Три похода в горы

1. Каракольские озёра

Первый раз в настоящие горы я попал на летних каникулах после 6-го класса.

Дело было так. В квартире напротив жил-был сосед. Он собирался идти в семейный поход. Брал свою жену, сына и мелкую дочку. Его сын по возрасту был совсем как мой младший брательник, то есть на два года младше меня. Дочка была мелкая дошкольница, потому поход намечался очень простым и семейным. Мой отец к горам всегда был неравнодушен. Например, подборку песен Высоцкого из фильма «Высота» я с детства наизусть выучил, потому что батя кругами гонял сначала пластинки, а потом и кассеты.

Как взрослые договорились – мне неизвестно. Но в итоге решено было устроить совместный семейный поход. Соседская семья: папа-мама-сына-дочь. И наша: батя-мама-я-младший брат.

Мне было интересно. Новый опыт. Узнать, что это вообще за «горы» такие.

Сначала мы очень долго ехали на автобусе.

Хотя мой родной Бийск и считается воротами в Горный Алтай, но до настоящих гор нужно ещё ехать сотню километров. Лучше две. А если три-четыре, то там и вовсе красота начинается. До Каракольских озёр ехать было две сотни. Пролетает мимо село Верх-Катуньское, посёлок Чуйский, Полеводка. Вот и Сростки просвистели, где ежегодно устраиваются «Шукшинские чтения» в честь известного моего земляка. Потом начинаются более смешные названия. Суртайка, Майма, Карлушка, Соузга. Выехали утром, приехали в разгар дня. Всё это внутри старенького ПАЗика, который на солнце моментально нагревался как духовка. У меня с детства были сложные отношения с поездками. Меня укачивало от одного только запаха внутри автомобилей или автобусов. А тут надо много часов просидеть. Меня успело вырвать сначала материальной едой, а потом мне начало казаться, что уже и душа от тела отташнивается. Вот мы на месте. Выгружаемся у горной деревушки Элекмонар.

Как обычно после дальней поездки, я был бледно-зелёный, слабый, на дрожащих ногах и с пустым желудком. Отец всегда веселился с моих страданий и весело шутил «опять будешь исполнять арию Риголетто». Я не знал о чём он так смешно каламбурит, потому просто думал, что этим чуднЫм словом «ариориголетто» называется процесс выворачивания меня в пакетик.

Автобус поехал куда-то дальше, а мы пошли сквозь деревню.

Я честно недоумевал, зачем здесь так много домов. Ведь реально жить можно только в городе, с унитазом, ванной, батареей. А частный дом – это дача. Какие дураки так далеко дачи себе купили? И куда поехал автобус, если здесь уже всё выглядит как край Земли? Может быть он там дозаправляется, разворачивается, и обратно в цивилизацию ползёт?

Если тут и зимует кто, так разве что сторожа. Тут ведь и работы нет никакой! Вот у меня папа инженер, а мама врач. Папа ходит работать на огромный наш котельный завод. Таких заводов парочка на всю страну. Важное дело делают. Мама ходит работать в больницу. Там она сидит в кабинете и слушает жалобы старушек на ихний диабет. Потом прописывает им лекарства на листочке. Тут же ни заводов, ни больниц, ни школ, ни детсадов, ни магазинов. Только домики с маленькими участками. Чем тут заниматься вообще взрослым людям?

А от папы я услышал, что тут и телевизор не все программы ловит. В горах оно ведь как повезёт. Стоит твой дом неудачно под горой, и, считай, нет у тебя телевизора. Ужас! Это, то есть, даже воскресные мультики про Чипа и Дейла со Скруджем Макдаком не факт, что посмотреть можно будет? Нафиг тут вообще жить тогда?

Деревня была длинная. Рюкзак тяжёлый. После тяжкой поездки он ощущался вдвойне тяжелым. Время – самый солнцепёк.

Потом вы вышли за деревню. Сейчас мне понимается, что местная речка была даже и не речка толком, а так, мелкий ручеёк. Но когда ты в первый раз в жизни форсируешь мощный поток шириной метров в семь, и глубиной почти по колено, да ещё и в обуви – дух захватывает. Вот они, настоящие приключения. Мой дом стоял на берегу. Речка Бия протекала в прямой видимости. Но она была речкой спокойной, гладкой. В тихий день даже не особо и заметно как течение в ней воды несёт. Заходишь в воду, и ты реке ну вот ни капельки не интересен. Если хочешь, можешь ноги помочить. Если хочешь, можешь даже утопиться. Но это твои личные дела, твои личные решения. А тут мелкий горный ревущий зверёк, у которое есть норов, есть мнение, он от тебя чего-то хочет. Шумит, за ноги дергает, куда-то утащить пытается. Ух.

Тот, кто прокладывал дорогу, видимо, верил в фен-шуй, конкретно в ту его часть, где говорилось, что злые энергии перемещаются по прямым линиям. Дорога изящно вилась ленточкой, трижды пересекая одну и ту же речку. При этом, на мой юный взгляд, не было особых причин для таких извиваний. Горные хребты шли по бокам и давали много пространства для манёвра.

Решено было остановиться на ночлег. По карте где-то тут должна была появиться заброшенная деревня, но она всё не появлялась.

Поставили палатки, приготовили еду на костре и улеглись.

Я понял, что лично мне приключений уже хватит. Собственно, этот неудобный ночлег – он уже немного чересчур. Я уже хотел обратно к дивану своему любимому, где так удобно лампу настольную от стола поворачиваешь, чтобы она на подушку светила, и книжки читать можно прямо в постели. Читать про то, как у Джека Лондона суровые исследователи ходят по заснеженному Юкону, превозмогают холода в минус-много градусов, так что плевок застывает в воздухе и падает оземь уже звонкой ледышкой, кушают холодные невкусные бобы, отстреливаются от других суровых исследователей. И где-то посреди этих невзгод отважный Смок Беллью и Малыш то и дело находят золото. Читать в постели мне нравилось. Можно лежать, пока не надоест. Ну, или пока отец не заметит через окно спальни, что на балкон падают отсветы из окна детской, и не прибежит ругаться. Я хоть и читаю увлечённо, но ушки всегда на макушке. Слышу, в родительской спальне диван заскрипел, и ручка двери щёлкнула – значит, батя встаёт до санузла пройтись. Если батя вставал чисто по своим делам, то он даже не заходит проверять. Он хоть и любит поорать, что после отбоя все должны лежать как отбитые, но в целом спросонья не очень внимателен. Во дворе дома много фонарей, и нужно конкретно так взглянуть в окно на угол балкона, и отметить, что на нём изменилось освещение. Если я вот прямо в этот момент лампой щёлкну – это попадос. Будет заметно, что освещение резко изменилось. Потому надо мысленно просчитать и уловить тот тонкий момент, когда он от окна уже отвернулся.

Наша киса, когда котят родила, очень полюбила мою подушку, потому что от лампы ещё и тепло шло. Такое персональное солнышко, пляж, солярий. Так что она при первом же удобном случае перенесла всех котяток на подушку и грелась там, вылизывала приплод. А мы с братом не жалели места. Специально оставляли лампу пониже к подушке. Пока однажды разболтанная стойка не удержала собственный вес и не опустилась лампочкой прямо на подушку. Большая лампа прожгла нефиговую дыру в подушке, до черноты нагрев наволочку вокруг и заполнив квартиру жуткой вонью палёных перьев. Киса котят унесла, а вот нам попало, и за вонь, и за пропавшую постельную принадлежность.

Эх. Хорошо там было кисе под лампой. И плохо мне тут в горах. Плохо в ватном спальнике, лежащем на твёрдой земле. По сравнению с моим домашним диваном – очень твёрдо, очень неприятно. Плохо вчетвером в трёхместной палатке, где нельзя от души навалиться на стенку, как я это привык делать на родном диване. Ну всё. Вот теперь я вообще на все 200 процентов хапнул приключений. Больше не хочу. Скорей бы обратно домой.

Рано с утра выдвинулись дальше в поход.

Подошли к развилке. Налево дорога ныряла между холмов, направо уходила куда-то в чистое поле.

Отец и сосед ещё на стадии подготовки к походу тщательно изучали маршрут.

Пока вчера шли, на привалах они внимательно изучали карту.

Сегодня с утра перед выходом они опять внимательно смотрели наш путь.

И вот перед развилкой опять достали карту. Внимательно изучили. Ещё раз убедились, что бумажная карта не обновилась, и нам по-прежнему надо поворачивать направо. Право – это верный правый путь. Налево ходить не надо. Там будет тупиковая долина и фермерское хозяйство.

Покивали друг другу. Сделали перерыв на небольшой перекус, и направили всех нас налево. К фермерскому хозяйству.

Через некоторое время на дороге начали появляться коровьи лепёшки.

Они и до этого на дороге были, но теперь их плотность увеличилась до неприличия. Я, как существо исключительно городское смотрел на это органическое удобрение с опаской, как на настоящие мины. Наступишь на такую и хренакс – ногу тебе оторвёт.

А потом показались деревянные бараки, и совсем пропала дорога.

Лепёшек стало так много, что они превратились в ковёр с редкими прорехами. Реально некуда ногу поставить. Мне, коренному городскому жителю наступать в коровий навоз не хотелось. Я этого боялся. Не, я понимал, что ногу мне не оторвёт, конечно, но стоит только раз вляпаться, как ты зашкваришься на веки вечные. Никаким мылом потом не смыть этот позор на всю жизнь.

Пока остальные чапали по главной дорожке, марая обувь, я очень хитро прополз вплотную к бараку, потом вдоль забора, местами залезая на нижнюю перекладину.

Встретили бородатого дядьку в сапогах.

Лично я бы и в сапогах не решился наступать на это...это самое. Фу.

Дяденька нам сказал, что мы не туда свернули. На развилке надо было направо свернуть, а мы налево пошли.

Да ладно!

Ага. Именно. Надо было направо идти. А тут тупик и дальше дороги нет. Из нашего положения есть два выхода. Можем отмотать по дороге обратно два часа и вернуться к развилке.

Либо можем перелезть через вот этот вот хребет и спуститься на нужную нам дорогу.

Решили время не терять, и попёрли через гору.

Соседский сын и мой брат были доставлены наверх конным экспрессом. Местные ребята на конях посадили их за спину и ускакали ввысь. Меня тоже предлагали довезти с ветерком, но этого коня не было седла, и я отказался. С таким гордым видом, мол, не на-адо мне этих поблажек, я суровый приключенец, так дойду.

На самом деле я впервые в жизни видел живого коня, и перспектива ехать на этой неведомой зверюге в гору, с незнакомым пацаном, да ещё и без седла... Я понятия не имел, какие преимущества даёт седло, но то, что у меня этих преимуществ не будет – усугубляло. Перепугался я, короче. Это я потом, много лет спустя, я вырасту, буду какое-то время жить в горах, будет у меня собственный конь, которого у буду уметь седлать, и без страха карабкаться на нём по окружающим горным хребтам. А сегодня я был напуган этой гигантской пыхтящей монстрятиной.

Сначала я полз наверх и немножечко умирал. Я много читал о том, как открывается второе дыхание, и очень его ждал. Но оно всё не открывалось, и я продолжал ползти вверх, ставя себе небольшие цели.

Вот до того камня и передых. Вон до того дерева и передых. Теперь до вон того дерева.

Второго дыхания я так и не дождался, прополз всё на одном единственном.

Отцы убежали наверх, там сгрузили рюкзаки и вернулись забрать рюкзаки у матерей.

И показалось мне, что я немножко лишний на этом празднике жизни.

Двое детей доставлены наверх конями. Маленькая девочка несла рюкзак чисто символический, и его тоже быстренько увезли вместе с ней.

Женские рюкзаки доставлены отцами.

А я иду такой весь с полной боевой выкладкой, и только верная палка мне помогает.

На вершине нас встретил сосед на коне. У меня тоже забрали рюкзак и последние метров 200 я прошёл пустым. Хотя бы вниз с хребта рюкзаки на лошадях свезли.

Спускался я налегке, но был вдвойне осторожен, потому что батя много раз предупреждал, что спуск в горах намного травмоопаснее подъёма. Вверх ты ползёшь по сантиметру, а вниз чуть не подрасчитал, криво стопу поставил, и всем своим весом + рюкзак криво на неё наступил. Вот тебе и подвывих.

С кавалерией рассчитались шоколадками, и продолжили путь. Я огорчился. У нас все продукты посчитаны. И ушедший на оплату шоколад означал, что в целом где-то я недополучу пайку. Да, важная пометка. Это была первая половина 90-х. Купленный на праздник «Сникерс» аккуратно резался на всю семью. Новогодний подарок с конфетами аккуратно растягивался на месяц-полтора. Шоколад также был не частым праздничным лакомством. То, что у нас целых три плитки ушло на сторону единомоментно – это прямо огорчило.

К вечеру вышли на ещё одно фермерское хозяйство. Там было двое бородатых ребят, и грубо слепленное кресло-качалка с вырезанной на спинке надписью «Фазендейро».

Кино про «Рабыню Изауру» тогда помнили хорошо. Слово «фазенда» прочно вошло в обиход. Видимо, хозяин фермы был юмора не чужд, раз соорудил себе такой трон козырный.

Самые дорогие из личных моих вещей в походе были: библиотечная книга Гарри Гаррисона с трилогией «Мир смерти» и общая тетрадка, где я рисовал комиксы, придумывал шуточки и приколы. Это был мой секретный закрытый мирок, куда я изливал своё творчество.

Сосед как-то хорошо пообщался с бородатыми ребятами, и захотел обменяться с ними контактами. Для этого прекрасно подошёл бы листок вырванный из моей тетрадки. Неча жмотиться, их там ещё 47 таких останется.

Я упирался и не хотел дербанить самую дорогую для меня вещь.

Но тут возник отец и начальственным тоном спустил приказ – листок вырвать. Сложно объяснить взрослым, как ты видишь мир и какова твоя система ценностей. Особенно, если им плевать на твоё блеянье, и вообще не интересно что там у тебя за ценности вообще. Ты никто, звать никак, ничего твоего тут нет. Потом я подрасту, стану поумнее, и начну просто прятать те вещи, которые для меня действительно важны. А пока вот так. Минус листочек, с треском вырванный из моей личной закрытой вселенной.

Засыпали мы под деревянной крышей веранды. Разлеглись прямо на досках, положив коврики. Палатки не ставили.

С утра опять встали ранёхонько. У отца внутренние часы были настроены отлично. Он мог без будильника в нужно время сам просыпаться. Мы все поднялись, собрались. Съели по бутерброду и начали преодолевать самый тяжёлый участок пути.

Если до сих пор мы шли по автомобильной грунтовой дороге, то теперь это была тропинка, виляющая по горным склонам. Она шла то вверх, то вниз, но в целом мы поднимались всё выше и выше. Вскоре закончилось утро, ушла свежесть, началась жара.

Недавно были дожди. Мы опять шли по разбитой дороге. Редкий трактор или внедорожник способен сюда подняться по такому болоту. Я месил кедами грязь и запинался о торчащие камни.

В какой-то момент нас обошла группа иностранцев на лошадях. Мы посторонились, и они, весело приветствуя нас на английском и ломаном русском, продефилировали мимо.

Последняя лошадка отвела в сторону хвост и с характерными звуками выдала в мир немного навоза. Отец резюмировал: «Вот что она обо всех нас думает».

К пункту назначения мы вышли как раз, когда самое жаркое время закончилось.

По пути главные карточные знатоки опять свернули нас не в ту сторону, и нам пришлось прорубаться через настоящие джунгли. Там росли какие-то высокие кусты с вертикальным толстым стеблем, который если сломать, выдавал приторно сладкий запах. Похож был на укроп. Я специально поднимал руку, чтобы отметить, что кусты реально, выше, чем я с поднятой рукой.

Настоящий мутантский укроп, или недокукуруза без початков. Больше я никаких похожих растений не мог припомнить. Сейчас, я знаю, есть такая беда как борщевик Сосновского. Видел его во множестве. Прямо беда бедовая. Но уже и не вспомню, тогда, больше 30 лет назад, был это борщевик или ещё какой мутант. Борщевик вроде бы ядовитый и обжигающий. Хотя, может, он там был ещё пока не зрелый, потому мы так отважно и безрассудно прошли сквозь его заросли, не получив никакого наказания.

Также нас успело слегка подмочить дождиком. Буквально 10 минут он длился. Этого достаточно для того, чтобы влажность повысилась и последующее солнце сотворило нам условия как в бане.

Финальный пункт назначения – маленький домишко, с двумя уровнями нар внутри и парой маленьких окошек. Это бесплатная сторожка, где ночуют все желающие.

Сторожка стоит на высоте. От неё идёт тропа вниз по склону, к озеру. Там же внизу у озера стоит большой красивый дом, куда хозяин здешних мест водил всяких иностранных денежных туристов на конях. А в другую сторону высилась гора на которой серели одиночные остовы деревьев. Когда-то давно тут случился большой пожар. Вокруг деревья обросли травкой и кустарником, однако, новых деревьев, растущих на замену умершим - не было. Отец говорил, что при пожаре не только выгорают растения, но и умирает корневая система и все семена. Потому ожог природа потом естественным образом затягивает много лет. То ветерком семечко занесёт. То зверушка в другом месте чего скушает, а потом на этом месте навоза с непереваренными семечками накидает. Или на шерсти перенесёт. Уже тогда было видно, что это кладбище стоячих деревьев по краям поджимается зеленью. В наше время, три десятка лет спустя, благодаря волшебным яндекс-картам, можно посмотреть фото тех мест, и увидеть, что всё там заросло на отличненько. Только если знаешь, где искать, куда смотреть, то можно заметить штучные белёсые штрихи посреди зелёного моря.

Вот мы дошли до бесплатного дома, и на этом наше путешествие большое закончилось.

Рядом с домиком стоял высокий двускатный навес, под которым постоянно горел костёр. Для городского меня это был просто праздник какой-то. Мне дома строжайше запрещали с огнём играть.

Однажды, за пару лет до описываемых событий, к нам в гости приехала родня. Двоюродный брат, которого не держали в строгости в смысле воспитания, из любопытства взял у нас в шкафу спички, хоть я и говорил, что так делать нельзя. Но он не мог противостоять любопытству. Он чиркнул одной и мы вместе заворожённо смотрели, как она вспыхивает и горит. Как оранжевый язычок колеблется и танцует, а желтоватая четырёхгранная деревяшка чернеет, худеет, загибается. Сгоревший остов, согнувшийся вопросиком, брат кинул под холодильник. Почему-то выбросить следы преступления в мусорное ведро нам обоим показалось палевным. Не смотря на то, что родители сгоревшую спичку не нашли, нас выдал запах. В нашей не курящей квартире с электрической плитой характерный запах гари очень сильно выделялся. Потому каждый из родителей когда только заходил в дверь, тут же вёл носом. - Вы что, спички жгли? Это был провал. Нас наругали. Ну как, нас. Брат тут в гостях. А ругать одного меня за то, что «МЫ спички жгли» как будто не совсем правильно. Потому меня просто отчитали. Ай-яй-яй! И что бы больше никогда! Ясно мне? Потому следующую операцию «пироман» я проворачивал вне дома. Нашёл на улице медную копейку. Пошёл в магазин и попросил у продавщицы коробок. Она внимательно на меня глянула и спросила, для кого я покупаю? Я сделал скорбное лицо и сказал, что до отца. Для более глубокого драматизма я ещё добавил от себя «Совсем закурился уже». Как будто бы я не я, меня заставили, а я не виноватый вовсе. Зажимая коробок в ладошке я пошёл в подвал нашего дома. Там был совсем далёкий тёмный закуток, где я и пережёг весь коробок. Чиркать получалось не очень хорошо, но в целом результат был удовлетворительный. Одна за другой. Иногда сразу по две, чтобы блыцало ярче. Иногда новую спичку поджигал от догорающей старой.

Говорят, в советских коробках было около 60 спичек. От меня не спаслась ни одна.

Этим весь мой опыт с огнём исчерпывался. Я последовательно пережёг один коробок несколько лет назад. А тут, в горах, костёр практически круглые сутки горит - играйся сколько хочешь. В городских условиях нечасто костром себя побаловать можно. А тут и палку в него можно совать, потихоньку её сжигая. А можно вытащить палку из костра и быстро махать ею в воздухе. В сумерках получались красивые огненные росчерки. Если прямо очень быстро крутить, то успеваешь восьмёрку выписать.

Ну и с плюсами на этом как был всё.

Остальное только минусы.

Нет моего любимого телевизора. Я пропустил «Дисней по пятницам» и ещё мультики в воскресенье. Я рассчитывал, что, если всё сложится удачно, то хотя бы в следующее воскресенье мы успеем вернуться домой как раз к мультикам.

Меня постоянно гоняли к озеру за водой. Это вначале, когда только приходишь, ахаешь от того, какая красота открывается с высоты. А потом ты с этой высоты постоянно должен ходить с пустыми бутылками до озера. И это довольно быстро надоедает.

Брата и соседского сына не гоняли, потому что они как бы маленькие оба. Думаю, с младшими братьями в этом мире всегда такая хохма. Я с 5 лет уже бегал в магазин за хлебом, а он и в 10 был всё ещё маленький.

В самый первый раз, когда мы пошли к озеру с мамой и соседкой, я встал на камень и ритуально отлил в водоём. Я воспринимал это как ритуал приветствия, знакомства. «Здравствуй, природа, я пришёл». У отца постоянно звучали шутки вроде «нету большей красоты, чем пописать с высоты», и куча прибауток вертелась около мочеполовой системы. Когда во время перехода с рюкзаками случался привал и все мальчики дружно шли направо, а девочки налево, отец разглагольствовал о том, кто ещё из моих одноклассников может похвастаться, что мочился на толстенную ель, которой всяко лет 200.

Ну и я также легко и с юмором относился к этому делу. Кто ещё из моих одноклассников может похвастаться, что этим летом отливал в горное озеро на высоте 1800 метров над уровнем моря!

Но тут на меня наругались. А соседка через пару дней меня сдала. Она на общих посиделках очень весело пошутила, что теперь внизу стоит озеро, в которое Макс пописал.

Отец тут же оперативно среагировал на этот мой косяк двухдневной давности и моментально вломил мне подзатыльник. Вломить он никогда не упускал возможности.

Награда нашла героя, хоть и заняло это два дня.

У общего костра все дружно стали мне пояснять, что в озере вода стоячая. Это тебе не речка.

Подзатыльник хорошо закрепил урок. Я до сих пор помню, что нельзя в стоячую воду справлять потребности. Хотя, так-то я по жизни всегда был мальчиком умненьким, понимающим и очень хорошо понимал просто слова, сказанные русским языком через рот.

Один раз меня на тропинке встретила собака. Огромная. Мне по пояс. Лохматая. Рыже-коричневая.

Я её видел на цепи, когда с отцом ходил на иностранцев смотреть в доме у озера.

Тут же она выскочила из кустов совершенно свободно, и принялась на меня рычать и гавкать.

Единственное что я мог ей противопоставить – замереть, не дышать, и постараться спрятаться за пластиковыми бутылками, что я нёс в руках.

Всё пытался вспомнить, диким зверям надо в глаза смотреть, чтобы их остановить, или наоборот, нужно прятать взгляд, чтобы они не сочли тебя наглецом, нарывающимся на драку.

С одной стороны, если смотришь в глаза, значит ты уверен в себе, значит наглый.

С другой стороны, в статейке о силе человеческого взгляда один дядька писал, как он встал перед тигром в клетке и фотоаппаратом закрывался. Тигр начинал на него кидаться, но стоило убрать преграду от лица, как зверь отпрыгивал назад и замирал.

Так и не решив, как правильно, я чередовал взгляд на морду собаки со взглядом на кусты вокруг неё.

В чём был точно уверен – нельзя зубы показывать.

Пробовал осторожно звать на помощь. Пару раз несмело вякнул «эй» и «кто-нибудь». Но как-то не хватило смелости, громко заявлять человечеству о том, что у меня тут какие-то проблемы. Не привык я жаловаться. Не потому что был смел и уверенно шёл по жизни, а потому что в нашей семье не было принято помогать и защищать. Скорее было принято унижать и стыдить.

Собака же стояла на месте и чередовала р-р-рык с громким гав-гавканьем в мою сторону.

А я не понимал, что ей надо. Вроде бы это общественная тропинка. Иначе как по ней ты сверху к озеру не попадёшь.

Стоял, боялся и мечтал стать невидимым.

Через несколько минут у меня всё получилось – собаке, видимо, надоело, и она убежала куда-то дальше в кусты.

Сейчас-то я понимаю, что собака не имела ничего против меня. Она просто сигнализировала хозяину, что тут чужой. Хотела бы загрызть – кинулась бы молча. Возможно, тут ещё сыграл момент, что меня мелкого укусила какая-то болонка за палец, после чего меня положили в больницу, где кололи в живот курс уколов от бешенства. В самой больнице мне лежать нравилось. Я мог весь день читать книгу про Тарзана. И пока всему отделению травматологии ставили какие-то уколы внутрипопочно трижды в день, я получал только один шприц в пузень. Вообще ироничная картина. Люди на эти уколы, кто на костылях, кто с руками загипсованными ползёт, у кого-то голова замотана, так что только один глаз видит. На соседней кровати лежала девочка после аппендицита, стонала всю ночь и просила пить, а её мама сидела рядом всю ночь и пыталась успокаивать. А я такой с одним забинтованным пальцем туда-сюда гуляю по этому царству страдания и переломов. В целом, я с тех пор собак боялся чуть больше, чем их боится среднестатистический человек. От любого направленного гавканья меня паралич охватывал.

Опять же, когда я вырос большой, узнал о существовании науки психологии, то я смог в себе разобраться и убрать этот панический страх. Завёл себе собаку и прекрасно с ней общаюсь. Но тогда... Мелкий я стоял, косплеил соляной столп, от ужаса почти не мог дышать.

С тех пор я как-то разлюбил ходить за водой и старался отбрехаться, рассказывал про пса, но взрослым было на это плевать, они с радостью мне сообщили, что это моя обязанность и не клепёт. Потому я ходил. Весь на стрёме, на нервах. Пытался слушать всю округу на сто метров вокруг, настроив уши на звук ломающихся кустов, чтобы...не знаю, что. Успеть осознать, откуда на меня выскочила та страшная монстрятина, которая пережуёт мне горло.

На Караколах я впервые попробовал бадан. Это растение такое, на подорожник чем-то смахивает. Сухие листы завариваются и получается чай.

Ничего особенного, трава и трава.

Но, оказывается, он какой-то весь из себя полезный, и в аптеках маленькие коробочки этой сушёной заварки стоят денег.

А там, в горах, он рос везде сам по себе.

Избушка, в которой мы ночевали – общая.

Когда мы только пришли, там последние сутки отдыхали другие люди.

Я запомнил только дяденьку-экстрасенса. Он показывал фокус – бралась маленькая проволочная спиралька на ниточке (я не знал тогда, что сия конструкция зовётся «маятник»), дяденька держал ниточку одной рукой, вторую руку накладывал на лоб человеку и маятник начинал описывать круги.

У моего папы оказалось очень сильное поле, маятник широко кружил.

У мамы же поле маленькое и слабенькое, как у ребёнка.

Что за поле? Не знаю. Как оно влияет на цену рыбы или на обретение счастья в жизни? Тоже неизвестно. И о силе характера оно также не говорит. Потому что дальнейшая жизнь мне показала, что у матери характер мощный, пробивной, упорный. А батя был по жизни трусом и подлизой. Это он только нас с братом кошмарил со страшной силой, а, например, начальнику он даже слова поперёк сказать не мог. Это я осознал уже будучи взрослым. Когда его молодой начальник пришёл к нам домой, они стали смотреть рабочие чертежи, и этот начальник берёт так просто сигаретку запаливает. Это в нашей-то квартире! Когда брат пришёл с одним только запахом, потому что…ну, он, короче стоял там, где другие ребята курили, как же тогда отец орал, что из дома его выгонит, что ему тут вонь табачная не нужна в его доме. Прямо серьёзно орал. Я даже порадовался, что на этот раз мимо пуля просвистела. Так вот я уже тогда подрабатывал в том же КБ, где отец работал. Я этого начальника знал. И я ему так «Лёша! Ты чего! У нас не курят!». Он сказал «А? Ой. Извини», и затушил сигарету о блюдце чайное. А батя всё это время сидел с ним рядом и о-о-очень внимательно разглядывал чертежи.

Батя мой был, без сомнения, ценный специалист, мастер в своём чертёжном деле. Но где и какое у него «большое поле» мне никак не получается понять.

Дяденька целый вечер у костра что-то говорил. Вещал сакральные мудрости. Я запомнил только, как он развенчал миф о берёзах. Мол, вот вроде бы везде у нас «берёзки родненькие, обниму и поплачу», а на самом деле это дерево энергию забирает, а вовсе не даёт, так что надо осторожнее с обниманиями. И веники берёзовые в бане тоже надо с осторожностью использовать.

Позже, когда я пытался с отцом поговорить, получить дополнительную информацию про всякие поля и энергетики, он махал рукой и говорил, что всё это чушь.

Я вспоминал, что ведь же маятник же...поле у отца сильное опять же...как же так, чушь-то?

Ещё позже, уже когда вырос и стал большим, я общался с другим дядькой, который вроде бы заявлял, что тоже во всяких полях и энергетиках понимает. Я его спросил, а правда, что берёза утягивает энергию, а не даёт? Дяденька кивнул. Да, мол, забирает...плохую энергию забирает. Чистит, то бишь.

Хммм. Тогда выходит, что это правильно – обнять берёзку и поплакать, когда у тебя горе – она должна грусть вытянуть. Так?

Ой, да ну нафиг, в эти полевые энергетические дебри лезть, не зная броду.

Съешь мороженку и станет тебе легче. Проверенный способ.

Как уже говорил – я свой лимит туристического энтузиазма вычерпал в конце первого дня.

Я наивно полагал, что теперь, когда мы добрались до места, мы посидим в избушке, покушаем нямку на костре приготовленную, подчистим все эти шоколадки с конфетками и печенюшками, да вернёмся обратно.

Но не тут-то было.

У отца свербил дух исследователя, и он таскал меня и брата по горам местным.

Говорят, на одной из них раньше замок стоял, а потом его то ли злые коммунисты взорвали, то ли ещё какие негодяи разломали. Мы на той вершине обнаружили круги из камня. Вот представьте. Земля, покрытая травкой, и вровень с землёй небольшого диаметра круг. Как будто нарисован, только вместо карандаша – толстая каменная линия с трещинами.

Я так подумал, что это следы от башенок круглых.

Сильно позже отец вроде бы обронил, что у этих кругов есть некое природное объяснение. Правда, не сказал какое.

А то, что мы на том месте стали зевать, с ног валиться от усталости и сонливости, и пульс изменился – так это горы детка, чо ж ты хотел? Высота, кислородное голодание.

На одной горе с северной стороны лежал снег.

Отец напирал на то, что я теперь смогу хвастаться своим школьным друзьям, как я в июле по сугробам шастал. Ну вот где они там у себя снег в июле увидят?

Я подумал про холодильник с морозилкой. Подумал про телевизор с фильмом про какие-нибудь Гималаи. И вот ничего волшебного не виделось мне в грязном снеге, даже если он в июле. Гораздо больше, чем снег, хотел бы я посмотреть на настоящую пальму. И попробовать настоящий кокос до того, как его разобьют и запихнут внутрь шоколадки «Баунти». Один путешественник в интервью говорил, что кокосовое молоко на самом деле не особо вкусное, а вот мякоть – та, да. Хочу провести сравнительный анализ этих двух вкусов и сделать собственное мнение! А ещё, говорят, на экваторе нет сумерек. Вот день, р-раз, и темнота. Хочу это увидеть. И ещё хочу увидеть как лунный месяц горизонтально лежит. Хочу в Диснейленд на экскурсию. Конкретно на ту фабрику, где мультики рисуют. Много мыслей в голове пронеслось, прямо калейдоскоп. Но вслух я, как обычно, ничего не сказал.

Второй частой шуткой отца было – как мы застряли в зарослях густого березняка. Кривой кустарник, под названием «карликовая берёзка» ничем не напоминал высоких красавиц с серёжками. Карликовая берёзка вилась где-то по земле, стараясь не вставать в полный рост и не выходить на открытое пространство, где дул пронизывающий ветер. Когда мы случайно вышли на небольшую ложбинку, прикрытую от ветра, так там березняк вымахал мне по пояс.

Что в этом березняке такого – не понимаю. Моему сердцу милее ровно высаженные ряды нормальных клёнов и тополей, а не дикий кустарник.

Вот у нас в классе одна девочка в настоящей Москве была, и даже со своим папой на Красной Площади сфотографировалась! Фотку приносила в класс. Вот это я понимаю – круть! Эту площадь я столько раз по телику видал, а девочка прямо там была, прямо ногами стояла. А-бал-деть!

Что в этих горах интересного?

Необычный температурный режим?

Пока светит солнце – можно загорать. Набежала тучка – бежишь надевать двое штанов, потому что ветер продувает насквозь, и даже снежок может выпасть.

Так что хорошего в таком дурацком лете?

Костёр надоедает в итоге.

А ещё за дровами ходить надо постоянно.

Огромный кусок мёртвого леса, что молчаливо возвышался рядом со стоянкой, подвергся тщательному изучению.

Я туда сходил, погулял. Ничего интересного.

То есть слишком много интересного.

Когда я у себя дома гулял по берегу реки, то я мог найти одну деревяшку и посвятить всю прогулку этому сучку. А тут надо целую жизнь прожить, чтобы все сучки и камешки перехватать.

А вдруг под каким-нибудь деревом запрятан клад и достаточно только слегка толкнуть ствол, чтобы с громким скрипом дерево уронилось, корни высвободились из земли, и в них был запутан сундук? Замаешься угадывать, которое это дерево, они все такие классные, фактурные, уникальные и необычные.

В общем, я ходил за дровами в мёртвый лес. Искал не очень толстые палки, чтобы я мог их топориком тюкнуть быстро, а потом хватило сил дотащить до костра. Задерживал дыхание и бегал за водой, каждый раз опасаясь собаки. Сидел у костра.

Ещё читал книжку и рисовал в своей тетрадке.

Мне было откровенно скучно без телевизора. А ещё холодно постоянно. И на твёрдых нарах вместо любимого мягкого дивана спать было неудобно. И я соскучился по тёплой ванне, в которой можно зависнуть с книгой, и сидеть там долго, пока кожа на пальцах не скукожится, и с другой стороны двери не начнут ломиться другие члены семьи. Читать книгу на природе как-то не очень было. Незнакомое, неуютное. Одна звезда. Никому не рекомендую.

Так думал маленький я. Когда много лет спустя я буду ночевать в палатке под качающимися высокими стволами лиственниц и слушать, как они роняют шуршащие иголочки на крышу, мне будет очень здорово лежать с фонариком и на ночь глядя зачитываться электронной книжкой, содержащей в себе больше книг, чем я когда-либо покупал себе на полку. А наши вечерние чтения с женой так и вовсе занимают отдельное место в сердце.

И вот пришло время возвращаться домой.

В первый день спустились вниз. Ночевать на фазенде не стали. Только немного пообщались с очередными туристами, да ещё сосед опять потребовал у меня листочков для обмена контактами. Я опять начал упираться, но отец опять приказал. Мама немного вякнула в мою защиту, но как-то без энтузиазма.

Действительно, что такого – какая-то глупая тетрадка. Дома их у меня полный шкаф, и если надо, то ещё купим. Как этим людям объяснить, что такое вселенная, которую ты наполняешь творчеством? Каждый рисунок на каждой страничке имел историю. Место, время, обстоятельства. Это не просто тетрадка с листами. Это уже личность. Давайте вашему ребёнку голову оторвём. В городе полным-полно детей. Усыновите. Или нового себе родите.

Попив чаю, мы побежали дальше. Под самый вечер дошли до заброшенной деревни. «Деревня» - это громко сказано. Пара строений. Функционировал только один общий дом, который никому не принадлежал. Туристы в нём ночевали. Кто-то на полках продукты оставлял, которые в горах не съели.

Когда на озёра шли, мы эту деревню не видели, потому что свернули на коровью ферму, и когда через хребет на дорогу спустились, то уже были в полукилометре от домика.

Уже было темно. Расположились на ночлег. Отец с соседом посчитали, сколько нам надо времени, чтобы успеть на автобус. Решили устроить подъём в 5 утра. Опять отцовские внутренние часы оказались кстати. Это сейчас у каждого мобила со встроенным будильником, или часы умные, которые тебе на запястье в нужное время вибрировать начнуть.

Сколько отца помню, он на работу никогда по будильнику не вставал. Он вставал раньше, а когда я поднимался по его будильнику, это означало, что отец уже сидит в туалете. Он шутил, что будильник звучит не по тому поводу, что пора вставать, а что пора писать.

Я уже говорил, что у бати было полно шуток на тему мочеполовой системы?

Сосед пообещал своему сыну и моему брату вкусный сникерс, когда они дойдут до цивилизации.

Потому с самых озёр он мотивировал их «Вперёд! Чуете? Сникерсом спереди пахнет!».

Сейчас сникерс – голимая хрень, которая убивает зубы, а в те времена это было элитное лакомство. Учитывая невысокие заработки родителей, его можно было позволить купить только по серьёзным случаям, вроде дня рождения, а не потому, что позавтракать не успел и надо что-то перехватить между делом. Покупался один батончик на всю семью, и по линеечке резался на ровные кусочки, чтобы каждому этой диковины досталось справедливое количество.

В общем, я тоже мотивировался призрачным запахом. И пёр вперёд, совершенно не жалуясь.

Сделали привал перед Элекмонаром. Покушали. А потом был самый тяжёлый час. Потому что желудки полные, жара летняя, и бежать надо, потому как рейсовый автобус персонально нас ждать не будет.

На автобус успели. Доехали до Горно-Алтайска. Там на вокзале пока ждали пересадку, сосед купил сникерсов всем, кому обещал. Жене, сыну, дочке и моему брату. Про меня же никто речи не вёл? Мне же никто ничего не обещал? Да и вообще я людей своим нытьём доставал всю дорогу. И рюкзак мне тяжёлый, и идти тяжко, и неудобно спать, и неинтересно вокруг смотреть. Люди мне отвечали симметрично – шпыняли, подкалывали, издевались. И чего это я продолжал быть недовольным? Но тут со сникерсами выглядело как-то совсем чересчур.

Мама срочно побежала сама в ларёк и исправила этот политически неверный воспитательный момент. Она мне тоже купила буржуйский батончик.

И всё равно он меня как-то не обрадовал. Потому что я же не дурак, хоть и ребёнок. Я же понимал, что эти двое свои сникерсы заработали, а я, как убогий, получил из жалости.

Сосед покачал головой, что вот ему одному шоколадки не досталось. И я тогда подошёл и дал ему откусить. Я как бы хотел сказать этим: «А если бы у меня был апельсин, я бы с тобой обязательно поделился». Сосед же честно поблагодарил, и на том закончил. Получилось: «Хорошо, что у тебя оказался апельсин».

В дороге меня опять укачало.

Я радовался, что возвращаюсь домой. Наконец-то закончилась эта пытка горами.

Жалко было свою тетрадку. Родителям невозможно объяснить, что такое «тетрадь для творчества». После того, как сосед подкормился листами из неё, она мне резко разонравилась. У неё пропало очарование. Я знал, что где-то в мире на вырванных зеленоватых нелинованных листах записаны банальные адреса и телефоны. Постоянно об этом вспоминал, когда у меня первые листы выпадали, потому что в конце были вырваны их сиамские близнецы. Я там ещё немножко порисовал по инерции, потом порешал математику, а потом даже слова песни записал. Ну и забросил.

Как приехали домой, я кинулся сразу к телевизору, включать мультики, и как раз застал титры с именами. То есть мультики сегодня были, и я их вот как раз пропустил.

Дерьмо походец оказался, в общем. В компании не интересных мне людей, я занимал не интересным мне делом, в дискомфортных для меня условиях. И что самое страшное – пропустил две недели мультиков! Сегодня ты любой видосик в пару кликов себе запустишь. Любой сезон, любую серию, на любом языке. А тогда, много лет назад, если ты пропускал мультик, то ты пропускал его навсегда. Эта зияющая дыра навсегда оставалась в твоей биографии.

Я тогда сделал ошибочные выводы, будто бы мне совсем не нравятся горы, походы, природа. И решил никогда больше ни в какие горы не ходить.

2. Маашейский ледник

Следующим летом отец вновь наметил поход. За год он успел познакомиться с нашими местными альпинистами, стал завсегдатаем турклуба. Немного прикупил снаряги.

Я, получив глубокие впечатления, ещё от прошлогоднего похода не отошёл, и никуда идти не хотел. У меня есть телевизор, ванна, огромная куча книг которую я ещё не прочитал, тёплое солнечно лето и плотные шторы на окне. Мне идеально.

Но отец отказывался признавать чужие интересы. Главным доводом его было – «О чём ты в старости рассказывать будешь? Как в кресле задницу просиживал?»

Это была удобная претензия, потому что абсолютно всё, что мне нравилось, было связано с сидением. Чтение книг, игра в приставку, рисование комиксов, игра в шахматы, просмотр мультиков.

Ирония в том, что сам отец до старости не дожил и у него не было этого отрезка жизни, когда тепло вспоминаешь приключения молодости и радуешься пережитому. Он умер в 49 лет от сердечного приступа. Хотя, последние годы он очень много доставал своими рассказами о походах абсолютно всех, кто к нам в дом приходил. Он мучительно хотел признания и уважения. «Смотрите, я суровый приключенец! Правда же, я крут? Правда же?». Все мои друзья знали, что если ко мне домой прийти, то велик шанс нарваться на сеанс демонстрирования фотографий.

Я пока ещё не стар, но уже могу со всей ответственностью заявить, что мне есть что порассказать интересного и прикольного, но заслуги отца в этом нет. Он даже наоборот, своими действиями отвратил меня на долгие годы от всяческих приключений.

Сопротивление моё было слабее, чем у маленького котёнка, которого пытаются натыкать в лужу. У меня на языке наготове висело огромное «НЕТ», на случай, если вдруг меня кто-нибудь спросит: «Макс, а ты вообще хочешь потратить две недели своих летних каникул на трудный поход с незнакомыми людьми в незнакомые места, и чтобы рядом всё время был батя, который тебя шпыняет, унижает, шипит на тебя и другими способами показывает, что ты не самый любимый из его детей?»

Но никто не спросил.

Когда мы сидели на куче рюкзаков у турклуба, и ждали пока приедут автобусы за всеми нами, я всё ещё надеялся, что в последний момент появится хотя бы фея-крёстная и воскликнет: «Снимите петлю с шеи этого человека! Президент прислал помилование!»

Мама с нами не ехала. Я тоже не хотел. Но делать что хочешь можно только когда ты взрослый (В пекло беcправное детство! Да здравствует взрослота!).

Отец веселился в предвкушении. Брат не унывал, потому что он никогда не унывал. Даже получив серьёзный нагоняй за плохие оценки, он отряхивался, словно гусь от воды, и вновь был готов радоваться жизни.

Мама провожала нас, и я не помню, какие у неё были эмоции.

А я внутренне ощущал всю скорбь мира и надеялся, что мама услышит, что мама придёт, и нахрен с похода меня заберёт.

Но так не бывает на свете. В телепатию верят лишь дети. Осталась фотография. Мы, на фоне рюкзаков, у входа в подвальчик турклуба, уже рядом с автобусом. Непосредственно перед отъездом. Отец уже внутренне радующийся грядущим приключениям. Брат, в принципе счастливый по жизни. Мать в белых шортах и блузке. И я, одними глазами выражающий всю скорбь еврейского народа.

Мы поехали. Я открыл окошко, высунул руку, улёгся на неё как собачка и являл миру свою грустную морду.

Что не помешало мне укачаться и стошниться.

Брата стошнило чисто за компанию. Так-то он неплохо дорогу переносил, но из солидарности всегда тошнился вместе со мной. Он потом сам рассказывал много раз, что у него организм ни в одном глазу, не укачанный, нормально всё, жизнь прекрасна, но как только увидит, что я пакет наполняю – срочно запускаются автоматические процессы.

Успешно «исполнив ариориголетто», я продолжил зеленеть. Только много лет спустя я узнал, что это относится ещё и к опере.

И вот буквально только сейчас, в сегодня лет я пошёл и погуглил, что это за риголетта такая вообще. Это мужское имя. Итальянская опера Джузеппе Верди. Арию саму я послушал…не знаю, впервые слышу. Но узнал, что именно из этой оперы известная песенка «Сердце красавицы, склонно к измене».

Забавно, как дети, услышав незнакомые слова как-то сами их оформляют у себя в голове, и потом, даже узнав, как оно правильно пишется, и что на самом деле означает – всё равно всю жизнь помнят то, первое значение и написание.

Когда отец спьяну тошнился в унитаз он называл это «Кормить Ихтиандра». Причём здесь герой из книги Беляева «Человек-амфибия», я никак не мог понять. Он ведь жил в море, а не в канализации. Тогда бы уж логичнее было «кормить черепашек-ниндзя».

Младший брат, который в детстве предпочитал гулять, а не читать, до взрослых лет считал, что «ихтиандр» это унитаз, и процесс тошнения это то самое «кормление ихтиандра» в прямом смысле. Жена в школьные годы, повинуясь блажи их классной руководительницы, учила песню на латыни. Для неё «гаудеамусигитур» это было одно слово. Без смысла. Чисто вокализ. Остальная часть гимна также на взгляд любого коренного римлянина выглядела странно. Потому что пробелы там вставлялись в случайных местах. Пишешь этот набор звуков, пишешь...так, уже достаточно длинно получается, ставим пробел прямо тут. Продолжаем писать.

За один раз мы до нужных гор не доехали.

Остановились палаточным лагерем на берегу реки. Не помню, что за река это была. Помню, как было тоскливо и неудобно читать книжку лёжа на туристическом коврике. А тут ещё солнце дурацкое от страниц прямо в глаза отсвечивает. И нет никаких штор, дабы их задёрнуть и создать приятный полумрак. И никакого удобного кресла, где можно свернуться бубликом в противоестественной позе и портить глаза слишком близко поднеся книгу к носу.

На этот раз вместо советской брезентовой палатки у нас была двухместная «дельта». Один слой тярпичный, второй из чего-то шуршащего и водоотталкивающего.

Ещё поразил набор лёгких колышков.

Необычно. Как-то я уже привык, что для установки палатки нужно найти подходящие сучки и поработать топориком. Прямо большой эволюционный палаточный скачок, что колышки можно иметь сразу с собой, в отдельном мешочке. Жалко только, что палатка опять была по размерам меньше, чем нужно.

Спальник у нас теперь тоже был один блатной, синтепоновый, набитый пухом, с застёжкой-молнией, и возможностью полностью расстёгиваться и превращаться в огромное одеяло.

Второй спальник был советский, ватный, тяжёлый и могучий. У него не было молнии, зато были петельки и деревянные палочки на которые предлагалось застёгиваться.

Отец с братом спали под блатным спальником, а я был сам по себе в ватном. Хоть какая-то видимость независимой территории.

Но всё равно. Один взрослый и два ребёнка в ДВУХместной палатке помещались с трудом.

Я с тоской вспоминал, что сейчас бы нам прошлогоднюю брезентовую, в которой мы на Караколах тоже помещались с трудом, но там ещё с нами мама была. Сейчас без неё бы в самый раз пришлось. Всем бы места хватило.

Спалось плохо. Твёрдо, бугристо, неуютно, в непонятных условиях, тесно.

На следующий день мы доехали до нужного места.

Из двух автобусов перекидали рюкзаки в один и он поехал дальше, мы же почапали пешком. По жаре.

Автобус доехал докуда смог и выгрузился. Через несколько километров мы до него дошли, забрали свои рюкзаки из большой кучи, дальше пошли уже с нагрузкой.

Довольно быстро у меня стали болеть плечи и я стал ныть. Отец стал на меня ругаться. Я стал ныть тихонько, местами вообще молча, одним своим скорбным таблом портя настроение отцу. Он злился на меня. Я страдал. Привычное дело.

Брат шагал весело. Ему отец рюкзак практически не загрузил. Запихнул объёмные куртки да ботинки. У меня же всё было по-честному. Часть наших вещей, часть вещей группы (всякие консервы).

Встретили первый брод. Это не был жалкий ручеёк глубиной по-щиколотку, как на Караколах в прошлом году.

Тут люди сцеплялись руками по трое и по пояс в шумящей стремительной воде переползали на другой берег.

Во время переползания брат умудрился разуться на один ботинок. Вышли на берег, а он наполовину босиком.

Достали запасную пару из рюкзака, а ненужную тапку оставили тут же, на камушке.

Я задумался, а если бы я лишился обуви, и не было запасной? Меня бы домой отправили?

Сначала был равнинный лес, потом мы стали вверх идти. Потом шли по какому-то Лукоморью, среди больших сосен причудливых форм. Между делом попали под небольшой дождик.

Чем дальше шли, тем круче тропинка становилась.

Самый последний брод походил на промежуточную стадию между водопадом и ручейком. Я прыгал с одного скользкого камня на другой, и опирался на палку. Справа вверх уходила гора, слева ручеёк резко утекал куда-то вниз.

Отец призывал восхищаться красивыми видами вокруг.

Я сказал, что лучше смотреть под ноги, потому что тут легко эти самые ноги переломать, или вниз кувыркнуться и шею свернуть.

Отца это разозлило и он на меня разразился всякими ругательствами.

Рюкзак возвышался над моей головой и не позволял легко и походя отвесить подзатыльник. Кажется, отца это дополнительно бесило, потому ругался он как-то особенно едко. Финальный отрезок пути он шёл за мной и постоянно подгонял. Требовал, чтобы я перестал уже спать. Что основная группа уже на месте. Что брат и то нормально идёт, хотя и младший.

Я в ответ предложил мне с братом махнуться рюкзаками, и тогда я тоже согласен весело и легко идти.

Тут отец пообещал мне отсыпать немножко физической расправы, и я умолк, просто продолжил тихонько плакать от беcсилия. Потому что никак не мог взять тот быстрый темп, который бы его удовлетворил.

Когда совсем мало осталось до базового лагеря, отец убежал вперёд, потом вернулся пустым и забрал рюкзак у младшего брата, а мне выдал мотивационную речь - сказал, чтобы я прекратил спать на ходу, что уже скоро ужин, а я плетусь.

Дошли до базового лагеря. Когда я скинул рюкзак с плеч, то мне показалось, что я сейчас взлечу. Я растопырил руки и стал махать ими, кружась по площадке.

Рядом вертелся брат и тоже махал крыльями, чисто потому что ему по жизни весело жилось. А тут ещё и время еды приближается.

Озеро Маашей только на картинках красивое и голубое. На самом деле оно наполнено настолько мутной водой, что если опустить руку по локоть, то кулака не видно. И опускать, кстати, не нужно, ибо вода холоднющая – возможно, потому, что всё это дело вытекает прямо из ледника, которому плевать, что у нас разгар июля, и самые жаркие дни. Он непоколебим, лежит грязновато-белой шапкой на том конце озера.

На самом деле, хотя переход был посложнее, чем в прошлом году, зато он занял всего один день, а не три. Это радовало.

Теперь нужно было выдержать около десяти дней информационного вакуума, безтелевизорья, пережить безунитазье, и на горизонте лучом света забрезжит дом, милый дом. Любимое кресло. Компьютер ZX-Spectrum. Мой личный стол, переделанный из серванта – заполненный книгами, тетрадками, бумажками для записей. Тетрадками с комиксами. Цветными фломастерами.

Ах. Мне бы выстоять.

Отцу было интересно. Он тут всех знал, со всеми дружил.

Брат нигде не унывал, легко находил знакомства и пожрать. В прошлом году, когда мы на Караколах ходили вниз к озеру, где стоял большой домик и жили иностранные туристы, брат, не знал английского дальше «Май наме из Вася» (хотя его звать Серёжа), так вот брат уже через несколько минут что-то жевал. Его кто-то чем-то угостил. Такой не пропадёт.

Как-то на семейное торжество, когда мы всей семьёй делали пельмени, папа сделал один «счастливый», без фарша. Именно брат его зажевал...удивился, расстроился, выплюнул на руку и протянув маме, пожаловался: «Мама, а у меня пельмень без мяска». Вот, пожалуй, был момент, когда брат серьёзно расстроился.

А тут вокруг всего лишь горы. Кормят стабильно по графику. Дают добавки. Щастье, с большой буквы «Ща».

И только я был всем недоволен. Не было ни единого положительного момента.

Отец постоянно либо агрессивно затыкал, либо подшучивал: «Ворчишь как старый дед». Именно с этого турпохода у меня появилось прозвище «дед Максим». У отца деда звали именно так, и отец тут видел некий юмор в таком прозвище.

Отсидеть весь срок на одном месте мне не дали.

С базового лагеря то и дело небольшие группки альпиноидов отправлялись по своим делам. То к водопаду какому-то за волшебной водой (я пробовал, обычная, ничего особенного). То просто взобраться на самый Маашей, и спуститься вниз.

У нас собралась своя группа. Батя, плюс мы с братом. Дяденька с сыном чуть младше меня и мерзкой дочкой сильно младше меня. Знакомый дяденька-фотограф с двумя племянниками - девочкой чуть старше меня, и мальчиком чуть младше.

Итого: трое взрослых и шестеро детей.

Мы пошли вокруг озера, поднялись повыше и встали лагерем у другого озера. Оно было меньше размером, вода была волшебно-зелёного цвета, а температура была около нуля. Если взобраться на холм, то можно было полюбоваться на заснеженное поле, из которого вдруг появлялся ручеёк и тёк в наше озеро.

Дышать тут было тяжело. Даже если просто сидишь на камне, то обычную норму кислорода получаешь лишь вздохнув полной грудью. Если же взбежать резвым сайгаком на пригорок, то сразу начинаешь пыхтеть как паровоз.

Дрова горели только пока обеспечиваешь к ним приток кислорода. Сидишь и машешь той штукой, отрезанным кусочком коврика, которая под попу кладётся, чтобы сидеть на камнях без риска можно было (ну не писать же напрямую слово «поджопник», да?).

Пока набираешь полуторалитровую бутылку воды в озере – рука успевает онеметь.

Вот мы встали тут, и зарядил дождик. На сутки. Сидели в палатке и грустили. Где-то в середине дня я обнаружил, что у меня под ковриком мокро. Под палатку потёк какой-то борзый ручеёк. Отец выскочил под дождь и сапёрной лопаткой быстро выкопал русло в сторону.

Через десять минут к нам прибежал фотограф, чьи палатка располагалась чуть ниже и стал просить дать ему лопатку погонять, а то под них ручей течёт.

Третий взрослый был военным по профессии. И богатеньким по жизни. У него палатка была с тамбуром, похожая на юрту. Также он с детьми фотографировался на волшебный полароид. Отец всё фотал на свой «Зенит», а дядька-фотограф на свой «Никон»(отец сказал, что этот фотик стоит примерно как тот автобус, который нас сюда привёз). Я видел, как батя плёнки проявлял и фотки печатал, закрывшись в ванной. Это отдельный долгий процесс. Что получилось, а что нет, станет ясно только когда мы вернёмся домой. А этот военный уже видел свои фотографии через минуту после съёмки. Мне было интересно поглядеть на процесс, как фото постепенно проявляется, но мне не разрешили.

Минус был такой, что все фотографии выглядели так, будто люди фотографировались на фоне фотообоев. То есть настоящие люди с рюкзаками на первом плане, а за спиной у них будто плоские стены с нарисованными горами, водопадами, деревьями, озёрами.

У военного с собой была мерзкая дочка. Она привыкла быть королевой мира, и привыкла, что ей ничего за это не бывает.

Когда я ей ответил что-то хамское в ответ на её хамство, она в меня кинула пластмассовый стакан. Я хотел забрать его себе, но отец заставил его вернуть. Девчонка же в ответ спросила «а что ты его не помыл?»

Бить её тоже было нельзя.

Остроумно плеваться в неё у меня не получалось.

В общем, эту мерзкую наглую военную дочку я ненавидел, но не позволял себе рыпаться.

И как же я дополнительно возненавидел отца, который приказным порядком объявил, что сегодня ночью я буду спать с ней в одной палатке.

Дело было так. Мало того, что мы от базового лагеря ушлёпали под самый ледник, так самым неспокойным захотелось ещё и на самую вершину сбегать.

Они вышли рано утром, и до темноты не вернулись. Это настораживало. Горы, расщелины, камень-башка-попал, или ещё какие причины. Ночёвка не предполагалась. В рюкзаках они с собой взяли только небольшой перекус и всё.

Значит, что-то произошло.

Я сидел и махал опахалом у костра, брат уже лежал в палатке. Мерзкая девчонка лежала в своей. Отец серьёзным тоном сказал, что я сегодня сплю с ней.

- Почему? (имея в виду «за что ты меня так наказываешь?»)

Отец что-то сказал про то, как страшно и одиноко маленьким девочкам спать в палатке одним.

Почему бы не послать брата? Потому что он ещё слишком маленький.

Для чего? Чтобы лечь в спальник и уснуть? Да что за чушь?

Почему отец не пойдёт сам? Пусть я рот закрою и выполняю.

Я успел заползти в сени. Сказать «эй». Переполошить её. Объявить, что я сегодня буду спать здесь...просто потому что. Рукой наступил на пакет с бутербродом...И тут раздались приветственные крики.

Это наши вернулись. Все в целости и сохранности. Просто чутка не подрассчитали время, потому последние метры пришлось очень осторожно идти в сумраке.

Я облегчённо вздохнул и уполз в свою палатку.

Несколько раз я слышал термин «матрасники». Из контекста я так и не смог понять, что он означает.

То ли тех лентяев, которые пришли в базовый лагерь и валяются на матрасах всё время.

Или тех неуёмных, которые берут с собой немножко нагрузки и бегут в радиалку. Радиалка это вот как наши бегали. Наверх и обратно в рамках одного дня. Название может быть ироничным, и нести в себе какую-то шутку.

А возможно, матрасники это те, которые бегут на вершину, но берут с собой спальники и заночёвывают там на верхотуре, приготовив себе немножко чая на примусе. Там высоко дрова не то что не горят, их просто нет. Приходится нести с собой, либо идти с примусом. (Я погуглил. Тридцать лет спустя, узнал, наконец. Да, матрасники это те, кто лежит и отдыхает в базовом лагере, никуда не бегая)

Отец сбегал с этими неуёмными, но вынужден был повернуть обратно, потому что у него не было кошек (это такие насадки из титана на обувь, чтобы уверенней ходить по скользким поверхностям) и ледоруба. Ледоруб и кошки он первым делом купил, когда мы в город вернулись из этой поездки.

Когда мы шли на верхнее озеро с нами увязался ещё один пацан. Он никому не понравился. Потому что на привалах отходил в сторонку и в одну каску жрал сушёные абрикосы, думая, что он – незаметный ниндзя. Да и вообще мерзкий был. Шуточки дебильные, голос визгливый. Он мог бы быть родным старшим братом мерзкой военной дочки, но не был. Брат у неё был нормальный.

Нашей группе такой пассажир очень не нравился, потому взрослые договорились разыграть сценку.

У парня не было палатки с собой, и взрослые его убедили, что тот человек, к которому он хотел подселиться на ночлег – пошёл не в горы, а на водопад. То есть нельзя будет его поймать, когда он спускаться будет, и поставить палатку на верхнем озере, а надо возвращаться в базовый лагерь.

Паренёк поверил, мы его подсадили на хвост туристам, что шли нам навстречу (хоть и крыса, а всё равно одного нельзя бросать).

Парень не нашёл в лагере того человека с палаткой, и подселился к другому, без проблем.

Мы его потом видели в базовом лагере, но даже не кивали друг другу. Поразительно, сколько отвратительного неприятного общения подарил мне этот поход.

Горные виды мне не нравились.

Если отъехать сотню километров от Бийска, то начинаются прикольные невысокие холмы, сплошь покрытые лесами.

А тут зелени было мало, зато было много серых камней. Просто мёртвые пейзажи.

И ещё в нижнем озере в этот момент был высокий уровень воды, и пока мы шли по его кромке, могли наблюдать мёртвые серые деревья, торчащие из воды.

Тропинка не содержала в себе земли. Просто вдоль склона из крупных камней шла тропинка из мелко накрошенных камешков.

А финальный отрезок пути вообще приходилось идти среди гигантских валунов, местами прыгая с одного на другой.

Очень аскетична тут природа.

Один раз меня отец заставил сходить с собой к леднику.

Ну, просто огромный сугроб расположился в горной впадине. Вы такие сугробы в миниатюре можете в городе наблюдать. Снег он в принципе довольно однотипная субстанция.

Радовался я, когда было решено возвращаться в базовый лагерь.

Наш дяденька-фотограф проваландался со сборами. Отец же наши пожитки собрал вполне оперативно, и мы часа полтора просто сидели и ждали. Военный тоже собрался довольно быстро, не смотря на то, что его дочка ходила, качала права, чем-то недовольная и совсем не торопилась собираться. Он даже прикрикнул на неё немного.

Пошёл дождь.

Всё то, что отец говорил про фотографа, я внимательно слушал. И потом догадался сказать ему в лицо, что если бы он поторопился, то мы бы сейчас не мокли.

На это фотограф убедительно ответил, что нет никакой серьёзной разницы – промокну я тут, или вон там, на гребне, через 200 метров.

А я вот думаю, что есть большая разница – идти по мокрым гигантским валунам, или успеть их пройти насухую, а осторожничать всего лишь по мокрому гравию.

Когда мы пришли на место, отец быстро поставил палатку, и выдал нам с братом немного спирта. Чтобы не простудились.

Брата развезло. Я смотрел на него и удивлялся его странному поведению. У него изменились глаза. Он постоянно хихикал. Вставал в палатке, и рассказывал, как его прикольно качает.

Я провёл эксперимент – стукнул его по спине.

Брат продолжал хихикать, не заплакал.

Я тогда стукнул сильнее.

Нет реакции.

Я выдал серию ударов. Сыграл целую барабанную партию на его спине.

Но брат просто валялся и хихикал.

Возможно, меня тоже развезло, но я ничего такого не помню. Ни веселья, ни шатания. Просто методично лупил брата, изучая интересный феномен – он улыбался и говорил, что ему совсем не больно. А может я просто под градусом бил слабо, как девчонка.

Очень странные вещи вытворяет с людьми этот ваш спирт.

Базовый лагерь был общим.

Я никого не знал из отцовских альпинистов, потому не понимал, где тут люди из наших автобусов, где свежеподъехавшие новосибирцы, а где скороуезжающие томичи.

Когда мы вернулись с верхнего озера, в лагере стало ощутимо больше палаток.

Новоприбывшие отмочили номер – приготовили лепёшки на бензине.

Они перепутали пластиковую бутылку с тёмно-оранжевым подсолнечным маслом и такую же бутылку с топливом для примуса.

Лепёшки на вид были совершенно обычными, но если к ним приблизиться, то становилось ясно, что от них разит, как от бензобака без крышки.

Для меня это было чудом. Я считал, что всё в мире логично и предопределено. Нужно взять в инвентаре сковородку, костёр, масло, тесто – смешать, и появятся лепёшки. Сколько ты не пользуй бензин вместо масла реакция не пойдёт. Тесто не будет румяниться и пышнеть.

А вот поди ж ты.

Народ успел сготовить на небольшой сковороде лишь две лепёшки. Потом они осознали свою ошибку, и решили от брака избавиться.

Мне очень хотелось этой обычной городской еды, которая здесь шла как лакомство. Ну, какой нормальный турист потащит с собой муку вместо сухарей, круп, сухофруктов и консервов?

Но запах просто убивал.

А вот мой брат таки одну лепёшку съел. Так велика и могуча была его любовь к ЖРАТ.

Ещё с прошлого года я узнал, что в горах у туристов наблюдается синдром под названием «яма желудка». Это когда ты ешь и ешь, а тебе всё мало.

Дома я всегда кривил носик и очень капризничал. Борщ не ел, потому что там свекла. Капусту в любой обработке не ел. Морковку варёную также не уважал.

Очень горевал, что мама готовит такой вкусный плов, но зачем-то фигачит в него огромное количество морковки. Замаешься морковные бомбы ложкой обходить.

А потом как-то мама приготовила странный плов, в котором рис был не смуглый, а белый. И совсем не вкусный. Тогда я и узнал страшную правду – волшебные цвет и вкус плову придавала именно морковь!

А ещё я лук не ел в любых видах.

Ну и чеснок тоже.

В игре «накорми члена семьи» я собой представлял повышенный уровень сложности. А отец с братом – сложность «Супер Легко». Как следствие такого поведения я вообще не выделялся особой могучестью. Отец про мою фигуру в шутку говорил «суповой набор». Брат же кушал хорошо и рос здоровым бычком. Разница в два года между нами была заметна лишь по моему росту, но не по ширине плеч.

Так вот в горах я ел всё. И просил добавки. И потом ещё третий раз.

Только однажды была добавка лишней. Когда горох сготовили.

Единогласно потом признали, что брать с собой горох было тактическим просчётом. Его же и в городе на плите варить замучаешься. А тут мало того, что на костре, так ещё и вода на горной высоте кипит при 90 градусах.

Еда в тот день припоздала. Уж дежурные его варили-варили, варили-варили... и всё равно горох как следует не разварился.

Вокруг этого события потом звучало множество шуток.

Шутили и те, кто подрывался с места и бежал за камни, и те, кто сочувствовал им вослед.

И вот, наконец!

Пора домой!

Собрали вещи. Уже не помню, почему, но отец взял мой рюкзак себе. И уже через десять минут начал ругаться, насколько же там дурацкая непродуманная конструкция. Что эта дрянь на плечах висит, а должна на талии сидеть.

Этот рюкзак, который изначально нёс я, был советского производства. А другие два (у отца и брата) были куплены у главы турклуба, который держал магазинчик снаряжения и как человек в теме – фуфла не держал.

Сейчас же я балдел. Оказывается, это так здорово, когда пояс на рюкзаке упирает вес в таз а не просто так защёлкивается. И когда вся конструкция упирает в таз, а не оттягивает весом плечи - идти легко. Ничего не болит и не ноет. И самому как-то ныть не хочется.

Возможно, моё нытьё в начале похода было не только из-за того, что я капризный нытик, кушавший мало каши. Возможно, мне действительно было очень дискомфортно нести на своих тощих костлявых плечах честно и плотно загруженный рюкзак.

Отец нёс плохой рюкзак, и постоянно сетовал на криворуких отечественных производителей, которые ни черта не умеют, и не понимают. Но ему ныть было можно, потому что он старший тут. Само собой, никаких извинений я не услышал. Ещё чего.

В одном месте тропинка (уже хорошая тропинка, по ней даже уже машина проехать могла бы, уазик какой-нибудь) резко шла вниз. Я радостный шёл вприпрыжку. И от того, что я, как настоящий мужик иду с рюкзаком, и оттого, что иду домой. На очередном небольшом подскоке лопнула пластмассовая деталька, которой регулировалась левая лямка рюкзака. Меня повело в сторону, левому плечу стало свободно.

Отец что-то подшаманил, подобрав сучок с дороги и накрутив ремень узлом. Также мне была прочитана нотация, что это не ступеньки в доме. Что идти надо нормально. Что я своими прыжками испортил хороший рюкзак. И вообще, спуск он всегда опасней, чем подъём. Гораздо больше травм туристы получают именно на спуске.

Дальше я шёл осторожно, перекатывался плавно, как ниндзя или танцовщица с подносом на голове. Старался идти без вертикальных колебаний туловища. Как будто у меня за спиной была бадья с жидким нитроглицерином, и от малейшего сотрясения мог последовать взрыв.

Такая ходьба меня сильно выматывала, но я помнил наказ отца, что теперь у меня вместо всепогодной пластмасски левую лямку держит деревяшка, и нефиг прыгать.

У брата всё было хорошо. У него в пустом рюкзаке был лишь свёрнутый коврик, что придавал рюкзаку объём, да две куртки. У него жизнь была прекрасна. А когда отец выдал на ходу сухпаёк погрызть, то и вовсе удалась.

Домой ехал хорошо. Мне удалось занять место у входной двери. Я высунул мордочку в окно и свободно дышал всю дорогу. Хоть и позеленел, но содержимое желудка удержал.

Меня даже пожалел парень, который ехал на первом сиденье. Протянул жвачку мятную.

Следует отметить, что у парня была перебинтована голова и виден был только один глаз. Как-то он неудачно камнем по голове получил во время этого интереснейшего отдыха.

Дома мы взвесились.

Отец за время похода похудел на три килограмма.

Брат похудел на один.

Я же на один поправился.

Думаю, организм от внезапного стресса из постоянных физических нагрузок начал срочно отращивать мышцы. Ну и от небывалого количества еды организм, наверное, на радостях запустил большую стройку внутри.

Поход мне не понравился. Мне там было скучно, холодно, неуютно, дискомфортно и одиноко. Та пара человек, которые были моего возраста, не были интересны в плане общения.

Ещё отрицательных эмоций добавлял отец, постоянно шпыняющий меня за то, что я веду себя как девчонка, сплю на ходу вместо того, чтобы шевелится быстрее, глаза никак не протру. И вообще, никак не заткнусь и не начну восхищаться волшебными видами серых камней вокруг.

Неожиданна была реакция родителей моих одноклассников. Те, кто узнавал, что я летом ходил в горы, начинали завидовать вслух. Как мне повезло. Как же здорово.

Я их не понимал.

3. Снова Караколы

Через год после Маашея отец вновь задумал поход. Мы шли всей семьёй. На этот раз он сам вёл группу.

Набралась куча мамаш с детьми. Плюс несколько молодых пар. Из наших с братом знакомых – только одна тётенька и её сын с дочкой.

Этот поход был немного интереснее всех предыдущих.

Я уже немного знал маршрут. Было с кем пообщаться.

Но он всё равно был устроен против моей воли. Я хотел сидеть дома перед телевизором и спокойно ждать, пока пройдут летние каникулы.

Идти было гораздо легче. Потому что там были и дети младше меня, и девчонки. Да и мамаши не особо так рвались вперёд.

Ещё с нами была собака. Кучерявая такая. Как эрдельтерьер, только не рыжая, а серая.

Я тогда собак боялся. Она меня раздражала. Не могла идти спокойно. Вокруг нашей группы вертелась змейкой. Убегала вперёд, потом назад, потом вверх на гору, прошмыгивала между людьми. И каждый раз, как она пробегала мимо меня, я покрывался холодным потом. Потому что, если она вдруг решит чуточку подпрыгнуть и откусить мне лицо – я ничего не смогу противопоставить.

На Маашее в прошлом году тоже была собака. Большая, чёрная. Что-то на боксёра похожее. Слюнявая и с отвисающими щеками. Она принадлежала одному из самых главных альпинистов. Я её видел только в автобусе. А потом они сразу убежали куда-то на подъём, а потом мы ушли из базового лагеря...не сталкивались, в общем.

Та собака была опытной альпинисткой. У неё даже собственная снаряга была, чтобы её можно было за собой вверх поднимать на высокие горы.

Отец мне как-то тыкал в нос, что вот я ною как девчонка, а между прочим, даже собака без скандалов восхождение сделала. Я ответил, что у собаки не было выбора. Если хозяин со скалы прыгнет, то она за ним сиганёт. Отец сказал мне заткнуться и пошевеливаться.

Нынешняя же зверятина была просто домашней псиной. Она радовалась такой затяжной прогулке. Это вам не городские выгулы – дважды в день по полчаса.

Был у нас один мерзкий толстый мальчишка. Он был противен во всём. От походки до голоса. При этом мерзкими повадками он напоминал противную военную дочку из прошлогоднего похода. Но, к счастью, он был не девочка, а мальчик. Потому его можно было бить. Когда мы его били, он хныкал как девчонка и жаловался взрослым. От его доносов нам попадало, но не сильно. Это же не девочку обидеть. Мы терпели нагоняй, и потом мы ему ещё больше вламывали.

Звали мы его «Пуп-сардык». Неизвестно, откуда родилось это слово, но звучало оно очень противно и очень подходяще к нему. Толстое, неприятное во всех аспектах. И при этом почему-то желающее лезть, куда не просят, соваться туда, где ему не рады.

При этом мама у него была вполне симпатичной и приятной.

Может, он усыновлённый был?

В общей толпе идти было не так трудно и экстремально. Может быть, ещё помогало, что я был на два года старше, чем в первом походе. И на коровью ферму мы не сворачивали. И на финальном отрезке с дороги не сбивались. Когда мы пришли к пункту назначения - сторожке, то я с удивлением заметил, как там оживлённо. Большая группа туристов тусовалась.

Я уже успел насторожиться, что нам придётся спать в неудобной палатке, но вопрос был урегулирован. Женщины и дети спали на верхних нарах. Мужчины и молодёжь спали в палатках.

Как туристы делились, кто будет спать на нижних нарах, не знаю.

Вечером по темноте Пуп-сардык с далёкого от меня конца нар решил перелечь в другое место. И почему-то именно ко мне под бок. Я его посылал подальше, но он начал выть, и мне пришлось уступить. Зато ночью я специально выставлял локоть в его сторону, стараясь, чтобы он поглубже в тушу внедрялся.

Утром оказалось, что рядом со мной спит его мама, а он сам толсто сопит за ней.

Так неудобно было. Интересно, как она подумала? Что это я специально? Или может, списала на то, что мне дурной сон снился?

Если до сих пор вам не очевидно, то я скажу прямо. Чем дальше с годами я рос, тем более вредным и язвительным становился. Прямо продукт получаемого воспитания. Трусливый отец любил злоупотреблять властью над теми, кто ниже и слабее. И главное – шутки. Во множестве. Злые, токсичные, наотмашь, втаптывающие в грязь. Любой хороший момент – надо обязательно вывернуть и оплевать. Я срисовывал этот сценарий поведения и пытался его придерживаться. Мама меня наградила погонялом «язва». Я носил этот титул с гордостью, воспринимая это как похвалу.

Отец был счастлив, потому что здесь он был самым главным львом в этом прайде на 17 человек.

А ещё он был постоянным дежурным по кухне. Большая мега-ложка, которой перемешивалось содержимое общего котла, называлась «разводяга» и отец очень гордился тем, что он главный разводящий. Главный по еде – вот это реальная власть! Все едят из твоих рук! На Маашее он немного попробовал быть разводящим и ему понравилось, а тут уж оторвался вовсю. Конечно, мама и другие женщины тоже чистили картошку, что-то там строгали, помешивали у костра...Но всё это было под его чутким руководством и мудрым правлением.

Именно после этого похода он стал дома часто готовить своё коронное блюдо: кидал на сковородку порезанную картошку, а потом ещё чего-нибудь, что обнаружит в холодильнике. Консервы, лук, морковку, сметану, сыр, вяленое мясо, яйца, зелень...

Блюдо каждый раз было разным и почти всегда было вкусным. Будто он вкладывал в еду нечто большее, чем просто продукты.

У мамы так получалось очень редко. Может быть даже не получалось совсем.

Есть такая шутка: Почему мужчины готовят лучше, чем женщины? Потому что женщины готовят для мужчин, а мужчины готовят для себя!

Мою будущую жену мама предупреждала, что я сложный и привередливый пассажир. Что нужно танцы с бубном исполнять, да чудеса акробатики проявлять на кухне, чтобы меня накормить. Это я не ем, такое я не буду, этого я не хочу. Будущая жена слушала и кивала. Наша совместная жизнь опровергла все эти высказывания свекрови. Я не то что ел, я прямо жрал всё и просил добавки. Жена меня в такие моменты звала «мой спаниелька». Намекая на то, как наша собака готова всосать всё, что ей положат, не считаясь с такими мелочами как сытость и объём желудка. Волшебный секрет оказался в том, что мама просто катастрофически плохо готовила. Вот почему батино хрючево в горах я готов был лопатой в себя грести. А уж когда оказалось, что моя жена на кухне волшебница – так я, будучи всю жизнь костлявым дрищом, буквально через несколько лет семейной жизни вдруг столкнулся с проблемой лишнего веса. Приходится контролировать себя теперь.

Ну так и вот. Это всё в будущем. А пока что я свой просыпавшийся в горах аппетит списывал на свежий воздух и «яму желудка».

Мы с братом в прошлогоднем походе научились делать походные чипсы.

Бралась пустая консервная банка. Верхняя часть, вскрытая консервным ножом, накручивалась на длинную палку. Получался самодельный черпак. Внутрь складывались помытые очистки из-под картошки, и банка пихалась в огонь. Стенки банки раскалялись, получалась этакая духовка-сковородка. Очистки были тоненькие, потому готовились быстро. Если передержать, то с угольками чипсы получались.

Помню, как разозлился, когда я тщательно вымыл банку, накрутил на палку, попользовался, оставил у костра и куда-то отошёл. А когда вернулся, то палкой уже рейдерски завладел Пуп-сардык. Я высказался «Эй! Это моя палка!» и навесил захватчику пинка. Он в ответ визгливо ответил, что это его палка и он сам её сделал. Моя мама хозяйничала у костра, и тут же среагировала. Сказала, чтобы я прекратил драться. Потом сказала, что она тут сидела, и палка лежала ничейная. Предложила мне сделать себе самому такой же черпак, и даже заботливо предложила как раз освободившуюся консервную банку.

Разок я попытался сварить компот. Сделал черпачок из широкой банки из-под шпрот, накидал туда ягод, налил воды и стал держать в костре.

Когда меня этот процесс заколебал, я решил попробовать, что же там выварилось.

Получилась ароматная водичка. Не более того. Никакого волшебного компота.

Я тогда не знал, какие ударные дозы сахара обычно закидываются в кастрюлю при варке этого напитка. Искренне полагал, что это благодаря размоченным яблочкам и абрикосикам такая сладость получается.

Разок с отцом сходили прогуляться вокруг двух самых больших озёр.

Вечером на закате было очень красиво.

В будущем, когда я некоторое время буду жить в алтайских горах, мы с женой назовём это время «волшебные минутки». Под каким-то хитрым углом солнце светит на планету, и всё окрашивается в красно-золотые цвета. Длится сия красота очень недолго. Потом стремительно наступают сумерки.

Второе озеро было больше, чем первое. Меня немного коробила такая кривая нумерация.

Логично было бы нумеровать озёра по величине. Но гордый человек начинает отсчёт от себя любимого.

Раз ВОТ ТУТ стоянка, значит, именно это озеро будет №1.

Вода была ровная, зеркальная. Какие-то птички слегка чирикали. После тёплого дня воздух был прогрет. Никаких комаров или других мошек.

Помню, как я смотрел, и немного не понимал, зачем оно всё такое красивое так далеко от города? Мы же сейчас один вечер лишь встретили, полюбовались, а их 365 в году. Каждый год.

Я ещё только родился, а озёра уже тут стояли, и закаты были. Проходили вхолостую. Как не практично!

Это называется – эгоцентрическая картина мира. С появлением меня появился этот мир, и вращается он вокруг меня же.

В позапрошлом году я тут пытался сосчитать, сколько же озёр на самом деле.

Понял, что это как с планетами. Можно считать Плутон планетой, а можно – мелким камушком.

Если по большому счёту, то озёр было всего два. Одно совсем большое, другое поменьше, но тоже крупное.

Если посчитать все водёмы, которые я увидел при нашем подъёме – выходило семь. Но два последних были совсем уж лужицами с прозрачно-синеватой водой. Скорее всего, в жару они высыхают без следа. Так что, наверное, всё-таки пять.

Вот так я и запомнил на много лет, что Каракольских озёр пять.

А тут начал эти мемуары писать, решил погуглить, освежить воспоминания. Интернет говорит, что озёр всё-таки семь.

Большой удачей стали для меня те туристы, что сидели в избушке до нас.

У них был один дядечка. Маленький, кругленький, живенький. Дяденька был громок и остроумен. Я просто поражался, что речь может быть настолько исполнена каламбурами и шутками-прибаутками.

Было несколько творческих вечеров, когда все желающие что-то исполняли перед зрителями, сидящими на бревнышках.

От дядечки я услышал несколько туристических хитов, которые запомнил наизусть, хотя ни разу ни с кем их не исполнял. Они отличались простыми словами, и однотипностью построения. Уже со второго куплета можно было начинать подпевать.

В пещере каменной нашли напёрсток водки

Комарик жареный лежал на сковородке.

Пили? Пили! Ели? Ели! Мало? Мало!

Мало водки, мало водки, мало!

И закуски тоже было мало.

Дальше куплет повторялся, только размер находок увеличивался. Там на сковородке находили цыплёнка, кролика, барашка, быка, коня, слона, и стадо мамонтов. А для запивона находили водку в стакане, бутылке, ковше, канистре, бочонке, цистерне, и, наконец, находился «Источник водки».

Впервые сталкивался с таким экспоненциальным ростом в песне.

Или там ещё была какая-то пиратская песенка. Медитативная и залихватская одновременно.

Ровно по кружкам разлит суррогат, чИфир кипит на костре

Так отмечает свой выход отряд, вот уже несколько лет подряд

Пей, пей, пей, пей

Пей до потери сознания

Пей до тех пор, пока видишь друзей

Пей, пей, пей.

Сейчас же эра интернета. Решил погуглить эту песню.

Выдаёт только некую книжку «Маленький ныряльщик».

А ещё тот смешной дядечка очень задорно и ритмично исполнял песенку странного содержания.

Это школа Соломона Кляра.

Школа бальных танцев, вам говорят.

Две шаги налево, две шаги направо.

Шаг вперёд и шаг назад.

Для меня эта песенка была окутана мистическим туманом. Я знал, что Соломон – это такой царь, у которого в Библии есть целая своя книга. Это я знал. Даже читал немного.

А что такое «кляр» - был не в курсе. Ну, разве что, когда мама рыбу в муке обваливала перед жаркой...Но как это к школе танцев прилепить? Совершенно неясно. А может у этого Соломона ещё какое-нибудь родовое имя есть?

Итак. Где-то далеко в Египте. Глубоко в пирамиде. Фараон Соломон учит бальным танцам людей. При этом говорит им «Тётя Соня не крутите задом, это не пропеллер и не вертолёт». Это ж надо! Где фараон, а где вертолёт!

Сюрреализм как он есть. Кафка на пляже в Египте.

Если погуглить – оказывается просто старая стёбная еврейская песенка. А ещё там куплетов больше и тот дядечка на Караколах слегка слова переврал.

Не важно.

Ещё один интересный персонаж – молодой парень по имени Саша. Он как магнит собрал вокруг себя абсолютно всё детское население. Рассказывал множество анекдотов, а мы рассказывали анекдоты ему в ответ.

Единственный из всей взрослоты, к кому дети обращались на «ты».

Также я от одного нашего мальчика научился паре карточных фокусов и узнал несколько матерных песенок.

Такую кучу фольклора я почерпнул в этом походе! Плюс не нужно было обязательно лезть всё выше и выше в горы, как ошпаренному. Плюс я здесь уже бывал раньше, потому места как бы знакомые.

На этот раз я опять взял с собой личные вещи.

Маленькую тетрадочку формата А6. Я в ней рисовал комиксы. На новом уровне. За два года поднатаскался слегка. Также взял с собой рисовальный набор из четырёх цветных ручек.

Синяя, чтобы рисовать всё. Красная – взрывы, выстрелы, кровь, огонь. Зелёная – яд, кислоту, кровь инопланетян, чешую драконов, выстрелы из энергетического оружия. Чёрная – это уже совсем эстетика. Чёрные глаза у дракона. Повязка на голове у персонажика. Какой-нибудь особый космический спецэффект.

Книжица и ручки были моими сокровищами.

Помня, как неуважительно взрослые относятся к моим вещам, я не светил ими особо, и держал всё в специальном личном карманчике рюкзака, который выделили персонально мне. Там были только мои вещи. Щётка, мыло, две книги, тетрадка для комиксов, ручки.

Но это меня не спасло. Мама пошарилась по моему рюкзаку, нашла очень удобную записную книжку, да ещё и ручек целый набор, и стала вести в моей тетрадке учёт продуктов. Она вытащила из набора красную ручку, открыла последнюю страницу, перевернула вверх ногами, чтобы она была как бы первая, и они с другой тётенькой составили тщательные перечень продуктов, меню на несколько дней.

Когда я пытался возмущаться, то она сначала сказала, что ей просто книжка очень понравилась, так удобно, спасибо мне большое.

Потом напомнила, что вообще-то это и для моего блага делается. Я ведь тоже буду это меню кушать. И вообще, зачем с собой в горы было брать тетрадку?

И опять я не мог объяснить, почему для меня это важно. Прежде, чем начинать рисовать в тетрадке на чистовую, я обычно проверял в черновике, не мажет ли ручка. Заранее придумывал, как будет выглядеть кадр, и порой несколько раз делал набросок в черновике, прежде, чем сунуться в чистовик и слёту изобразить кадр без помарок. Это была идеальная рабочая тетрадка. Именно в ней я начал использовать фломастеры для особых спецэффектов. Придумал нового робота, который у меня потом дрался в других комиксах.

И вот, в этом идеальном полотне вдруг появляются записки бакалейного характера. Да ещё и верх-ногами. Если бы они были прямыми, то можно было представить, что книжка стала меньше на несколько страниц, но перевёрнутые они почему-то протягивали её в минус-бесконечность.

На мои возмущения, мама предложила вырвать последние странички, и таким образом порешать проблему.

Нет. Она решительно не понимала моих претензий, и вообще на них обижалась. Она меня тут кормит, а я из-за двух листочков удавиться готов.

Положим не из-за двух, а из-за пяти, это десять страниц, но кто считает.

И как-то у меня опять настрой весь сбился. Как в первый поход мне изуродовали тетрадку, и я прекратил в неё творить, так и тут. Когда уже домой вернулись, я решил нарисовать новый комикс, в горах пара идей появилась, но сил и желания не было. Я постоянно открывал последние странички, чтобы проверить, на месте ли мамины каракули красной ручкой. И поворачивал голову, чтобы можно было прочитать сверху: «рис – 10уп.».

Забросил.

У общего костра были посиделки практически каждый вечер.

Но только в один вечер туристы выпивали, и я наблюдал, как у них всё глупее голоса и речь, всё развязнее движения руками. Со мной ещё кто-то был. Не помню. Помню, как волшебный вечер, наполненный смехом и песнями, превратился в жутковатый ведьмин шабаш. Хотя внешне почти ничего не изменилось.

Тётенька, из наших, попыталась спасти хрупкую детскую психику.

- Ну, дети, больше вы сегодня песен не услышите.

Намекала, что нам бы спать пойти.

Но я как загипнотизированный смотрел, на жутковатые хихиканья девушки, которая днём выглядела нормально.

Мне казалось, что ей ничего не стоит с диким хохотом начать кидаться в нас ножами.

Мужчина из их группы её слегка успокаивал, но ему и самому было хорошо, так что я не мог полностью доверять его защите.

Потом за нами пришёл кто-то из взрослых и в приказном порядке скомандовал отбой.

К выходу я проходил мимо девушки, и помню, как она неловко взмахнула своими руками. У меня внутри всё оборвалось, и я покрылся холодным потом. Ярко запомнил то мгновенье.

Светло-серая кофточка. Цепочка на шее. Серебряный крестик висит поверх кофточки и ярко блестит отблесками костра. Она машет руками и хихикает, что-то невнятно бубня. Стоит у выхода из-под навеса. Мужчина сидит на пеньке и тянет к ней руки, пытаясь посадить себе на колени.

Если бы это был фильм ужасов, то это самое подходящее время для первой жертвы. Милая девушка вдруг оказывается вампиром, или оборотнем, или ещё какой-то дикой кровожадной тварью...

Всё-таки, кабельное – зло! Нельзя восприимчивую детскую психику подвергать влиянию американских фильмов. Особенно ужасов.

В последний день перед обратной дорогой я решил сходить в мёртвый выгоревший лес, что располагался на склоне рядом с избушкой.

Взял маленький туристический топорик и пошёл.

Я искал дерево. Такое, чтобы оно было достаточно далеко от избушки, и его не утащили на дрова. Но при этом чтобы не надо было экстремально высоко за ним лезть.

Раз уж ежегодные походы становятся неотъемлемым злом в моей жизни, нужно как-то приспосабливаться к ним. Заводить свои ритуалы. Делать памятки.

Запомнил, нужно чтобы два больших дерева сошлись на одной линии с избушкой. Потом надо повернуться спиной ко второму, и вверх по склону подняться на 20 шагов. Там лежал поваленный ствол. На нём я неуклюже вырубил топором имя девочки, которая мне нравилась в школе.

Таким образом, теперь эти места мне стали не совсем чужие и злобные. Появилась в них одна милая чёрточка, якорёк, к которому я теперь буду стремиться во время следующего похода.

Также я написал её имя жирным пальцем на стекле в избушке.

Просто обнаружил, что если сначала пальцем что-то написать, то ничего не видно, но если на стекло подышать, то буквы проступают.

Навряд ли кто-то ещё такой умный как я будет мимо проходить, и в маленькое окошко пальцем тыкать.

Последней нычкой я спрятал свой черпак, который хорошо себя зарекомендовал. Там и палка удобная, и острых углов не торчит. Я отошёл немного вниз и вправо от избушки, там росли огромные деревья с шикарными корнями. Вот где-то в зарослях бадана, среди корней дерева я и запрятал свой инструмент.

Если приду в следующем году, то банка, быть может, не успеет проржаветь.

Мы спустились вниз и переночевали. Потом с раннего утра рванули к точке встречи с автобусом.

Мы пришли вовремя, а автобус опаздывал. Сначала на час. Потом на два.

Я вспомнил, как главный альпинист на Маашее рассказывал случай из жизни. Ходили они в поход. Всё прошло хорошо. Завтра с утра вертолёт их заберёт.

И встречают группу иностранцев. И начальник вдруг решает, что заморских гостей надо обязательно угостить. Они выкладывают все продукты, иностранцы всё подъедают. А на следующий день вертолёт почему-то не прилетает. И ещё на следующий. Народ ходит голодный.

А ночью рассказчик просыпается оттого, что его собака чем-то чавкает. Он посветил фонариком и увидел, что она разгрызла спальник и чавкает содержимым.

И вот я пытаюсь вспомнить. В той истории, в спальнике у него была вата, или пух? Если я захочу что-то пожевать, мне надо будет свой старый ватный спальник дербанить или новый, синтепоновый?

Мамаши поскребли по сусекам и раздали детям последние сушки и ириски.

Кто-то из молодых парней остроумно пошутил: «А за что аборигены съели Кука?»

Автобус приехал во второй половине дня.

Я подслушал разговор взрослых. Главная наша боевая тётенька, которая рассчитывалась с водителем, потом сказала, что у него там уже пачка денег была.

Дяденька подхалтурил на стороне, потому и опоздал к нам.

На него наложили штраф в 5% от суммы.

Я был недоволен. Я бы ему вообще ничего не заплатил, и он бы мне ещё должен остался за такие выкрутасы! Я из-за него мультики пропустил!

Мы вернулись в город уже в густых сумерках. Телевизор я даже не включал. И так всё ясно было.

Этот поход мне почти понравился. Отец меня почти не замечал, и не шпынял, и никуда не таскал дополнительно по хребтам. От весёлого дядьки из другой группы удалось почерпнуть интересных песен, которые бы я нигде не услышал в своём городском круге общения. От весёлого паренька Саши узнал множество новых анекдотов.

В целом, я начал смиряться. Что погода странная - то жара, то холод. Что спать надо на твердом. Что за водой и дровами бегать постоянно надо. Правда вот пропущенные мультики – зияли незарастающей дырой в биографии. Если бы поход укладывался не в две недели с хвостиком, а в одну неполную, чтобы к воскресенью можно было сидеть и залипать у телевизора – всё остальное можно было довольно легко вытерпеть.

Послесловие

Я нашёл некоторое количество плюсов в этом неизбежном зле.

Правда эти плюсы никак не относились к туризму и к горам. Мне было интересно общение.

На следующий год случилось невероятное – отец спросил, а хочу ли я в поход. Естественно, я отказался.

В тот год он сходил с моим братом и сыном знакомой боевой тётеньки. Они были в прошлом году на Караколах с нами.

После он неоднократно припоминал мне эту тему. Ну, вроде как, я настолько не крут, что в поход не ходил, в старости нечего рассказать будет, и вообще, я писаю сидя, сидя в городе, в то время, как настоящие мужики мощно ссут с огромных высот, попирая ногами белые шапки ледников.

Потом отец ходил только один.

Каждый год он на две недели исчезал из дома, а вернувшись, развешивал сушиться свои постирушки, и на несколько дней заполнял квартиру запахом крепко пропотевших вещей.

Сам он после походов примерно месяц пребывал в блаженно-расслабленном состоянии духа. Не ругался с мамой, не орал на нас. Потом он входил в обычный ритм деспотичной тирании. Орал, психовал, срывался, бил. И постоянно, как лекарство, гонял кругами видеокассету с любительской съёмкой их горных посиделок. В один из походов кто-то состоятельный взял с собой настоящую видеокамеру. Ещё батя приставал со своими фотографиями очередного похода ко всем нам и ко всем приходящим в дом, чем привил стойкое неприятие к этим самым фоткам.

Теперь я понимаю, что ему в этих походах было хорошо, и он очень хотел поделиться тем хорошим, что у него появилось в жизни. Чтобы мы увидели и прониклись. Правда, не умея простраивать коммуникацию он весьма сильно лажал в этом деле, добиваясь прямо противоположного эффекта. Представьте себе человека, который открыл Библию, на него снизошла благодать, он прозрел и уверовал. Воспарил на крыльях веры. Осознал, что ему открылась дорога в очень хорошее место. Он не может молчать. Он идёт к своему близкому человеку и кидает тому с размаха Библию в лицо. «На, почитай умную хорошую книгу, может хоть капелька мозгов у тебя появится, а то всё эти свои тупорылые книжонки диавольские листаешь, дурачок ты грешный». После чего в ультимативном порядке, без права на возражение, близкий за тащится отстаивать всенощную.

Это ли не самый верный способ сделать близкого убеждённым атеистом?

Мне батя на много лет вбил ненависть и отвращение ко всем походам вместе взятым, и к горам в особенности.

Помню, как однажды приходил владелец турклуба и магазина снаряжения, где были куплены те офигительные рюкзаки упирающие вес в бёдра. Отец отлучился, должен был подойти через десять минут. Так вот этот дядька дружелюбно и спокойно рассказал, куда они идут в этом году, что будут делать, какой маршрут проложили. Рассказал, что он этими горами лечится. Точнее, оздоравливается. Что он заряжается в них всяким.

Как-то он это рассказывал настолько по-доброму, так проникающе, что на его вопрос «а ты то в этом году идёшь?» я честно ответил, что пока не знаю, но подумаю. Те горы, про которые рассказывал дядька меня заинтересовали.

Потом пришёл отец, они ушли сканировать походные фотографии на компьютере, а я потряс головой как следует. Надо же, десять минут всего пообщался, а глупостей полную башку набрал. Да кто ж в здравом уме в эти ваши горы пойдёт вообще? Терпеть унижения и шпыняния.

Мама как-то с отцом в зимний поход сходила. Рассказывала, что он постоянно её шпынял и подгонял.

Я ухмылялся про себя: а кто тебя туда гнал, в поход-то? Сама себе злобный Буратино.

И что в этих походах хорошего люди находят?

На Караколах я больше никогда не был. Да и не хочется. Теперь это хорошо растоптанный маршрут, где шныряет куча туристов. Первозданная нетронутая природа там уже не так дико выглядит.

Пуховый спальник ещё долго служил верой и правдой. Сначала в походах. Потом уже просто так.

Когда я жил один в квартире, я спал на полу и укрывался им.

Когда с женой переехали в горы жить, то укрывались им на двоих.

Наш котик как-то своими царапками порвал в ветхом спальнике дырку, которую я заклеил скотчем.

А когда мы с женой затеяли глобальный переезд в другую часть материка, то оставили вещи у матери на чердаке. Но ей то ли чердак понадобился, то ли опять просто решила сделать как ей показалось будет лучше, потому она переложила наши мешки в сарай. Где их успешно залило дождём. Часть вещей побило плесенью. Спальник в их числе.

После 15 с лишним лет отличной службы он был отправлен на заслуженный покой. Предан славному огню в печке вместе с остальными плислыми вещами.

Спасибо за службу!

Эх, был бы отец жив, он бы обзавидовался тому, куда меня жизнь забрасывала. Я прожил почти год в глухой предгорной деревушке. Прожил полтора года в юрте на склоне горы. Имел вредную умную козу, смешного козлика, стройного красивого коня, честную верную овчарку, хищного умного кота и любящую жену – у отца за всю жизнь столько богатства не было. И опять, как в случае с маминой стряпнёй, когда лук был не виноват, всё я его нормально ем, просто готовить надо уметь. Так же я, оказывается, ничего против гор персонально не имею. Даже наоборот. Они мне дико нравятся. Просто в детстве мне на самом деле предлагался не поход в горные красоты, а две недели плотного общения с токсичным батей, что меня совершенно не привлекало.

А горы мы с женой любим. Да. Хотя и не живём уже там, а переехали в обычный человейник.

Красота красотой, а доступная горячая вода круглые сутки, и электричество, не зависящее от солнечной батареи с ветряком – это очень круто.

Когда дом не жилой – это чувствуется. Он как-то по-особенному тих и молчалив. Человек дышит и заполняет своими мыслями пространство вокруг. Заходишь к одному в квартиру, и будто на войну попал, в траншею, наполненную ядовитым газом. Заходишь к другому, а у него так тепло и уютно…даже если при этом визуально у него старый ремонт, мебель советская и трещины на штукатурке.

Есть что-то нематериальное такое.

Когда ты выезжаешь в горы, ты покидаешь город, где множество людей круглыми сутками без перерывов дышат и наполняют его своим звучанием. В горах ты попадаешь в естественный фон планеты. И если у тебя внутри есть какие-то проблемы – они становятся капец, как заметны. Они звучат, и кричат, и грохочут. Их теперь не заглушает поток автомобилей, толпа людей, шурующих по своим делам. Ты теперь не можешь отвлечься и замотаться в сотню мелких дел, которые надо успеть за день. Срочно доделать отчёт, позвонить водопроводчику, купить домой хлеба, сала и туалетной бумаги, почитать, что там ещё пиндосы злобного натворили в мире, что наши депутаты опять решили запретить в стране. Пока мелкими перебежками скачешь между локациями – в ушах затычки, в которых либо играет музыка, либо бубнит аудиокнига. А ещё нужно постоянно оглядываться по сторонам, чтобы не попасть под машину, не толкнуть других людей, не дать украсть у себя кошелёк.

И всё это разом исчезает, когда ты выезжаешь на природу. Только ты и ты один. Не во что упереться головой, так чтобы не видеть очевидного, не слышать истинного. Многие люди не способны вынести даже просто дневной выезд на берег реки. Когда уходит шум города, и становится слышно себя – они испытывают ужас. Потому нужно срочно запить и залить алкоголем, чтобы притупить чувства. В горы таким людям и вовсе противопоказано ходить. Если ты себя не принимаешь даже просто в тишине, то на просвет ты от себя будешь биться в истерике.

Могу говорить лишь за себя. В таёжном лесу ты будто бы тихонько пробираешься к природе в закуток. В горах ты будто встаёшь один на возвышении, и тебя просвечивает мощным прожектором. Если ты сверхчистая линза без изъянов, то свет легко проходит насквозь. Если вы считаете себя таким человеком, то попробуйте по воде походить или воду в вино превратить. Должно получиться. Если же ты обычный человек с грузом обид, блоков, комплексов, затаённой злобы, страхов - их начинает из тебя вымывать. Вот уж сколько разного мне от бати вытерпеть пришлось по жизни, что на этом фоне его подначивания в горах – мелкие занозы. Там постоянно были другие люди, и он опасался выглядеть не идеально, потому не позволял себе открыто орать и бить меня. Так, лёгкие короткие подзатыльники, да злобный шёпот сквозь зубы. Но именно в горах все его претензии воспринимались как экстракт злобы и ненависти. А это всё потому, что я был кусочком того городского мира, в котором он был несчастен. Я нёс в себе сгусток несчастья и дискомфорта, звенел ему об этом, словно мелкий доставучий комар над ухом. И словно что-то толкало меня под локоть, я тыкал отца в его болевые точки со снайперской точностью. Если бы у отца получилось отмыть мрачное пятно в форме меня до степени прозрачного стекла – он стал бы счастливейшим человеком на планете. Но вот беда, он не понимал, что я лишь отражаю и озвучиваю те проблемы, которые у него внутри. Когда он стал в горы ходить сам по себе, там он стал становиться на время счастливым. Тем хуже ему было, когда он возвращался домой, потому что тут проблемы никуда не девались. Тут мы. Токсичная эгоистичная ячейка общества в которой не принято поддерживать, сочувствовать или переживать. Тут каждый сам за себя, и если есть возможность – то ещё можно и подгадить другому. И он в этой ячейке главный идейный вдохновитель.

Когда я опять оказался в горах почти 20 лет спустя, то из меня полезла грязь и чернуха, тщательно привитые, усвоенные и собранные в детстве, юности, да и во взрослом возрасте. Это было не просто. До хождения по воде мне всё так же далеко, но то, что происходило в детстве я теперь вижу ясно и чётко. Понимаю мотивацию каждого персонажа. Что его вело, что его подталкивало. Лучше понимаю себя. Почему я так сильно хотел убежать из мира и забыться в книгах, мультиках, фантазиях. Вижу, почему брату всё проживалось легче. Он никогда не был особо рефлексирующим. Ко всему относился проще. К неприятностям, к честности, к моральным рамкам. Не сожалею, что довелось такой опыт пережить. Сожаление вообще глупо. Спокойнее жить становится, когда понимаешь, что есть опыт приятный, а есть поучительный. Если ты не выносишь из поучительного опыта никаких уроков – ты сам себе враг, Буратино.

Эти три горных похода берегу в памяти как три полезных жизненных урока.