду: я вас не видел".

Таким образом в субботу у нас в квартире появилась измученная, но гордая победой тетя Маша. Весь день после бессонной ночи прошел в беготне по городу: нужно еще было с кем-то встретиться, купить гостинцев всем знакомым, выполнить чьи-то просьбы и поручения. В это время к нам домой потянулась бесконечная череда чьих-то дальних родственников и знакомых. Проведав о том, что в городе - гость из Израиля, все, кто мог, поспешили передать приветы родным и близким. Приветы, как правило, состояли из письма и коробки конфет. К тому моменту, что тетя Маша вернулась, посреди нашей квартиры громоздился курган из коробок с конфетами.

Мы разложили вещи, которые тетя Маша должна была взять с собой.

Свекровь Эммы, радушная русская женщина, ответственный работник консервной фабрики, на прощание вручила тете Маше целый рюкзак деликатесных рыбных консервов. Их, безусловно, стоило довезти до дома. Нельзя было не взять с собой несколько двухкилограммовых буханок черного ржаного хлеба - говорят, для евреев из Литвы это чуть ли не главный символ неисторической родины. По приезде, естественно, будут приходить знакомые, расспрашивать про родные края - как не поставить на стол литовскую национальную настойку и не нарезать ностальгическую копченую колбаску? И самое главное - старенькая мама тети Маши просила непременно привезти из Литвы свежей телятинки, вырезки из передней части, потому что в Израиле телятинка не та, не та...

Десять килограммов телятины и несколько говяжьих языков мы засунули в морозилку: тетя Маша решила, что за 4 часа полета мясо не разморозится. Банки с консервами и бутылки с напитками распихали по чемоданам между одеждой - чтобы не гремели и не вызывали подозрений у таможни. Колбасу заворачивали в трусы и чулки. Потом обложили все это конфетными "передачками". Чемоданы не хотели закрываться. Я сидела на крышках, изо всех сил трамбуя задницей коробки с конфетами ("Как же их оставить? Люди так надеялись, несли..."), а тетя Маша с трудом затягивала ремни.

Возможности тети Маши были строго ограничены правилами воздушных перевозок: на ее душу полагалось два багажных места общим весом до 40 кг и одна ручная кладь. У нас получался явный перебор как по весу, так и по ассортименту...

Вечером прибежал взбудораженный и растрепанный дядя Марик. "Я должен с тобой посоветоваться", - сказал он моему мужу.

Оказалось, что тетя Люся по неосторожности проговорилась бабе Доре о приезде тети Маши. Баба Дора пришла в возбуждение и ультимативно заявила, что вот с тетей Машей-то она и улетит в Израиль. Никаких возражений баба Дора слушать не хотела. "Машенька меня знает, - говорила она, - Машенька меня уважает, Машенька мне не откажет: мы с ней вместе работали в железнодорожной больнице".

- Я не могу с ней спорить, - сказал дядя Марик тоном отчаявшегося человека.

- Ну, знаешь ли, - начал было мой муж, - тут одну неизвестно как отправить: у нее с документами фигня и с багажом полный бардак, а ты еще свою бабку суешь...

Но его прервала перевозбудившаяся тетя Маша, сообразившая, что на двух человек положено вдвое больше багажа. Конечно, она возьмет бабу Дору! Тогда она сможет взять еще 20 килограммов чего-нибудь! И неважно, что документы не в порядке - как-нибудь уладим: с евреями не спорят! И неважно, что завтра самолет, а в кассах нет билетов - достанем: это же еврейский самолет!

Не знаю, кто как, а я в эту ночь не смогла уснуть. Рано утром тетя Маша побежала на рынок и принесла еще 20 кг телятины. Заморозить ее мы не успевали, да и негде было: вся морозилка и так была набита до отказа. Везти телятину в свежем виде тоже было рискованно - могла испортиться. И тогда тетя Маша вспомнила дедовский способ: мы мочили в уксусе полотенца и простыни, посыпали их чесноком и заворачивали мясо. Таким образом, за время пути оно должно было промариноваться. Тетя Маша даже не допускала мысли о том, что это гастрономическое изобретение могут реквизировать на таможне.

Когда к полудню мы прибыли в аэропорт, баба Дора сидела на скамеечке в зале ожидания. Дядя Марик и тетя Люся бегали по всему зданию в поисках какого-то Аркадия, который пообещал им билет. Потихоньку собиралась публика. Отъезжающие и провожающие образовали очередь у таможенного терминала. Баба Дора задремала, дядя Марик и тетя Люся не возвращались, у тети Маши от перенапряжения начался нервный тик: она непроизвольно дергала головой в сторону. Уже шла регистрация пассажиров, когда появился дядя Марик с билетом. Бабу Дору растормошили, подняли и поставили в очередь. Со сна она не очень понимала, что происходит, и дрожала мелкой старческой дрожью.

К моему удивлению, сумки с мясом чинно проплыли через прибор таможенного досмотра, не вызвав никаких подозрений. Зато коробки конфет на мониторе, видимо, приняли за иконы, поэтому потребовали открыть чемодан. Застежки с визгом отскочили, и тщательно утрамбованные "приветы" выскочили из чемодана, как пружинки из поломанной игрушки. Работники таможенной службы брезгливо посмотрели на помятые коробки и попросили закрыть чемодан. Тетя Маша одна не справлялась. Нервный тик усиливался. Мой муж рванулся на помощь, но его не пропустили. Очередь начинала роптать. Таможенники были вынуждены оказать тете Маше содействие: один сидел на крышке чемодана и трамбовал задницей содержимое, другой помогал затягивать ремни. На бабу Дору таможня вообще внимания не обратила: у нее не было НИКАКОГО багажа. Как только наши дамы прошли таможенный досмотр, дядя Марик начал нервно дергать моего мужа за полу пиджака. Он заявил, что дальше смотреть не на что и вообще надо ехать домой.

- Постой, постой, - возразил мой муж, - это же только таможня! Сейчас еще будет пограничный контроль, и вполне возможно, что тебе твою бабку выбросят обратно через турникет. Кто, интересно, ее будет подбирать, если ты уедешь?

Все дальнейшие события мы наблюдали через отделявшую нас от пограничной зоны звуконепроницаемую стеклянную стену. Тетя Маша подволокла совершенно растерявшуюся бабу Дору к пограничнику и протянула ему два паспорта - свой и один из паспортов бабы Доры. Вид у пограничника стал озабоченным. Он куда-то ушел и вернулся уже с напарником. Между ними и тетей Машей происходил неслышный нам диалог. Тетя Маша что-то объясняла, они пытались понять. Видимо, отчаявшись что-либо объяснить, тетя Маша протянула им третий паспорт. Вид у пограничников стал еще более озабоченным. Видимо, отчаявшись что-либо понять, они провели тетю Машу и бабу Дору в отдельный зал, а сами удалились посовещаться. Мы перебрались на второй этаж здания и наблюдали за происходящим сверху. Дядя Марик периодически дергал моего мужа за полу пиджака и просился уехать. На лбу у него проступил пот. Под нами в стеклянном аквариуме находились два божьих одуванчика: почтенная тетушка и престарелая бабушка. Одна рефлекторно дергала головой вбок, другая мелко тряслась. Пограничники вернулись. Теперь их уже было трое. Один пытался объясняться, двое других пытливо сравнивали нарушительниц всех возможных государственных границ с имеющимися документами. Дело принимало серьезный политический оборот. Двое стражей границы остались караулить пойманных с поличным шпионок израильской разведки, третий побежал за начальником смены. Страсти в аквариуме накалялись. Пограничная служба тщетно пыталась взять ситуацию под контроль. Судя по мимике и жестам, тетя Маша внушала начальнику смены, что они с бабой Дорой просто-напросто только что свалились с Луны, но попали не в то место - им надо было совсем не сюда, а в Тель-Авив. А здесь они вообще случайно, и слава Богу, что хоть самолеты отсюда на Израиль ходят. Трясущаяся баба Дора, наконец пришедшая в себя, тоже не молчала. Она, судя по всему, объясняла, что вообще не знает и не помнит, как здесь оказалась, потому что живет она в Израиле и очень хочет домой, и слезно просит ее отпустить, а то здесь ей холодно и плохо.

Самолет задержали. Начальник смены, видимо, не был ни ценителем сюра, ни любителем театра абсурда. Он был рядовым чиновником и привык действовать по инструкции. Даже с высоты второго этажа было видно, какого физического труда стоят ему движения мысли. Зрелище было редкое и увлекательное. Захваченный происходящим дядя Марик перестал дергать моего мужа за пиджак и проситься домой.

В результате продолжительной пантомимы начальник смены прикрыл глаза ладонью и после томительной паузы что-то произнес.

Тетю Машу и бабу Дору повели к самолету...

Несколько лет спустя мы снова оказались в аэропорту: провожали приезжавших из Израиля знакомых. Времени до регистрации оставалось достаточно много: уже были переданы все приветы и высказаны все пожелания, и народ скучал. Я решила развеселить публику и рассказала историю о том, как мы провожали в Израиль бабу Дору. Среди присутствующих было несколько завсегдатаев аэропорта, почти профессиональных встречателей-провожателей.

- Ну и что тут такого? - удивились они. - Вон, видишь, тетка вдоль очереди бегает, суетится? Она уже к нам подходила: везет с собой пол-теленка, у нее дикий перевес, теперь ищет, у кого меньше багажа, чтобы записать свои бебехи на других и не доплачивать за лишний вес. А вон видишь, старушка стоит у терминала? Ее здесь все знают - она летает каждый месяц челноком по советскому паспорту, выданному в 1968 году. Пограничники к ней не подходят: боятся связываться.

В это время мимо нас пробежал взволнованный мужчина, на ходу спрашивая у всех, не видел ли кто-нибудь Аркадия: ему срочно нужен был билет на самолет...

Часть 2. Пропажа

- Надо уезжать, - печально, но решительно заявила тетя Люся Голуб, вернувшись из Америки, где три месяца нянчила внуков..

Мой папа страшно расстроился. Он нервно бегал взад-вперед по квартире и донимал меня монологами.

- Куда они едут? Кому это нужно? Люсе? Если она окончательно признала себя бабушкой - пусть едет одна и нянькается в свое удовольствие! А что Марику там делать? Какой из него дедушка? Он еще вполне дееспособный мужик, на нем еще пахать можно! Черта с два он согласится посвятить остаток своей жизни внукам! Или, может быть, они рассчитывают там работать? Кем он там устроится? Доктором? А зохен вэй! Американская Ассоциация Врачей ждет- не дождется такого доктора! Они получат от него море удовольствия - не меньше, чем имела наша железнодорожная больничка, в которой у него было пять урологических коек в общем отделении для урологических и глазных больных! Как по-твоему, что общего между урологией и глазными болезнями, а?.. И что характерно – самым популярным лекарством в этом хероглазом отделении был фурацилин, и тот хронически отсутствовал, потому что доктор Голуб каждый раз забывал выписать его в аптеке! Надо начинать перевязку - а фурацилина нет! И заведующей аптекой тоже нет - она ушла на склад, на базу, к чертовой матери на все четыре стороны!.. Ах, эта рассеянность - так называемый признак интеллигентности!!! Одно счастье, что у этого доктора была золотая медсестра, которая ходила за ним по всей больнице и подбирала его очки, его фонендоскоп, его авторучку, его рецепты, его истории болезни... А однажды ему во время перевязки позвонили из клуба филателистов и сообщили, что прибыла новая партия марок! И этот доктор забыл про послеоперационного больного, которого оставил на перевязочном столе, положил телефонную трубку, сел в свой "Запорожец" и уехал в клуб! А медсестры не могли закончить перевязку, потому что они умели только капать капли в глаза, а катетер ставить не умели!.. Доктор!.. Пусть этот доктор попросит меня – я ему напишу рекомендательное письмо в Америку!..

Папа ненадолго замолкал, возмущенно собирался с силами и заходил на новый вираж:

- А может быть, Люся думает, что он там пиццу будет развозить? Гевалт! Дорожную полицию Сан-Франциско кондрашка хватит от такой доставки пиццы! Я знаю Голуба без малого сорок лет - так вот, я никогда не сяду в машину , если он будет за рулем! С меня хватило того раза, когда он на своем "Запорожце" проехал между тягачом панелевоза и его прицепом! Это не водитель – это ездюк! Это не манера езды – это образ мыслей! Ты помнишь наши поездки за город по выходным? Собиралась большая компания, 5-6 машин, все ехали как люди, только Голуб не мог ехать как все, у него, видишь ли, терпения не хватало – и тогда он начинал развлекаться: то висел у кого-нибудь на хвосте, то шел на обгон, уезжал далеко вперед, а потом возвращался - и так действовал на нервы всю дорогу!..

...Под эти крики души у меня перед глазами поплыли обрывки детских воспоминаний. Вспомнилось, как однажды дядя Марик отказался ехать со всеми: он возился в гараже со своим "Запорожцем" - у того было что-то не в порядке с тормозами. Ему пожелали творческих успехов и вся компания тронулась в путь. Примерно на полдороги нас догнал несущийся на всех парах "Запорожец". Дядя Марик махал рукой, смеялся и сигналил. Малолетние бандиты Лева и Вова с заднего сиденья корчили всем рожи и показывали языки. "Запорожец" пролетел мимо и скрылся за горизонтом. Все ехали дальше и ждали, когда же на встречной полосе покажется возвращающийся Голуб, но он не возвращался. Зато еще через некоторое время мы увидали картину, достойную кисти художника: голубиное семейство толкало заглохший "Запорожец" по направлению к бензоколонке. Как выяснилось, дяде Марику надоело копаться с тормозами, он плюнул на все и поехал догонять компанию, но затормозить, поравнявшись с нами, не смог - тормоза не работали. И ему пришлось катиться по шоссе до тех пор, пока не кончился бензин, благо, бензобак был почти пуст.

А в другой раз оргиназовали пикник. Заранее распределили, кто за что отвечает и кто что с собой берет. Дяде Марику поручили заправить сифоны (мы тогда жили в эпоху социалистического изобилия и газировка лилась ручьем из сифонов и уличных автоматов). Так вот, в жаркий полдень мы приехали в лес, расположились, пообедали, мужчины сделали по сто грамм. Кто-то вспомнил про газировку и всем сразу страшно захотелось пить. - Марик, - обратились к Голубу, - а где сифоны? - Дома, - отозвался он. - Тебя же просили заправить их и взять с собой! - возмутился кто-то. - А мне не нужно, - спокойно сообщил дядя Марик. - А остальным? - ехидно поинтересовался мой папа. - А об остальных я не подумал, - последовал совершенно искренний ответ. Фраза "мне не нужно, а об остальных я не подумал" вошла в анналы. Голуба поддразнивали этой фразой долгие годы (справедливости ради должна отметить, что он не обижался). Это были замечательные времена и замечательные люди, и мы тогда еще никого не провожали - ни в дальний путь, ни в последний...

Дядя Марик и тетя Люся - вот было все, что к осени 1998 года осталось от некогда большой, шумной, веселой компании. С их отъездом обрывалась последняя ниточка, связывавшая меня с детством.

Мой папа, для которого отъезд Голубей был, мягко говоря, как серпом по душе, пытался вести с дядей Мариком партизанскую диверсионно-подрывную работу. Папа внушал ему, что внуков хорошо любить по переписке, по фотографиям, по телефону, по видеозаписям в конце концов, – но вот посвящать им свою жизнь было бы большой ошибкой, потому что все равно этого никто и никогда не оценит (при этом папа бросал укоризненный взгляд на моих детей). А в те моменты, когда тетя Люся его не слышала, добавлял: "Не вздумай идти на поводу у Люськи! Ей приспичило тютькаться с внуками - пускай едет и тютькается. А ты и здесь отлично проживешь - насыщенной жизнью настоящего мужчины!" Дядя Марик добродушно отмахивался, но было очевидно, что он действительно не готов к крутому повороту биографии.

Прошло несколько месяцев. Тетю Люсю из Америки поторапливали - внуки нуждались в ее неусыпном внимании. А дядя Марик медлил в нерешительности. И тетя Люся улетела в Америку одна, оставив его на попечение немногочисленных оставшихся знакомых и взяв с него честное слово, что он уедет вдогонку, как только уладит все свои дела.

Дел, которые надо было улаживать, оказалось невероятно много. Их хватило на два года. Сначала дядя Марик решил достроить дачу. Потом он внезапно решил продать дачу и перестроить квартиру, чтобы сдать ее внаем - и развалил квартиру до основания. Тем временем железнодорожная больница доживала свои последние дни, и Голуб решил дождаться ее ликвидации и получить выходное пособие. Ко всеобщему возмущению, последних работников больницы решили уволить без выходного пособия, и они обратились в суд. Приходилось дожидаться результатов суда. В это время дядю Марика пригласили дежурить в больнице Красного Креста - и он с радостью согласился. Досуг он проводил разнообразно: каждую пятницу ездил за город, в баню, в обозримой перспективе собирался поехать на пару месяцев к Вовке в Израиль и провернуть там какой-то сногсшибательный коммерческий проект, а кроме того, один знакомый подбивал его съездить в Германию и пригнать оттуда пару машин на продажу - и дядя Марик почти согласился, несмотря на то, что мой папа пугал его международным рэкетом, мафией, Интерполом и концом света в одной отдельно взятой Германии. Одним словом, он вел ту самую насыщенную жизнь настоящего мужчины, которую ему и пророчил мой папа. У нас он появлялся практически каждый день, и мы тихо радовались, что удалось хоть ненамного отсрочить расставание.

Шел первый год голубиной независимости. Летним вечером в пятницу из Америки позвонила тетя Люся. - Я уже несколько дней не могу дозвониться домой. Может, Марик у вас? - обеспокоенно спросила она. Дяди Марика у нас не было. Мало того, он не появлялся уже около недели. Я выразила предположение, что он на даче или, как обычно по пятницам, уехал в баню. - Может быть, - сказала тетя Люся упавшим голосом. - Или в Ригу поехал, к израильскому консулу, за визой... - и тетя Люся еще что-то добавила уже совсем в миноре, но я не очень поняла, что именно - что-то про ногти. Я уверила тетю Люсю, что непременно разыщу дядю Марика и тут же перезвонила ему. Телефон не отвечал. Я пыталась дозвониться позже, но все так же безрезультатно. Не отозвался он и в субботу - ни утром, ни днем, ни вечером. - Где-то развлекается, - ворчал папа, - а об остальных, как всегда, не подумал. Люська в Америке, небось, уже с ума сходит.

В воскресенье утром мы вдруг сообразили, что у Голуба может быть просто неисправен телефон, и папа решил сходить к нему. Очень скоро он вернулся и сообщил, что по домофону тоже никто не отвечает, хотя балконная дверь открыта нараспашку. По идее, открытая балконная дверь должна была свидетельствовать о том, что дядя Марик покинул квартиру ненадолго.

Когда в понедельник, по дороге на работу, я подошла к дому Голубей, балконная дверь была все еще открыта. На сигналы домофона никто не отзывался. Потоптавшись у закрытого подъезда, я было решилась уйти, но чувство долга перед тетей Люсей взяло верх. Я начала нажимать все кнопки домофона подряд и кто-то из соседей впустил меня. Поднявшись на третий этаж, я сначала позвонила, потом постучала в дверь. В квартире не было слышно ни звука, хотя, если бы даже там кто-то шумел, я бы все равно не услышала - дверь была двойная, сейфовая. Постояв в нерешительности у закрытой двери, я вырвала из блокнота листок, написала дяде Марику записку с просьбой позвонить, как только он появится, засунула записку за ручку двери и ушла.

Вечером того же дня из Израиля позвонил Вова и спросил, не нашелся ли его папа. Услышав отрицательный ответ, Вова несколько расстроился. Меня это насторожило, поэтому утром следующего дня я снова пошла на розыски. Все было так же, как и в прошлый раз: открытый балкон, безответные звонки в домофон, тишина за сейфовой дверью, никем не тронутая записка... Делать было нечего - приходилось принимать более решительные меры. Я позвонила в квартиру соседей. Открыл незнакомый усатый дяденька с хитрыми глазками. Он изобразил легкое удивление и по-литовски поинтересовался, что мне нужно. Путаясь от смущения в предлогах и падежных окончаниях, я начала на ломаном литовском языке объяснять, что ищу живущего напротив доктора Голуба, который куда-то пропал, не поставив меня в известность. Усатый дяденька изобразил игривую заинтересованность. Я смутилась еще больше и стала объяснять, что веду розыски не корысти ради, а токмо волею пославшей меня жены доктора Голуба. Дяденька расплылся в хищной улыбке и сказал, что вселился недавно и с соседом напротив не знаком, но, может быть, жена знает больше. Дальше все произошло с головокружительной быстротой. Не успела я ахнуть, как он цепко схватил меня за руку и втащил в квартиру. От испуга у меня потемнело в глазах. Все дальнейшее помню словно в тумане. Дяденька протащил меня по коридору, втолкнул в спальню и подтолкнул к двуспальной кровати. От страха я зажмурилась...

Прошло несколько секунд - на меня никто не покушался. Я приоткрыла глаза и с удивлением увидала в кровати изрядно потрепанную жизнью матрону, которая только что проснулась и вопросительно смотрела на меня. "Парадная спальня царицы Екатерины," - пронеслось у меня в голове. Только сознание долга перед тетей Люсей помогло мне абстрагироваться от нештатности создавшейся ситуации. Я сделала глубокий вдох и сдавленным голосом принялась лепетать про доктора Голуба, который не поставил меня в известность, про волю его жены и т. д. по тексту. Матрона снисходительно оглядела меня с головы до ног. Да, она знала, что в квартире напротив живет доктор, но видела его всего несколько раз. А волноваться не надо, потому что если доктора нет дома - значит, он просто куда-то уехал. Я, заикаясь, поблагодарила супругов за информацию, попросила их, чтобы при встрече передали доктору, что он не должен уезжать без предупреждения, потому что за него все волнуются, и быстро-быстро попятилась к выходу из странной квартиры. Этот визит совершенно вывел меня из состояния душевного равновесия. Работать в этот день я уже не могла. Мысли о том, что делать и где искать дядю Марика дальше, угнетали - и я пошла поделиться ими с Витей, единственным оставшимся в городе другом моей ранней юности. Витя отнесся к моей проблеме безответственно, я бы даже сказала, ёрнически.

"Опыт человечества, - заявил он мне с хитрой улыбкой, - свидетельствует о том, что если мужчина потерялся, то лучше его не разыскивать, пока сам не найдется." И для убедительности Витя рассказал мне пару пикантных историй из жизни своих знакомых. - Мой тебе совет: не ищи, а то найдешь - и сама не рада будешь, - подытожил он.

- А что же я скажу тете Люсе, если она опять позвонит? - растерянно спросила я. - Скажешь ей, что в постели соседки дядя Марик не обнаружен, - посоветовал жизнерадостный Витя и дал понять, что аудиенция окончена. Когда я вернулась с работы, дома царила нервозность. Мой папа, будучи человеком долга и находясь в неведении относительно местонахождения Голуба, а также в ожидании очередного звонка тети Люси, успел изрядно себя накрутить. Он каждые пятнадцать минут подбегал к телефону и звонил дяде Марику. Вечером, когда я ложилась спать, он сидел на кухне и с упорством дятла набирал номер Голубей, что-то негромко рассказывая самому себе о легкомыслии, разгильдяйстве и безответственности. Под это матерное бормотание я уснула.

Проснулась я еще затемно. На кухне горел свет. Папа сидел у телефона. Он посмотрел на меня глазами обезумевшего таракана и, обращаясь в пространство, сказал: "Я знаю. Марик продал дачу, к нему пришли домой, дали по голове и забрали деньги. Балкон оставили открытым, чтобы выветривался запах. Надо вызывать полицию и ломать дверь".

Мне стало жутко. Я разбудила мужа и, холодея от ужаса, поделилась с ним папиной догадкой. Мой муж, опухший и помятый спросонья, сказал, что не надо поднимать хипиж и устраивать панику, и заявил, что лично во всем разберется, если мы дадим ему хотя бы час поспать. Несколько успокоенная таким обещанием, я ушла на работу. Часа в три мне позвонили дети и сообщили, что из Израиля снова звонил Вова, спрашивал, где дядя Марик и сказал, что вечером позвонит еще раз. А дедушка пьет валокордин и собирается идти в полицию. Я поняла, что если не найду дядю Марика сейчас и сегодня, домой мне лучше не возвращаться. Я вызвала мужа с работы и мы поехали на голубиную дачу.

Ни дяди Марика, ни каких-либо следов его пребывания на даче не оказалось. Мой муж, еще недавно призывавший нас с папой к спокойствию, явно нервничал. Папина догадка начала принимать угрожающе реальные очертания. В полном унынии я прохаживалась вдоль живой изгороди, разделявшей садовые участки. Внезапно меня окликнули по имени. Я обернулась. На дорожке возле своего домика стояла соседка Голубей, тетя Неля.

- Марика ищете? Он тут давно не появлялся! – приветливо сообщила она. - А когда вы видели его в последний раз? – спросил мой муж тоном полицейского дознавателя. - На прошлой неделе, в городе, - охотно сообщила соседка. – Он еще говорил, что собирается ложиться в больницу. И тут на меня нашло озарение. Я вдруг поняла, что говорила тетя Люся. Ногти! Он собирался удалять ногти! Видимо, сказались побочные эффекты от частого посещения бани! - А он не говорил, в какую больницу он ложится? – спросила я, стараясь выглядеть спокойной. - Наверное, в свою, - сказала тетя Неля как нечто само собой разумеющееся.

Мы с мужем хором выкрикнули «спасибо» и бросились к машине. В больницу мы приехали в ранних сумерках. В приемном покое скучала полная пожилая медсестра. Перебивая друг друга, мы стали спрашивать у нее, как найти доктора Голуба. - Ищите ветра в поле, - флегматично отозвалась она. – Он уже две недели как в отпуске. Может быть, к сыну в Израиль уехал. - Не может быть, - заявил мой муж. – Если мы его не провожали, значит, он не уехал. - Извините, пожалуйста, - вмешалась я, - понимаете, мы его разыскиваем уже неделю. Он куда-то исчез, никого не предупредив. Жена звонит из Америки, сын из Израиля - все волнуются… Нам сказали, что он лежит у вас в больнице. - Кто сказал? - Его соседка по даче. - А по какому это поводу он должен у нас лежать? Делать было нечего, и я пошла ва-банк: - Он собирался удалять ногти. - Зачем? – заинтересовалась медсестра и от любопытства даже приподняла со стула внушительных размеров седалище. - Так ему захотелось, - довольно резко ответил за меня муж, давая понять, что дальнейшие расспросы нежелательны. Но медсестра не поняла его. - Это почему же? – продолжала она допрос с нарастающим интересом. - Потому что в бане парился без ластов, - отрезал мой муж. Наша собеседница поняла, что ей нахамили, обиженно поджала губы и решила отыграться. Она подняла трубку аппарата внутренней связи и возмущенно закричала в нее: - Доктор, тут пришли какие-то, работать мешают!..

«Сейчас нас отсюда попрут, - подумала я с досадой, - а вечером будет звонить Вовка. Что я ему скажу?»

В это время в приемный покой вошел вызванный медсестрой дежурный врач – массивный мужчина в помятом халате, с рыжеватой бородой и выражением безнадежной усталости на лице.

- Карл! – обрадованно крикнула я и рванулась к нему. Вообще-то «Карл» было школьным прозвищем. В миру Карла звали Юрой, а теперь, наверное, ему по возрасту и должности полагалось отчество, но мне уже было не до этикета.

На радостях я выложила Карлу все: как позвонила тетя Люся, а потом еще два раза – Вова, как мы искали, звонили, ходили, ездили, услышали, догадались и в результате явились в больницу, а теперь просим предъявить нам Голуба, чтобы удостовериться, что он цел и невредим и сообщить об этом его семейству. Внимательно выслушав меня, Карл сказал: - Слушай, а почему бы тебе не предположить, что он и вправду поехал в Ригу за израильской визой? - И оставил открытый балкон? – напористо возразила я. - А ты что, плохо Голуба знаешь? – парировал Карл. - Израильский консул принимает по средам, - назидательным тоном сообщила я Карлу. – Тетя Люся звонила в пятницу. А сегодня уже опять среда. - Правильно, - сказал Карл, причем мне не очень понравился его тон: таким тоном разговаривают психиатры со своими больными, - правильно, он приехал в Ригу в прошлую среду, не попал на прием и остался в Риге еще на неделю, до следующего приемного дня. А завтра он оттуда вернется – живой и невредимый. - А где ему жить в Риге целую неделю? – не унималась я. - В гостинице, - продолжал импровизировать Карл. - На какие это филки? – поинтересовалась я. Карл уселся за стол регистратора, подпер голову рукой и посмотрел на меня с выражением неизбывной тоски. - А что, ты и финансовые дела Голуба контролируешь? Бедный Голуб!..

Тут я психанула и перешла в наступление. Я сообщила Карлу, что все это совсем не смешно, что я уже пять дней не могу ни жить, ни спать, ни работать – я даже не могу идти домой, пока не разыщу Голуба, потому что опять будут звонить Вова и тетя Люся, а я не смогу им ничего сказать. Поэтому я потребовала, чтобы Карл сейчас же прекратил морочить мне голову и немедленно сказал, где искать дядю Марика. Карл сдался.

- Нету у нас Голуба, - сказал он, - и быть не может. Кроме него, всех хирургов поувольняли, так что у нас в больнице такую операцию мог бы сделать только он сам себе. - Но ведь соседка сказала, что он ложится в СВОЮ больницу, - снова начала я и вдруг сообразила: в последнее время дядя Марик дежурил по ночам в больнице Красного Креста. Может быть, это ее он подразумевал под «своей» больницей? Я поделилась этими соображениями с Карлом. - Вряд ли, - меланхолично сказал Карл. – Вообще-то такие вещи делают в кожном. - Где? – не поняла я. - В кожно-венерологическом диспансере, - уточнил Карл.

Из железнодорожной больницы мы вышли уже в темноте. К тому моменту, что мы приехали домой, мой папа успел окончательно доконать себя страшными догадками. От полученной запредельной дозы адреналина у него поднялось давление и начались выпадения пульса. Он лежал на диване, стонал и не входил в общение. Твердо помня слова тети Нели о том, что Голуб лег в СВОЮ больницу, я с порога бросилась к телефону и позвонила в приемный покой больницы Красного Креста. Мне разыскали дежурного врача и я, витиевато извиняясь, поинтересовалась, не лежит ли в их больнице доктор Голуб, который обычно у них же дежурит. У меня спросили, с каким диагнозом он может лежать – я была вынуждена ответить. Голос у меня, видимо, был отчаянный, потому что дежурный врач, полистав книгу регистрации и не найдя в ней дядю Марика, спросил, не подойдет ли мне Мария Голуб. Я решила, что в приемном могли ошибиться или неразборчиво написать – и запросила координаты Марии Голуб. Мария Голуб лежала в акушерском отделении с угрожающим выкидышем...

Оставался только кожно-венерологический диспансер. Я позвонила в приемное отделение - никто не отзывался. Тогда я по справочнику набрала кабинет врачей и очень мило перебеседовала с не пожелавшей представиться дамой, которая строго заявила мне, что диспансер врачует конфиденциально, то есть не сообщает никому никаких сведений о своих пациентах. Совершенно обессилевшая и потерянная, я сидела на кухне, тупо глядя на телефонный аппарат. И тут раздался звонок. Какова же была моя радость, когда я услышала в трубке голос дяди Марика! Не отвечая на мои сумбурные возгласы, он попросил позвать к телефону моего мужа - и сообщил, что действительно находится в кожвендиспансере и просит его оттуда забрать на следующий день, потому что после удаления ногтей еще не может нормально ходить. Услышав мои радостные восклицания, в кухню, держась за сердце, ворвался папа с криком "Где он?!!". Я популярно объяснила, где именно. И тут на папином измученном лице расцвела нежная счастливая улыбка. - Надо же, - восторженно произнес он, - допрыгался-таки на старости лет!..

А еще через полчаса позвонил Вова. - Вовка, - выдохнула я на пике эмоций, - Так твою папину маму! - и подробно рассказала Вовке о проведенных розысках. Вовка выслушал меня очень внимательно. Когда я, наконец, умолкла, он переспросил: - Так я не понял, ГДЕ вы его нашли? - Где-где!!! Я же тебе объясняю - в вендиспансере! Вовка помолчал а потом осторожно спросил: - Что, серьезно, что ли? Я не успела ответить - папа выхватил у меня трубку. - Вова! - истошно закричал он в эфир, словно дрейфующий на льдине полярник, пытающийся по рации связаться с Центром. - Вова, ты знаешь такое английское слово "тьюзди"? Так вот, Вова, твой папа - тьюздабол! От него можно отьюздинеть! Купите ему мобильный телефон, вживите ему радиодатчик и следите за его перемещениями сами, потому что я - старый больной человек, и у меня уже нет ни сил, ни здоровья за него переживать! И передай своей маме... - тут мой папа запнулся, - нет, Вова, ничего не передавай своей маме. Я тебя прошу, не звони ей сегодня и не говори, что этот "подарок" нашелся. Я хочу ей сам это сообщить!

Вовка, посмеиваясь, дал честное благородное слово, что не будет звонить в Америку и сообщать о находке.

На следующий день в Сан-Франциско Лева Голуб открыл ящик электронной почты и поперхнулся. На экране красовалось лаконичное сообщение: "Все в порядке. Папа в вендиспансере." Первым делом Лева всучил тете Люсе своих детей и отправил ее гулять, после чего сразу же позвонил нам и страшным шепотом спросил, что случилось. Папа, который дежурил у телефона в ожидании этого звонка, собрался с духом и выдал Леве все, что накопилось у него на душе за последнюю неделю. - Лева, - кричал он, - я не понимаю твою маму! Как она могла бросить этого разбойника на произвол судьбы? Тридцать пять лет неукоснительно его пасла – и вдруг на тебе: оставила одного в самом расцвете сил!.. Так вот, Лева, передай своей маме, что за время ее отсутствия твой папа помолодел на тридцать лет и регулярно ходит по курвам!.. Что ты говоришь? Чего ты не понял? Повторяю: передай маме, что папа тут не останавливаясь ходит по курвам! Ты слышишь меня? По курвам! По б…дям!.. Или ты думаешь, что он эту дрянь на кошках подцепил?!. И скажи маме, чтобы прекращала играть с твоими детьми в прятки и срочно приезжала сюда восстанавливать статус-кво! Потому что еще не то будет, это я тебе говорю!!! Левка, захлебываясь от смеха, пообещал передать все дословно. Папа положил телефонную трубку и с довольным видом человека, честно исполнившего свой гражданский долг, сказал: - Или я ничего не понимаю, или Люся будет здесь первым же рейсом!

Лева, видимо, не сдержал данного папе обещания, потому что тетя Люся так и не вернулась. Зато дяде Марику тезисы папиных выступлений донесли в наилучшем виде - это было ясно по выражению его лица, когда еще через несколько дней он пришел к нам. Папа на радостях достал из старых, еще дореволюционных, запасов бутылку коньяка и поставил ее на стол.

- Ты знаешь о чем я больше всего жалею? - вкрадчиво спросил он у дяди Марика, откупоривая коньяк. - О чем? - О том, что не вызвал полицию и не выломал тебе дверь! - С каким удовольствием я набил бы тебе морду, - мечтательно вздохнул дядя Марик, - С каким удовольствием я набил бы тебе морду, если бы знал, что тебя это хоть чему-нибудь научит... Да ладно уж, что с тебя возьмешь! Черт с тобой - наливай!..

Часть 3. Письмо в Израиль

Юлька, здравствуй, дорогая! Получила от тебя весточку по Е-mail-у, ответила, не дождалась отклика и написала Нёме. Нёма сообщил, что у вас все более-менее, что вы работаете, а в качестве отдыха и развлечения ездите к Вове Голубёнку помогать возводить курортно-оздоровительный комплекс из 4 домиков и бани. О том, кого же родил Голубёнок - сына или дочку - ни слова. Правда, я связалась с Лёвой по тому же Е-mail-у, и он написал мне буквально следующее: «As far as I know, I have a niece». Но мы тут все более склонны доверять сведениям, полученным от тебя, что вполне резонно в свете всех предшествующих событий. Что касается отъезда дяди Марика, то постараюсь рассказать все последовательно, подробно и не уклоняясь от истины.Итак, после того, как ты уехала, я продолжала безуспешно вызывать из памяти Лёвы Голуба картинки далекого детства. Лёва оставался раздраженно-безучастным. Видимо, с высоты его американской жизни далекое детство выглядело не вполне респектабельно. Чем безучастнее и раздраженнее был Лева, тем настойчивее становилась я. Витя Вайткявичюс тихо поинтересовался, зачем я так упорно третирую Леву. - Ты что? - удивилась я, - Я его не третирую. Я в нем чувства добрые пытаюсь лирой пробуждать! - Лучше бы ты ему этой своей лирой по голове дала и успокоилась, - хмыкнул Витя. - Ты мне напоминаешь райкинского персонажа, который с криком «сейчас ты у меня вспомнишь детство золотое» наливал другому персонажу в штаны воду из чайника. Но меня было не остановить, как не остановить бегущего бизона ...

На следующий день после твоего отъезда мы поехали на кладбище. Лёва был с большого бодуна, а оттого расслаблен и незлобив, т. е. не изображал из себя ошпаренного кота, как это было во все предыдущие дни (я вспомнила, что вот так же шерсть вставала дыбом и искры летели из глаз у моего сиамского кота Лёлика при виде Лёвы и Вовы в их молодые годы). Лёва меланхолически щипал травку на могиле бабы Доры. В радиусе пяти-шести метров стоял сивушный запах перегара. Дядя Марик и Витя Вайткявичюс обсуждали мелкие вопросы голубиного евроремонта. Витя рассказывал, что тоже вел какие-то ремонтные работы и не довел их до конца, и что Света периодически ему это напоминает. Тут я встрепенулась и спросила у расслабленного и незлобивого Лёвы, помнит ли он, как в своей прошлой (то есть здешней) жизни говорил Свете: «А давай я тебя поцелую, а ты мне за это рубль дашь». Хорошо, что Лёва был под анестезией, поэтому дернулся он вяло и не в мою сторону. Папа решил выручить меня и перевести разговор на другую тему.

- Послушай, Голуб, - сказал он задумчиво, - на фига тебе сдалась эта Америка? По-моему тебе и тут неплохо, да и мне вместе с тобой. Я себе представлял, что мы с тобой всю жизнь на одной улице, а потом - на одной аллее ... Так может, правда, не уезжай? - Ну и что мы с тобой тут будем делать? - скептически поинтересовался дядя Марик. - Создадим голубую семью? Лёва закурил, расслабленно улыбнулся и сказал: - Ну, тогда вас обоих точно примут в Сан-Франциско. - А что? - обрадовался папа, - Голуб у нас еще молодой, он пойдет в бой-френды, а я уж так и быть - подамся в беби-ситтеры.

Так, переговариваясь, мы подошли к маминой могиле и молча постояли над ней несколько минут. Что тут было сказать? Напомнить Лёве его невзначай брошенную фразу, которую мама почему-то несколько раз вспоминала в последний год? (Мама вязала и Лёвка сказал, глядя на нее: «Вот так я и запомню Вас навсегда - со спицами в руках»). Мне показалось, что Лёве это ни к чему.

Потом мы поехали на воинское кладбище, к Галине Леоновне. Лёва покорно начал щипать травку и там. Дядя Марик, который в общем-то, конечно же, нервничал, не помню уже по какому поводу сказал Лёвке что-то резкое. Я патетически продекламировала: «А ну, поворотись-ка, сынку! Экий ты смешной стал какой!» Расслабленный Лёва посмотрел на меня с незлобивым упреком. У моего папы сработали ассоциативные связи и он обрадованно (но почему-то обращаясь ко мне) процитировал: «Чем я тебя породил, тем я тебя и убью». И тут Лёва впервые от души рассмеялся - заразительно и безостановочно, как в детстве. Он сидел на земле и, давясь от хохота, убедительно просил папу сообщить заранее, когда он соберется проделывать этот номер. «Черт с ними, с деньгами на билет, - заходился со смеху Лёва, - но я хочу это видеть!» Когда мы уже усаживались по машинам, папа вежливо спросил у Лёвы, зайдет ли он попрощаться. Тут Лёва снова сделал стойку ошпаренного кота и выразительно посмотрел на папу, что должно было означать: «Ну, это уже слишком».

Весь остаток дня и следующий день дядя Марик провел у нас. Лёва тоже где-то отмечался (сепаратно), а моя подруга Кацуля показывала Лёвиной Оле достопримечательности города Вильнюса. Провожать Лёву в аэропорт еще через день я не поехала, чтобы излишне не расстраиваться и не травмировать Лёву перед перелетом, но убедительно попросила Кацулю, чтобы та прижала его к своей груди от моего имени и помахала ему чем-нибудь на прощание (неважно, чем)...

А потом начались сборы дяди Марика в дорогу. Перед отъездом он должен был сделать массу разных дел: отправить вещи, привести в порядок и сдать квартиру, уладить кучу формальностей с дачей, которую успел продать, но не успел зарегистрировать как узаконенную постройку, урегулировать свои правовые отношения с Железнодорожной больницей и т. д., и т. п. Мой папа, болея за дядю Марика всей душой, решил помочь ему в сборах, научно организовывая его труд. Каждое утро, часов около семи утра, он звонил дяде Марику и интересовался, чем тот занимается. Ответ был неизменен: дядя Марик перечитывал всю свою библиотеку с целью отделить зерна от плевел (то бишь те книги, которые он отправит, от тех, которые оставит). Этим он безотрывно занимался все оставшиеся до отъезда полтора месяца.

- Голуб, - кричал папа в телефонную трубку, - кончай хернёй маяться! Отправляй все, почитаешь там, на досуге. Ты же ничего не успеешь! - Успею, - упрямо отвечал Голуб и продолжал читать.

Периодически папа давал ему полезные советы и напутствия по всем вопросам личной жизни, проверяя при этом глубину почерпнутых Голубом из книг знаний.

- Голуб, - многозначительно спрашивал папа по телефону в половине седьмого утра (желая, по-видимому застать Голуба врасплох), - а ты читал «Короля Лира»? - Конечно, - вежливо отвечал спросонья дядя Марик. - Ну, и про что там пишут? - Как про что? - удивлялся дядя Марик. - Про дочерей. - Ты думаешь, про дочерей? - ехидно интересовался папа. - Ну-ну, посмотрим.

И клал трубку.

На следующий день папа будил Голуба вопросом о том, знает ли тот, в каком возрасте Сара родила Исаака от Авраама. Дядя Марик, как юный пионер, отчитывался, что, мол, знает - в возрасте ста лет.

- Молодец, - проникновенно говорил мой папа. - Действительно знаешь. Я это, собственно к тому, что у вас там и так все беременные, так ты уж смотри... В смысле предосторожностей. А то сам знаешь... И собачку, собачку Лёвину берегите!

Вскоре дядя Марик принял тактику обороны: он снимал телефонную трубку, коротко отвечал папе на приветствие, тут же клал трубку и продолжал чтение. Папа не унимался. Он заявил, что дядя Марик два года злостно уклонялся от выполнения супружеских обязанностей и вот теперь его призвали к порядку. По этому поводу папа решил вручить дяде Марику памятный подарок. Он пошел в магазин русской книги и приобрел там сборник наскальной поэзии постсоветского периода под названием «Страдалец жизни половой». Вручение не состоялось по одной простой причине: уровень скабрезности этого шедевра полиграфии оказался таков, что МОЙ ПАПА НЕ СМОГ ЭТОГО ЧИТАТЬ, уже не говоря о том, чтобы дарить такому эстету, как дядя Марик. За три дня до отъезда Голуба посетила Кацуля, которой Лёвина Оля, уезжая, от имени Лёвы поручила проследить за сборами. Кацуля застала дядю Марика за чтением.

- Вы привели квартиру в порядок? - спросила Кацуля. - Нет, - ответил Голуб, не отрываясь от чтения. - Может быть, вы ее сдали, не приводя в порядок? - поинтересовалась Кацуля, стараясь быть как можно более вежливой. - Нет, - ответил дядя Марик из-за книжной обложки. - Так вы, наверное, получили разрешение на вывоз картин? - Нет. - Так что же, значит, вы ничего не сделали? - Почему? - обиделся дядя Марик, - Я все сделал!

А сделал он вот что: он со своим хорошим знакомым (и вообще замечательным человеком, обладающим обостренным до болезненности чувством ответственности) Леонидом Карповичем пошел к нотариусу и написал генеральную доверенность, по которой перепоручил Леониду Карповичу все свои дела. К этой же доверенности прилагалась американская доверенность на английском языке без единой печати, согласно которой тетя Люся доверяла Леониду Карповичу производить геологические разработки и изыскания нефти (?) на территории их с дядей Мариком общей собственности...

Кацуля выслушала все это с большим участием и пониманием и безапелляционно констатировала: - Дядя Марик, вы - куртуазный похуист.

Подробности того, как в последние два дня дядя Марик грузил и отправлял-таки все свои книги без разбора, я рассказывать не буду. Я не буду рассказывать, что он отправил в Америку три экземпляра макулатурного издания «Два капитана» и оставил все картины, за разрешением на которые даже не ходил. Он оставил два тома дорогущей «Британской энциклопедии», которые купил на последние деньги за день до отъезда, несмотря на телефонные протесты Лёвы и неодобрительные реплики моего папы. Скажу только, что трое суток перед отъездом он не спал. В последний вечер папа, Леонид Карпович и новый владелец не значащейся на карте города голубиной дачи организовали импровизированные проводы. Дядя Марик судорожно собирался (то есть бегал по квартире, хватал разные вещи, бросал их и хватал следующие), а веселая троица в это время дружно выпивала и комментировала происходящее, периодически предлагая выпить и виновнику торжества. Время от времени новый хозяин дачи посылал моего папу за очередной бутылкой, обращаясь к нему почему-то «ну ты, Брежнев». В полночь они разошлись, предоставив дяде Марику суетиться в одиночестве, а в четыре утра папа уже снова был у него, чтобы забрать ключи от квартиры и передать их Леониду Карповичу. (Самолет, надо заметить, улетал в шесть утра). К тому моменту, что папа вернулся, дядя Марик уже успел сбросать вещи в два чемодана, которые весили примерно наполовину больше, чем позволяет беспошлинная норма провоза. Оплачивать лишний вес дяде Марику было нечем - все его состояние в это утро оценивалось в восемь долларов. Папа заглянул в чемодан. Больше половины дорожного багажа составляли хрустальные вазы, которые в пылу суматошных сборов дядя Марик решил непременно увезти с собой. «Голуб, - сказал папа, стараясь быть убедительным, - зачем тебе эти КРЫШТАЛЫ? Триста лет они тебе там, извиняюсь, срались. Оставь и езжай налегке.» Но на Голуба от волнения и бессонницы нашла принципиальность. Оставлять КРЫШТАЛЫ он не хотел. Он достал откуда-то большую сумку, перегрузил все стекло туда и сказал, что это будет ручная кладь. Однако ручная кладь весила столько, что оторвать ее от пола Голуб не смог. «Ладно, - сказал он папе. - Я уже вызвал такси, так что поедем со мной. Я отдам тебе одну сумку, если ее не пропустят». Памятуя о том, как мы провожали в Израиль покойную бабу Дору, злокозненный папа вежливо отказался от приглашения, сказав, что он - старый больной человек и такие стрессы ему уже не по возрасту. Потом он проследил, чтобы Голуб уложил все документы в такую мужскую сумочку, которую носят на руке (Кацуля почему-то называет ее «педераска»), чтобы не забыл авоську с мелкими вещами, два чемодана и так называемую «ручную кладь», закрыл за Голубом опустевшую квартиру и проводил взглядом удаляющееся такси. Было пять утра...

...В два часа ночи нас разбудил телефонный звонок. Мой муж, вернувшийся поздно вечером из каких-то своих неведомых странствий, матерясь спросонья, рванулся к телефону. Звонила Оля. Она осторожно поинтересовалась, где дядя Марик. Сама она находилась в аэропорту Сан-Франциско. Они с Лёвой и тетей Люсей встречали самолет, в котором должен был прилететь дядя Марик. Самолет прилетел, но нашего великого путешественника в нем не оказалось. С тетей Люсей сделалось плохо, ее откачивали. Оля настоятельно просила прояснить ситуацию. Мой муж пообещал сделать все, что в его силах и положил трубку. В ближайшие семь минут в его силах было только безостановочно крыть отборным матом. В этом потоке, изливавшемся из подсознания, четко прослеживались основные тезисы: а) нам с папой ничего нельзя поручать; б) на нас нельзя положиться; в) в тот единственный раз, что на нас рассчитывали как на людей, мы не смогли по-человечески проводить своего единственного оставшегося друга, который теперь из-за нас навсегда потерялся в бескрайних просторах чьей-то чужой Родины, чего лично мой муж нам никогда не простит, и мы сами себе тоже этого не простим до конца наших дней.

Я представила себе дядю Марика - одного в чужой стране, не владеющего ни одним из международных языков, в том числе даже русским матерным. Я вообразила его стоящим на летном поле в неведомом мне городе пересадки: с колышущимся венчиком поредевших седых волос, с авоськой, «педераской» и восемью долларами в кармане, печально взирающего вслед улетающему без него самолету, - и залилась слезами. Я звонила в аэропорт, чтобы узнать, прошел ли дядя Марик регистрацию при посадке, но там ответили, что такой информации они не дают: для этого необходимо обращаться к компании - перевозчику и предъявлять документы, позволяющие мне задавать такие интимные вопросы. В какой компании он брал билеты - я не знала. Что я еще могла предпринять среди ночи? Мой муж продолжал бушевать, я рыдала. Единственный, кто сохранял присутствие духа - это мой папа. Он резвился, как маленький, и кричал, что Голуба выбросили из самолета за то, что он приставал к стюардессе, и теперь Голуб добирается до Америки своим ходом (для наглядности папа бегал по кухне и махал руками, как крыльями). А тете Люсе теперь в аэропорту делают искусственное дыхание не с той стороны. Я сквозь слезы умоляла его не кощунствовать, но он не унимался.

- Призрак бродит по Европе, призрак похуизма! - скандировал он, - Куртуазные всех стран, соединяйтесь! Я истерически всхлипнула. - Что ты ревешь, дура? - весело спросил папа. - Они же просто повторяют свою старую шутку!

И правда, так уже было, когда Голуб улетел в Израиль. Тогда через две недели после его отъезда позвонил Вова и растерянным голосом спросил, куда девался дядя Марик, чем ввел меня в состояние ступора. Впоследствии оказалось, что они (Вова и дядя Марик) отметили какой-то праздник и решили таким образом поразвлечься. Я было обрадовалась и бросилась звонить Кацуле, чтобы выяснить, способна ли американская Оля на хреновые шутки (все-таки Лёва с Олей останавливались у Кацули и я надеялась, что она успела составить себе представление об Оле). Кацуля сообщила мне, что Лёва - не Вова, а Оля - вообще человек серьезный и таких шуток шутить не станет. И успокоила меня, сказав, что по ее мнению, весьма возможно, что дядю Марика просто не впустили в Америку, потому что, насколько Кацуля в курсе, у него были не в порядке какие-то въездные документы. То, что Голуб таким образом может стать Голубем Мира, Кацулю взволновало, но не обеспокоило. Она почему-то решила, что что бы ни случилось - Голуб все равно не растеряется и в конце концов найдется. На том и порешили.

К счастью, в пять утра раздался очередной звонок. Звонила слабым голосом реанимированная тетя Люся. Голуб нашелся. Он в течение пяти часов не выходил из самолета, потому что не мог найти один из своих чемоданов. В это время работники аэропорта сообщили Лёве, что на прилетевшем самолете никого в возрасте шестидесяти лет не было. Тогда-то тете Люсе и сделалось дурно. - Вот видите, - кричал в телефонную трубку совершенно счастливый папа, - я же говорил, что Голуб выглядит на тридцать! Между тем пятичасовые розыски ничего не дали: чемодан так и не нашелся. Мало того, оказалось, что после взлета дядя Марик, наконец, расслабился и заснул, поэтому на пересадке в Амстердаме спросонья забыл в самолете «педераску» со всеми своими документами. А на папин вопрос, как все-таки ему удалось протащить в самолет все чемоданы, дядя Марик жизнерадостно сообщил, что на его счастье до Амстердама летела девочка без багажа, на которую он и записал один чемодан. - Так что же ты в таком случае пять часов искал в самолете? - спросил папа с непередаваемыми интонациями.

... Короче говоря, Голуби просили передать Леониду Карповичу, чтобы тот на основании доверенности начинал восстанавливать документы дяди Марика, поскольку аэропорт Амстердама ответил Лёве, что никакой «педераски» ни в каких самолетах никто не находил. Папа веселился от души и на прощание сказал Голубу, что теперь совершенно точно знает, что такое «хер голландский». - Что? - спросил дядя Марик, не ожидая подвоха. - Это ты в Амстердаме, - ответил папа и положил трубку.

Я хочу сказать, что Леонида Карповича в этой истории спас Витя Вайткявичюс. Он превзошел самого себя, поднял на ноги всех знакомых и нашел в бюро находок амстердамского аэропорта пресловутую «педераску», которую переправили сюда ближайшим самолетом и забирать которую пришлось все по той же доверенности Леониду Карповичу. Поздно вечером взволнованный и бледный Леонид Карпович привез нам это обретенное сокровище. - Я не буду вам ничего рассказывать, - сказал он, - но завтра я ложусь в больницу. Будьте так любезны, пересмотрите, что здесь есть и вышлите это Марику. Мы открыли «педераску» и вытащили оттуда пахнущий селедкой кухонный нож, которым резали закуску на проводах. Папа сел. «Как его с ножом пропустили в самолет? - спросил он ласково и тихо, - И что он собирался нарезать?»

Вот, практически, и все. Могу добавить, что Витька потом удивлялся, как дяде Марику не пришло в голову взять с собой в салон самолета гранату, и пусть бы она там болталась себе, оставленная на полке. Дядя Марик уверяет, что злополучный чемодан впоследствии нашелся, но папа ему не верит.

Через неделю после описываемых событий был день рождения тети Люси, и я по папиной просьбе отправила Лёве на домашний E-mail музыкальный привет - песню в исполнении Пугачевой «Мой голубь сизокрылый», где были слова «мой голубь сизокрылый, печальный знак вопроса», «мой голубь сизокрылый все делает некстати» и много других хороших слов. Однако, по словам дяди Марика, тетя Люся не позволила открыть папино поздравление, сказав, что не хочет портить себе день рождения.

Когда все утряслось, я позвонила Кацуле, чтобы сообщить, что все уже в порядке. - Нет, ты представляешь? - спросила я ее под конец, - Это же не надо ни цирка, ни театра, ни кино ... - Конечно, - прервала меня Кацуля, - хватает тебя одной.

Хотя, по большому счету, при чем тут я?

P. S. Юлька, я все-таки сдержала свое обещание и рассказала все от начала и до конца, может быть, даже слишком подробно. Отзовись! Напиши мне о вас (можно не так многословно, как я). Что мама, папа? Как дети? Вове Голубу - наши поздравления. В конце концов, не суть важно, кого он родил. Главное, как говорит мой папа, если оно от Голуба - то будет летать!