Федерико Моччиа

Три метра над небом

Закладка:

Федерико Моччиа

Три метра над небом

«У Кати жопа лучше всех в Европе». Алая надпись нахально пламенеет на колонне эстакады над корсо Франча.

Каменный орел, сидящий рядом, наверняка знал, кто это сделал, но сказать не мог.

А чуть ниже, словно орленок, укрытый хищными когтями мрамора, сидел он.

Короткие. Почти ежиком, волосы, высокий воротник, как у морского пехотинца, темная куртка Levi’s.

Воротник поднят, сигарета в зубах, очки Ray-Ban. Вид суровый, хоть и нет в этом нужды. Улыбка у него чудная, но мало кому удавалось ее увидеть.

Несколько машин внизу, под эстакадой, притормаживают перед светофором. Выстроились в ряд, как на соревновании, хотя все такие разние. Двухсотый, New Beatle, Micra, американская ( не разберешь, какая), старый Fiat Punto.

В двухсотом Mercedes худенький палец с обгрызенным ногтем нажимает на кнопку. Из колонок выплескивается голос какого-то рок-певца. Машина вновь вливается в поток. Вот бы знать, «Where is the love…». И вправду ли любовь существует? Сейчас ей хотелось только одного: чтобы сестра на заднем сиденье перестала беспрестанно напевать: «Дай мне любовь, я хочу любви».

Mercedes промчался мимо, как раз когда докуренная сигарета упала на землю, отброшенная точным щелчком и порывом ветра. Он спускается по мраморным ступеням, одергивает джинсы и вскакивает в седло синей Honda VF 750 Custom. Как по волшебству всклинивается между машин. Правая нога обута в Adidas, переключает скорости, запускает мотор, и он как на волне влетает в общий поток.

Восходит солнце, чудесное утро. Она едет в школу, а он не ложился с прошлой ночи. День как день. Но на светофоре они останавливаются бок о бок. И день не будет похож на другие.

Красный.

Он смотрит на нее. Стекло опущено. Прядь светлых, пепельного оттенка волос приоткрывает нежную шею. Легкий, но решительный профиль, голубые глаза, взгляд ясный и ласковый, веки полуопущены, она наслаждается песней. Эта безмятежность поражает его.

-Эй!

Она удивленно поворачивается к нему. Он улыбается, остановив мотоцикл рядом, у него широкие плечи и черезчур загорелые для середины апреля руки.

- Хочешь прогуляться со мной?

- Нет, я еду в школу.

- Ну так не езди, пропусти. Я тебя заберу у школы.

- Извини,- она улыбается натянуто и фальшиво.- Я не так выразилась. Я не хочу с тобой встречаться.

- Со мной весело.

- Сомневаюсь.

- Тебе ни о чем не надо будет беспокоиться.

- А я и не беспокоюсь.

- А в этом уже я сомневаюсь.

Зеленый. Mercedes срывается с места, и его самоуверенная улыбка гаснет. Отец поворачивается к ней:

- Кто это? Твой знакомый?

- Нет, папа, кретин какой-то.

Через несколько секунд Honda снова рядом. Он облокачивается на стекло, правая рука легко касается газа, как будто он еще заботится о безопасности.

Беспокоится только отец.

- Что это за негодяй? Почему он подъехал так близко?

- Папа, успокойся, я сама с ним разберусь.

Она решительно оборачивается к парню.

- Слушай, тебе что, делать больше нечего?

- Нечего.

- Ну так найди чем заняться.

- Я уже нашел.

- И что же?

- Прогуляться с тобой. Я тебя привезу к «Олимпике», на мотоцикле мы быстро доберемся, потом позавтракаем, а потом я тебя доставлю в школу к концу занятий. Обещаю.

- Не верится что-то в твои обещания.

- Ну же,- улыбается он,- ты уже столько обо мне знаешь, скажи правду, я ведь тебе понравился, да?

Она смеется и качает головой.

- Ну все, хватит,- и открывает учебник, извлеченный из кожаной сумки Nike – я займусь тем, что мне и вправду беспокоит.

- Чем же?

- Экзаменом по латыни.

- А я думал, сексом.

Она устало отворачивается. Теперь она не улыбается даже притворно.

- Убери руку со стекла.

- А куда мне ее положить?

Она нажимает кнопку стеклоподъёмника.

- Я бы тебе сказала, да не могу при отце.

Стекло поднимается. Он ждет и отдергивает руку в последний момент.

- Еще увидимся.

Он уже не слышит ее сухого «НЕТ». Легко кренит мотоцикл вправо. Закладывает вираж, набирает скорость и быстро исчезает среди машин. Mercedes спокойно продолжает свой путь к школе.

- Да ты знаешь, кто он? – Голова сестры просовывается между сиденьями. – Его называют супер-парень.

- А по-моему, просто идиот.

Она открывает учебник по латыни и повторяет ablativus absolutus. Вдруг прерывается и смотрит вдаль. А о чем же она больше всего беспокоится? Уж во всяком случае, не о том, о чем говорил этот тип. И все равно они больше не увидятся. Она решительно принимается повторять дальше. Машина сворачивает налево, к школе Фальконьери.

« Мне не о чем беспокоиться, и я его больше не увижу».

Она не знает, как ошибается. В обоих случаях.

Бледная луна светит сквозь верхушку дерева.

Отдаленный шум. Из какого-то окна доносятся звуки медленной, приятной музыки. Ниже – белая разметка теннисного корта сияет в бледном лунном свете, дно пустого бассейна печально ждет лета. На первом этаже дома светловолосая невысокая девушка с лазурными глазами и бархатной кожей с сомнением разглядывает себя в зеркале.

- Тебе нужна черная майка от Onyx?

- Не знаю.

- А синие брюки?

- Не знаю.

- Ты слаксы надевать будешь7

Даниела стоит в дверях, смотрит на Баби, на раскрытые ящики, разбросанную повсюду одежду.

- Тогда я возьму...

Даниела подходит, переступая через разноцветные Superga, разбросанные по полу, все тридцать седьмого размера.

- Нет! Не возьмешь, потому что я хотела!

- Я все равно возьму.

Баби резко поднимается, уперев руки в боки:

- Извини, но я даже не надевала...

- Могла и раньше надеть!

- Ага, а ты мне все растянешь?

Даниела насмешливо глядит на сестру.

- Чего! Шутишь? Да ты сама надела мою синюю убку, и теперь я в ней болтаюсь, как карандаш в стакане.

- Ну и что? Ее растянул Малыш Бранделли.

- Чего? Тебя лапал Малыш, и ты мне ничего не сказала?

- Да нечего там рассказывать...

- Есть чего, судя по юбке.

- Ничего особенного. Помнишь, вчера я сказала маме, что пойду заниматься к Паллине?

- Так, и что дальше?

- Так вот я пошла в кино с Малышом Бранделли.

- Ну и?

- Фильм оказался так себе, да и парень, если приглядеться, тоже.

- Ну, ближе к делу. Как он залез тебе под юбку?

- Ну, фильм уже шел минут десять, а он все вертелся в кресле. Я подумала: ну да, кинотеатр неудобный, но, по-моему, Малыш перебарщивает. А потом он повернулся чуть-чуть и положил руку на спинку моего кресла. Слушай, а что если я надену костюмчик, зеленый, с пуговками спереди?

- Не отвлекайся!

- В общем, со спинки рука переползла мне на плечи.

- А ты что?

- А я ничего. Сделала вид, что не замечаю. Типа, фильм смотрю, как прибитая. И тут он притянул меня к себе о поцеловал.

- Тебя поцеловал Малыш Бранделли! Вау!

- Чего ты так кричишь?

- Ну, он же такой классный!

- Да, только воображает много... Все время перед зеркалом вертится, прихорашивается... Так вот, потом он решил меня завоевать окончательно. Купил мне мороженое. Мммм...вкуснятина. Я отвлеклась, и он начал шарить руками все ниже и ниже, слишком низко, по-моему. Я его отодвигаю, а он не шевелиться, схватился за юбку. Ну...и растянул.

- Вот козел!

- Ну да, он и не подумал перестать. А потом, знаешь, что он сделал? Расстегнул брюки, взял мою руку и направил вниз. Ну, туда, на свою штуку...

- Ого! Нет, он точно козел! А ты что?

- Пришлось пожертвовать мороженым. Сунула его прямо ему в расстегнутые штаны. Он аж подпрыгнул!

- Молодец! Ты его сделала!

Девчонки громко ржут. А затем Даниела под шумок уволакивает сестрин зеленый костюм.

В глубине дома, в кабинете, на мягком кашемировом диване Клаудио набивает трубку. Ему нравится эта возня с табаком, но, впрочем, это всего лишь компромисс. Ему больше не дают курить дома Мальборо. Жена его, заядлая теннисистка, и помешанные на здоровом образе жизни дочери всякий раз отбирали у него зажженную сигарету, так что он перешел на трубку.

- Клаудио, ты готов?

- Да, солнышко.

В маленькой ванной, между комнатами сестер, Даниела жирно подводит глаза.

- Накрасилась, как проститутка!

- Это из-за Андреа.

-Какого Андреа?

- Паломби. Я познакомилась с ним у школы. Он трепался с Марой и Франческой из четвертого. А когда они смотались, я ему сказала, что учусь с ними в одном классе. Я вот сейчас накрашена, так на сколько лет выгляжу?

- Ну да, ты выглядишь старше. Меньше пятнадцати не дашь.

Закладка:

Душная комната, из огромных окон виднеется «Олимпика». Картины на стенах, одна, точно, кисти Фантуцци. Четыре колонки по углам исторгают звуки хорошо сведенного диска. Музыка опутывает гостей, в разговоре все отбивают темп.

- Ой, Дани, а я тебя и не узнала. Ты как Бонопани, та дура из третьего «б», она еще утром явилась вся перемазанная, - говорит Джулия.

- Ты прямо-таки сама любезность.

- Ну мы же с тобой подруги?!

Джулия наклоняется вперед:

- Поцелуемся и помиримся?

Даниела улыбается. Только хотела поцеловать подругу – как вдруг за ее спиной появился Поломби.

- Андреа!

Она отрывается от щеки Джулии, надеясь применить свое умение на его губах.

- Привет, как жизнь?

Андреа мешкает с ответом:

- Да ничего, а у тебя?

- Отлично!

Они обмениваются поспешным поцелуем. Он идет поздороваться с каким-то своим другом. Джулия подходит к Даниеле и улыбается, стоя рядом:

- Не беспокойся, это он перед другими выпендривается.

Они еще некоторое время глядят ему в след. Андреа говорит с кем-то, потом поворачивается, снова глядит на нее – и неожиданно расплывается в улыбке. До него наконец дошло.

- Вот черт! Ты так накрасилась… Я тебя просто не узнал!

Баби идет по залу. Кто-то из девочек танцует. В углу самодеятельный диджей пытается потягаться с диджеем Франческо, ставя без всякого успеха рэп. Одна девочка отрывается в танце, выбрасывая вверх руки.

Баби улыбаясь, качает головой.

- Паллина! (Катина)

Оборачивается – круглое лицо, обрамленное длинными каштановыми волосами и диковатой челкой сбоку.

- О, это ты, Баби! – подбегает к ней, обнимает, целует, едва не оторвав от земли. – Как жизнь?

- Лучше всех. Ты к латыни подготовилась? Имей в виду, завтра тебя спросят. Только ты и осталась.

- Да знаю, знаю, я весь день учила, но потом надо было поехать с мамой в центр. Смотри, что я купила, как тебе? – она делает пируэт, подходящий скорее для балерины, чем для манекенщицы, чтобы раздуть миленький комбинезон из синего атласа.

- Не плохо…

- Привет, Баби, - к ним подходит симпатичный молодой человек с черными кудрями и белой кожей.

- Привет, Демо, как жизнь?

- Лучше всех. Ты видела, какой у Паллины комбинезон?

- Да. И если не принимать во внимание мою теорию, то ей очень идет. Пойду поздороваюсь с Робертой, - улыбнулась Баби, - я ее еще не поздравила.

Она уходит, Демо смотрит ей вслед.

- А что это за теория, о чем она?

- Да так, фигня всякая… У нее тысяча теорий и никакой практики. Ну почти что.

Паллина смеется, затем переводит взгляд на Дему. Их взгляды на мгновение встречаются. Возможно, на этот раз они не правы.

- Пойдем потанцуем… - Паллина тянет его к танцующим.

- Привет Роди, поздравляю!

- О, привет, Баби – они от всей души обмениваются поцелуями.

- Тебе понравился подарок?

- Чудесный, правда. Как раз то, что я хотела.

- Мы знали… это я придумала. Но ты как забивала на первые уроки, так и забиваешь, хотя вроде и живешь не так далеко.

За спиной появляется Малыш Бранделли.

- Что это вы тут делаете?

Баби оборачивается с улыбкой, но, увидев Бранделли, скисает.

- Привет, Малыш.

- Ты знаешь, мне подарили замечательный радио-будильник!

- Да, правда, очень миленький.

- А знаешь, Малыш мне тоже такой замечательный подарок сделал!

- Неужели? И что же это?

- Подушку, всю в кружевах. Я ее уже даже на кровать положила.

- Ты поаккуратнее, а то еще попросит ее опробовать, - и, одарив Бранделли натянутой улыбкой, Баби уходит на террасу. Роберто смотрит ей в след.

- Мне правда понравилась подушка. Очень. На самом деле, она не прочь опробовать ее – с ним.

Малыш улыбается ее:

- Я верю, верю. Извини, но мне пора.

- Но… подожди, скоро пасту подадут! – кричит она вслед, пытаясь хоть как-то его остановить.

На выложенной кирпичами террасе стоят мягкие кресла со светлыми подушками, расшитыми цветами, навес из вьющихся растений, рассеянный свет ламп струится из-за побегов. Баби прогуливается. Свежий ночной ветерок играет ее волосами, ласкает кожу, уносит аромат духов и заставляет слегка дрожать.

- Что мне сделать чтобы ты меня простила?

Баби тихонько улыбается, кутаясь в жакет.

- Не спрашивай. Не зли меня.

Малыш подходит к ней:

- Такая чудесная ночь… Глупо тратить ее на ссоры.

- А мне нравится ссориться.

- Я заметил.

- Но мне нравиться и мириться. Даже больше нравится. Но сейчас, не знаю, почему, но я не могу тебя простить.

- Почему ты не знаешь, что выбрать? Тебе и хочется, и колется? Как всегда! Как у всех женщин.

- Вот эти «все женщины» меня больше всего и бесят. – Баби смеясь бросается на него: - Ну ты и козел!

Малыш перехватывает ее руку:

- Стоп. Шутка это. Мир?

Их лица так близко. Баби смотрит в его глаза: такие красивые, и улыбка тоже красивая.

- Мир, - она тоже сдается.

Малыш притягивает ее к себе и нежно целует в губы. Поцелуй грозит стать затяжным, но тут Баби отрывается от него и оборачивается взглянув на улицу.

- Какая прекрасная ночь, взгляни на луну!

Малыш, вздохнув, возводит глаза к небу. Баби глядит вдаль. Дома, крыши, луга на окраинах, вереницы высоких сосен, длинная улица, свет фар, отдаленный шум. Если б она лучше видела, то разглядела бы, как парни едут наперегонки, хохочут, сигналят. Может быть, она бы узнала того типа на мотоцикле. Это он подъехал к ней утром, по дороге в школу.

В том же городе.

Официант в безупречном белом смокинге лысоватый, полноватый и слегка взапревший , обходит гостей с серебряным подносом. Нет – нет да высунется рука угоститься легким коктейлем с плавающими фруктами. Иная рука, еще быстрее, возвращает пустой бокал. На ободке отпечаток губ. Сразу видно, что пила женщина, можно даже понять, какие у нее губы. Официант думает: должно быть, забавно узнавать женщин по одним только бокалам. Вроде эротических отпечатков пальцев. Возбужденный от этой мысли, он входит в кухню, но там его фантазии в стиле Шерлока Холмса тут же улетучиваются. Кухарка обругала его за то , что он все не придет забрать подносы с поджаренными овощами.

- Дорогая, ты чудесно выглядишь.

В гостиной дама с пережжеными краской волосами обернулась к подруге, улыбается, поддерживая игру:

- И как это у тебя получается?

- У меня завелся обожатель.

- Да ты что? И кто он?

- Пластический хирург.

Обе смеются.

Клаудио вытаскивает пачку Marlboro и закуривает. С наслаждением вдыхает, смакуя, дым.

- У тебя такой красивый галстук!

- Спасибо.

- Тебе очень идет, на самом деле.

Клаудио гордо демонстрирует бордовый галстук, затем инстинктивно прячет сигарету и ищет глазами Раффаэллу . Оглядевшись, он замечает много новоприбывших, приветствует их улыбкой и, не найдя жену, успокоенно затягивает снова.

- Неплохо, правда? Раффаэлла подарила.

На низком столике слоновой кости в серебренных мисочках оливки и фисташки. Холеная рука с ухоженными ногтями роняет две ровные скорлупки.

- Я так беспокоюсь за свою дочь!

- Отчего?

Раффаэлле удалось состроить заинтересованную мину, и Марина продолжает свои излияния.

- Она встречается с отвратительным типом – бездельником, все время торчит на улице.

- И давно они встречаются?

- Вчера отметили полгода. Мне сказал сын. И знаешь, что они сделали, нет, только представь себе!

Раффаэлла оставляет в покое слишком твердый орешек. Теперь ей стало интересно.

- Нет, не знаю.

- Он повел ее в пиццерию. Нет, ты представляешь?! В пиццерию на Витторио!

- Ну что же, сами не заработают, а родители…

- Это-то да, но кто знает, кто его родители… И подарил ей двенадцать розочек – мелкие, страшненькие, не успеешь до дому донести – осыпятся. На светофоре, наверное, купил. Сегодня утром на кухне спрашиваю: откуда это кошмар? Она мне: «Мама, только попробуй их выбросить!» Представляешь? Когда она пришла из школы, и духу их не было! Я свалила все на Зию, нашу прислугу – филиппинку, а Глория раскричалась и убежала, хлопнув дверью.

- Может, не стоит так уж ей мешать, как бы не было хуже, она может совсем заипрямится.

Оставь их в покое, все равно по-своему сделают. Если уж тебе не все равно… Ну, так она вернулась?

- Нет, позвонила и сказала, что будет ночевать у Пиристи – такая пухленькая блондинка, дочь Джованны. Муж – администратор «Серфим», а она вся в подтяжках. Разумеется, она может себе позволить…

- Что, правда? А так и не скажешь…

- Там какая-то новая технология, швы за ушами. Совсем ничего не заметно. Может Глории пойти куда-нибудь с Баби? Я была бы так рада…

- О чем ты говоришь, конечно! Я скажу Баби, чтобы она позвонила.

Наконец Раффаэлла одолела фисташку. Этот орешек было легче почистить чем другие. Она сплюнула кожуру – непростительная вольность.

Закладка:

- Что, правда? А так и не скажешь…

- О чем ты говоришь, конечно! Я скажу Баби, чтобы она позвонила.

- Филиппо, Раффаэлла сказала, что попросит Баби взять как-нибудь Глорию с собой.

- Спасибо, очень мило.

Филиппо, молодому еще мужчине со спокойным лицом, фисташки куда интереснее, чем романы дочери.

- Привет, Клаудио.

- Прекрасно выглядишь.

С улыбающихся уст скрывается «спасибо», и задев его, волосы, выкрашенные хной по крайне мере за сто пятьдесят евро, удаляются. Интересно, она это нарочно? Он представляет, как длинное платье соскальзывает вниз, воображает, какое нижнее белье она носит. Теперь Клаудио засомневался: а есть-ли вообще хоть какое-то?

И тут он замечает: идет Раффаэлла. Напоследок затягивает и тушит сигарету в пепельнице.

- Скоро начнется игра. Пожалуйста, не делай как обычно. Если не идет карта и не можешь набрать джин «стучи».

- А если придется «подрезать»?

- Стучи, если у тебя меньше очков.

Клаудио сдержанно улыбается жене:

- Да, дорогая, как скажешь, - сигарета прошла незамеченной.

- Кстати, я же говорила тебе не курить!

- Не прошла.

Роберта в восторге: ей уже восемнадцать, и на вечеринке все идет как надо. Звонит домофон.

- Я подойду, - Роберта бежит к домофону, опередив парня с тарелочкой пирожных.

- Привет, Франческа у вас?

- Какая Франческа?

- Джакомини, такая светленькая.

- Да, а что ей передать?

- Ничего, открой мне. Я её брат, пришел ключи оставить.

Роберта нажимает на кнопку домофона, затем, чтобы убедиться, что дверь вправду открыта, жмет снова. Идет на кухню, берет из холодильника две большие бутылки кока-колы и несет их в гостиную. Ей навстречу попадается блондинка, она беседует с парнем с зализанными волосами.

- Франческа, там твой брат пришел...

- А...- только и вымолвила Франческа, - спасибо. - И осталась стоять с открытым ртом. Зализанный слегка вышел из равновесия и впал в ступор.

- Что-то не так, Франче?

- Нет, нет, все в порядке. Только вот у меня нет никакого брата.

- Вот, это здесь, - Сицилиец и Хук читают табличку над звонком на четвертом этаже. - Ну не идиоты?

Скелло жмет на кнопку звонка.

Дверь тут же распахивается.

Роберта стоит в дверях, изучает накачанных, встрепанных ребят. Одеты они немного... небрежно, если можно так выразиться.

- Что вы хотели?

Скелло выдвигается вперед:

- Я пришел к Фтемранческе. Я её брат.

И как по заказу, Франческа появляется у дверей в сопровождении зализанного.

- О, вот и твой брат.

Роберта уходит. Франческа испуганно смотрит на компанию.

- И кто же из вас мой брат?

- Я!- вскидывает руку Луконе.

Полло не отстает:

- И я, мы близнецы, как в том фильме со Шварценеггером. В роли придурка - он, - все ржут.

- И мы тоже братья! - одна за одной поднимаются руки, - мы очень любим друг друга!

Зализанный мало что понимает и делает выражение лица, наилучшим образом подходящее к его прическе.

Франческа отводит Скелло в сторону:

- Ну какого черта ты приперся со своей компанией?

Полло ухмыляется, одергивая куртку. Без особого успеха.

- По-моему, эта вечеринка смахивает на похороны. Давай-ка оживим её. Ну что ты такая злая?

- Это кто тут злой? А ну, уходите быстро.

- Так, Ске, мне уже скучно, дай пройти, - Сицилией протискивается мимо Франчески.

До зализанного вдруг доходит, кто это такие. С лучиком понимания на лице он устремляется в гостиную к приглашенным. Франческа пытается остановить компанию:

- Скелло, не надо, уходите...

- Извините, разрешите пройти...Извините...

Никем не остановленные входят все: Хук, Луконе, Полло, Банни, Степ и остальные.

- Ну, Франче,подумаешь, пришли, что случилось-то?

Скелло берет её под руку.

- В конце концов, ты тут вообще с краю. Это же твой брат притащил с собой дружков, - и будто боясь, что кто-нибудь сбежит, прикрывает дверь.

Сицилиец вместе с Хуком направляются к накрытому столу, пожирают бутерброды с маслом и колбасой, глотают их не жуя. Почти на перегонки. Затем принимаются за тартинки вперемешку с пирожными с кремом и шоколадками. Сицилиец давится. Хук бьет его по спине так сильно, что Сицилиец кашляет, и объедки летят на блюда. Скелло ржет как сумасшедший, а Франческа уже напугана по-настоящему.

Банни прогуливается по гостиной. Он, как антиквар, берет разные мелкие вещи и безделушки, проверяет на серебре пробы и складывает все в карман. Вскоре курильщикам пришлось стряхивать пепел в горшки с цветами.

Поло весьма профессионально отправился на поиски спальни матери. И нашел. Она привычно закрыта на ключ. На два оборота, только вот ключ торчит в двери. Наивные. Полло открывает дверь. Сумки девочек лежат рядком на кровати. Полло начинает, не торопясь, потрошить одну за другой.

Кошельки почти все с деньгами, неплохой праздничек: богатенькие семейки, ничего не скажешь. В коридоре Хук пристает к подруге Паллины с тяжеловесными ухаживаниями. Не такой зализанный, как другие, парень пытается продемонстрировать какие-то остатки воспитания. Он вступает в переговоры. Но его срубают на полуслове пятерней по лицу, а это потяжелее, чем те разговорчики, которые достались его подружке. Хук не выносит проповедей. Его папаша, адвокат, очень любит поговорить, а сыночек точно так же ненавидит законы.

Паллина, вероятно, от волнения, замечает, что у неё что-то не так, и находит предлог:

- У меня тушь размазалась, пойду поправлю макияж.

Честно говоря, это больше подходило тому молча удаляющемуся типу, которого тянет за руку подруга, а на лице отпечатались пять Хуковских пальцев.

Полло вытряхивает посленюю суму.

- Блин, ну жмотство! Сумочка не копейки стоит, идешь на такую вечеринку, а с собой всего десять евро. Нищая, что ли?

Он уже собирается уйти, когда замечает, что на подлокотнике кресла, полускрытая жакетом в колониальном стиле, висит еще одна сумка. Он берет её. Красивая сумочка, элегантная и тяжелая, с хорошо выделанной ручкой и двумя кожаными шнурками вместо застежки. Там, должно быть, что-то ценное, если хозяйка озаботилась тем, чтобы её спрятать. Полло развязывает узел, проклиная свою привычку обгрызать ногти под корень. Наконец узел поддается. И тут открывается дверь. Полло прячет сумку за спину. Входит улыбающаяся черноволосая девушка. Останавливается, увидев его.

- Закрой дверь.

Паллина повинуется. Полло достает сумку и начинает в ней рыться. Паллина принимает вид "как-мне-все-надоело". Полло замечает,что она смотрит на него.

- Ну, и что тебе тут понадобилось?

- Моя сумка.

- И чего стоим? Бери.

Полло указывает на кровать, где валяются опустошенные сумки.

- Не могу!

- Это почему?

- Потому что её забрал один придурок.

- А-а, - ухмыляется Полло. Внимательно оглядывает девушку. Миленькая брюнетка с челкой, губки сложены в раздраженную гримаску. Да, у неё юбка в колониальном стиле. Полло находит кошелек, берет его себе.

- На, держи, - бросает он её сумку. - Сразу бы попросила...

Паллина ловит сумку на лету. И тоже начинает в ней копаться.

- Тебе что, мама не говорила, что нехорошо рыться по чужим сумкам?

- Я с матерью не разговариваю. А вот тебе лучше бы со своей побеседовать.

- Это еще зачем?

- Не может того быть, чтобы тебе на вечеринку дали всего полтинник.

- Это мне на неделю.

Полло сует деньги в карман.

- Было на неделю.

- Придется голодать.

- Тебе это пойдет на пользу.

- Придурок!

Паллина находит то, что искала, и кладет сумку на место.

- Как закончишь, верни мне, пожалуйста, кошелек. Благодарю.

- Слушай, а раз уж ты на этой неделе ходишь голодная, может съешь со мной завтра пиццу?

- Нет уж, спасибо. Если я плачу, то я и выбираю, с кем пойти, - разворачивается к двери.

- Эй, постой-ка! - Полло кидается за ней.- Что ты там взяла?

Паллина прячет руку за спину:

- Ничего интересного.

Полло перехватывает её руку.

- Ну, это я сам решу - показывай!

- Пусти меня! Деньги ты взял, чего тебе еще надо?

- А что у тебя в руке?

Полло пытается схватить её, Паллина вырывается, отставив руку подальше.

- Пусти меня, а то закричу!

- Тогда я тебя отшлепаю.

Полло наконец хватает её запястье и тянет к себе. Перед ним её сжатый кулачок.

- Только попробуй посмотреть - и я с тобой никогда не буду разговаривать!

- Детка, мы с тобой до сегодняшнего дня и так не разговаривали, я уж как-нибудь перебьюсь...

Поллло хватает нежную девичью руку и пытается разжать пальцы. Паллина сопротивляется. Тщетно. На глазах выступили слезы, она отклоняется назад, чтобы придать силы пальцам.

Закладка:

- Детка, мы с тобой до сегодняшнего дня и так не разговаривали, я уж как-нибудь перебьюсь...

- Пожалуйста, отпусти...- Полло не слушает её. Наконец пальцы один за другим обессиленно разжимаются, открывая тайну.

В руке Паллины скрывается объяснение пятен на её лице и припухшей груди.Причина взвинченности и раздраженности, выпадающей на долю каждой девушки раз в месяц. А если эта причина пропадает, девушка обычно нервничает еще больше или становится мамой. Паллина убито молчит. Она унижена. Полло на кровати разражается громким хохотом:

- Нет, не буду я тебя приглашать на ужин! Чем мы будем заниматься - анекдоты, что ли, рассказывать?

- Не, спасибо, я не знаю таких пошлых, чтоб тебе было смешно, а другие ты не поймешь.

- Ого, деточка язвит... - Полло поражен.

- В общем, я думаю, что достаточно тебя повеселила.

- Это почему?

Паллина разминает пальцы. Полло обращает на это внимание.

- Ты мне сделал больно, ты же этого хотел?

- Да не волнуйся, только немножко покраснели, не хнычь, скоро пройдет.

- Я не о пальцах.

И она скрывается за дверью, успев спрятать слезы.

Полло в растерянности остается. Ему приходит в голову только положить кошелек на место и перелистать её записную книжку. Конечно, он не додумался вернуть деньги.

Диджей, музыкальный парень с длинноватыми волосами, призванными подчеркнуть его артистичную натуру, суетится. Его руки порхают взад- вперед над дисками на двух вертушках, а в губчатых наушниках звучит начало композиции, что спасает от неловкости при неверном выступлении.

Степ шатается по дому, осматривается, рассеянно прислушивается к глупой болтовне восемнадцатилетних девчонок: дорогие шмотки на витринах, не купленные родителями мопеды, невозможные помолвки, гарантированные измены, обманутые надежды.

Дальнее окно гостиной выходит на террасу, в комнату задувает легкий ветерок. Занавеси слегка вздуваются, затем медленно опадают, и за ними обрисовываются две фигуры. Руки их пытаются откинуть гардину, чтобы войти. Юному красавцу вскоре удается найти просвет. Немного погодя рядом с ним появляется девушка. Её развеселила эта мелкая неприятность. На секунду луна просвечивает её платьице насквозь.

Степ все смотрит и смотрит на них. Девушка встряхивает волосами, улыбается красавцу. Видны белоснежные зубки. Даже издалека чувствуется сила её взгляда. Голубые глаза, чистые, глубокие. Степ припоминает её, припоминает их встречу - ведь они уже виделись. Хотя точнее будет сказать - сталкивались. Красавец с девушкой обмениваются парой слов. Девушка кивает и идет следом за ним к столу с напитками. У Степа вдруг тоже пересыхает в горле.

Малыш Бранелли проводит Баби меж гостей. Нежно касаясь её спины ладонью, он вдыхает её легкий аромат. Баби приветствует тех, кто пришел, пока она была на террасе. Они подходят к столу с напитками. И вдруг кто-то встает перед Баби. Это Степ.

- Я вижу, ты меня послушалась, избавляешься от поводов для беспокойства, - кивает головой на Бранделли. - Это, конечно, пробный шар. Но ничего, пойдет. С другой стороны, если ты не нашла ничего получше...

Баби нерешительно глядит на него. Она его знает, но он ей не понравился? Или понравился? Что вообще с ним такое произошло?

Степ напоминает:

- Несколько дней назад я провожал тебя в школу.

- Этого не может быть, я езжу в школу с папой.

- Вообще-то да, ну, скажем, я тебя конвоировал. Ехал рядом с вашей машиной.

Баби вспоминает глядит на него устало.

- Ну вот, вспомнила же.

- Да, ты мне тогда наговорил какой-то шизы. И с тех пор не изменился.

- А зачем мне это? Я и так замечательный, - Степ разводит руки, демонстрируя телосложение.

Баби думает: если принимать во внимание только это, он не так уж и не прав.Впрочем, все остальное плохо. От манеры одеваться до манеры вести себя.

- Видишь, ты с этим согласна.

- Я вообще ничего не сказала, ни да, ни нет.

- Баби, он тебе еще не надоел? - Бранделли вмешивается на свою голову. Степ не удостаивает его даже взглядом.

- Нет, Малыш, спасибо.

- Ага, если я тебе не противен, значит, я тебе все-таки нравлюсь...

- Мне на тебя вообще наплевать, ты меня даже слегка достал, если быть точной.

Бранделли пытается закруглить разговор, обратившись к Баби:

- Хочешь что-нибудь выпить?

За неё отвечает Степ:

- ДА, спасибо, налей мне кока-колы, угу?

До Малыша не доходит:

- Баби, ты хочешь что-нибудь?

Степ в первый раз сморит на него:

- Я же сказал, кока-колу, и побыстрее.

Малыш с бокалом в руке глядит на него, не двигаясь с места.

- Пошевеливайся, ты, глиста! Оглох, что ли?

- Перестань, - Баби вмешивается и забирает бокал у Малыша, - я сама.

- Ну вот, когда ты вежливая, ты такая милая.

Баби берет бутылку.

- На вот, смотри не пролей, - и выплескивает бокал с кока-колой Степу в лицо. - Сказала же, поаккуратнее, ты что , маленький, что ли? Даже пить не умеешь.

Малыш рассмеялся. Степ толкает его так сильно,что тот летит на низкий столик, опрокидывая все, что там стояло. Затем он берет за края скатерть с напитками , сильно тянет, будто хочет показать фокус, но не получается. С десяток бутылок летят на кресла и диваны и на гостей. Несколько бокалов разбито. Степ вытирает лицо.

Баби глядит на него презрительно:

- Скотина ты!

- Совершенно верно. Надо бы принять душ, а то я весь липкий. Раз ты в этом виновата, пойдешь в душ со мной.

Степ быстро наклоняется, подхватывает её под колени и взваливает на плечи. Баби отчаянно вырывается:

- Пусти меня, отпусти! Помогите!

Никто не вмешивался. Бранделли поднимается и пытается остановить Степа. Степ пинает его в живот, Малыш врезается в группу гостей. Скело ржет как ненормальный, скачет вместе с Луконе, раздавая оплеухи всем проходящим. Кто-то дает сдачи. Рядом с диджеем начинается драка. Перепуганная Роберта стоит в дверях, в ужасе разглядывая разгромленную гостиную.

- Скажи, пожалуйста, где ванная?

Роберта, ничуть не удивившись, что какой-то тип тащит на плечах девушку, показывает:

- Вон там.

Степ благодарит и следует в указанном направлении. Появляются Хук и Сицилиец, нагруженные яйцами и помидорами. Начинают кидаться в стены, картины и гостей, все равно куда, лишь бы с силой, побольнее.

К Роберте подходит Бранделли.

- Где телефон?

- Вон там.

Роберта указывает в противоположную от ванной сторону. Ей кажется, будто она регулировщик, пытающийся совладать с движением, или точнее- с жутким хаосом, воцарившимся прямо у неё в гостиной. Жаль только, она не может содрать штраф или посадить их всех. Кто-то, поумнее или трусливее остальных, целует её на прощание.

- Пока, Роберта, поздравляю еще раз. Извини, но мы пойдем, ладно?

- Вам туда, - как во сне, она указывает на дверь. Она бы и сама сбежала, но увы, она у себя дома.

- Пусти меня, я кому сказала - отпусти! Ты у меня попляшешь...

- А кто мне чего сделает? Эта красивенькая шпала, похожая на официанта?

Степ входит в ванную, открывает раздвижные створки душевой кабины. Баби хватается руками за створки, пытаясь его остановить.

- Не надо! Помогите! Кто-нибудь!

Степ оборачивается и легко отдирает её руки.

Баби меняет тактику. Теперь она разыгрывает паиньку.

- Ну хорошо, хорошо, извини меня. А теперь поставь меня на пол, пожалуйста.

- Что значит - пожалуйста? Вылила на меня кока-колу, а теперь- пожалуйста?

- Ну ладно, ладно, зря я её на тебя вылила.

- Да, я понимаю, что зря, - Степ нагибается, становясь под разбрызгиватель. - Но ущерб уже нанесен. Придется принять душ, а то ты потом скажешь, что я липучий.

- Ну какая разница...- струя воды обрушивается ей на лицо заставив умолкнуть. - Идиот! - Баби дергается, пытаясь увернуться от струи, но Степ держит её крепко, поворачивает,чтоб она вымокла вся. - Прекрати, дебил, выпусти меня!

- Что горячо? - не дожидаясь ответа, Степ поворачивает регулятор, что находится у него прямо перед носом. Выкручивает его до конца на синее. Вода тут же становится ледяной. Баби кричит.

- Вот, теперь станет полегче, холодный душ успокаивает. Ты же знаеш, контрастный душ очень полезен, - он поворачивает регулятор на красное. От струи идет пар. Баби кричит еще громче.

- Мне больно! выключи!

- Вот видишь, это очень полезно, поры расширяются, восстанавливается циркуляция, кровь приливает к мозгу, и ты начинаешь соображать лучше и понимаешь, что с людьми надо вести себя вежливо.. А кока-колу надо пить, а не поливать ею других.

Тут входит Скелло:

- Степ, давай быстро, уходим. Кто-то вызвал полицию.

- Откуда ты знаешь?

- Сам слышал, Луконе засветил мне яйцом в лоб, я пошел помыться и застукал кого-то на телефоне. Собственными ушами слышал.

Закладка:

— Ах, Баби, Баби. Так не пойдет. Я же козел, животное, зверь и насильник. Говоришь-говоришь, а потом сдаешься... и позволяешь себя даже целовать. Видишь? Ты нелогична.

Баби багровеет от злости:

— Ну и засранец же ты!

— Знаешь, что я тут вспомнил? У меня в детстве была золотая рыбка. Ты стояла с раскрытым ртом, как будто ловила воздух. В точности как она, когда я отсаживал ее в умывальник и менял воду...

Баби злобно мерит его взглядом. Снимает куртку и швыряет на землю. Остается в одном белье на холоде, на глазах слезы. Стэп удовлетворенно глядит на нее. Неплохая фигурка, придраться не к чему. Поднимает куртку и натягивает на себя.

Стэп закуривает. «Может, зря я ее не поцеловал? Ну ничего, в другой раз». Баби наконец находит нужный ключ, открывает дверь. Стэп подходит к ней.

— Ну, рыбка, не поцелуешь меня на сон грядущий?

Баби захлопывает дверь прямо перед его носом.

Баби медленно открывает дверь дома, входит и осторожно прикрывает ее за собой. На цыпочках крадется по коридору и проскальзывает в свою комнату. Слава Богу! Паллина зажигает ночник на тумбочке.

— Это ты, Баби! Я уж не знала, что и подумать! В каком ты виде! Тебя Стэп раздел?

Баби достает из ящика ночную рубашку.

— Я угодила в навоз.

Паллина принюхивается.

— Да, чувствуется. Я так перепугалась, когда упал мотоцикл! Сначала подумала, что это ты на нем.

Баби направляется в ванную.

— Баби!

— Что такое?

— Скажи честно. Ты ведь здорово оттянулась со Стэп ом?

Баби вздыхает. Что поделать? Подружка неисправима.

Стэп перемахивает через ограду, бесшумно пересекает сад. Подходит к окну. Створка поднята. Может, еще не вернулась. Постукивает пальцами по стеклу. Светлая занавеска отодвигается. В полумраке появляется улыбающееся лицо Маддалены. Она отпускает занавеску и распахивает окно.

— Привет, ты куда подевался?

— Удирал от полиции.

— Ну и как, удрал?

— Броде да. Надеюсь, они не заметили номер.

— Ты фары гасил?

— Естественно.

Маддалена отходит, Стэп перелезает через подоконник и попадает в ее комнату.

— Тихо. Мои недавно вернулись.

Маддалена закрывает дверь на ключ и забирается в постель, заворачиваясь в простыни.

— Бррр... Холоду напустил.

Она улыбается ему. Стягивает через голову ночную рубашку и бросает к ногам Стэпа. Тусклый свет луны светит в окно. В полумраке светлеют ее маленькие аккуратные груди. Стэп снимает куртку. На секунду ему снова мерещится запах деревни. Почему-то перемешанный с каким-то еще запахом. Но он не обращает на это внимания. Раздевается и залезает в постель. Вытягивается рядом с девушкой. Маддалена прижимается к нему. Рука Стэпа скользит по ее телу, гладит спину, бока. Возвращаясь, останавливается между ног. Его прикосновение заставляет Мадддлену вздохнуть. Она целует его. Стэп коленом раздвигает ей ноги. Маддалена останавливает его. Тянется к тумбочке. Ощупью находит музыкальный центр. Нажимает REW. Вставляет кассету. Щелчок сообщает, что та перемоталась на начало. Маддалена жмет на PLAY.

Из колонок доносятся ноты песни «Женюсь на тебе, потому что...» Голос Рамаззотти нежно аккомпанирует их вздохам.

Стэп целует ей грудь. Он уверен, Мадда создана для него. Потом он вдруг вспоминает, что это за странный запах от куртки. Это Сагоппе. Он вспоминает даже, чей это запах. И на мгновение, во тьме комнаты, Стэп усомнился.

Настойчиво трезвонит будильник.

Паллина выключает его. Бесшумно выскальзывает из постели и одевается. Бросает взгляд на Баби. Та только что перевернулась и спит как ребенок — на спине. Паллина подходит к маленькой полочке на стене. U2, All Saints, Robbie Williams, Elisa, Tiziano Ferro, Cremonini, Madonna. Нужно что-то необычное. Ага, вот. Смотрит на ручку громкости и убавляет. Нажимает на кнопку PLAY. «7000 чашек кофе». Бритти сладким голосом заводит песню. Громкость оказалась подходящей. Баби открывает глаза, переворачивается на живот. Паллина улыбается ей:

— Доброе утро.

Баби поворачивается набок. Голос у нее слегка придушенный.

— Который час?

— Без пяти семь.

— Мир? — Паллина подходит и целует ее в щеку.

— С тебя по крайней мере шоколадный рожок из кондитерской Ладзарески!

— Времени нет, сейчас мама приедет везти меня на анализы. Сегодня ночью ты мощно зажгла.

— Я же сказала, что не желаю об этом слышать.

Паллина разводит руками.

— Ну, как хочешь. Что сказать твоей маме, если она меня засечет?

— «Доброе утро».

Баби, улыбнувшись, снова залезает под одеяло. Паллина подхватывает сумку с книгами и закидывает на плечо. Вот и чудесно, помирились. Баби вообще очень смелая, а теперь еще и «ромашкой» побывала. Паллина тихонько прикрывает за собой дверь, на цыпочках крадется по коридору. Входная дверь еще заперта. Паллина щелкает замком и уже готова улизнуть, как вдруг за спиной раздается голос:

— Паллина!

Это Раффаэлла, в розовом халате, ненакрашенная, бледная и совершенно обалдевшая. Паллина решает последовать совету Баби, и, буркнув «Доброе утро, синьора», слетает вниз по лестнице. Выходит из подъезда и идет к воротам. Ее мать еще не приехала. Паллина в ожидании усаживается на ограду. Прямо перед ней встает солнце, заправщик открывает бензоколонку, какие-то мужчины поспешно отходят от продавца газет, унося под мышкой груз более или менее ужасающих новостей.

Теперь, при свете дня, она уже не сомневается. Ей совсем не хочется, чтобы ее матерью была Раффаэлла. Даже если она пунктуальнее, чем ее собственная мать.

Баби входит в ванную. Встречается взглядом с отражением в зеркале. Да, видок тот еще. Быть «ромашкой» ей явно не идет на пользу. Пускает холодную воду, дает ей немного стечь и плещет себе в лицо.

За спиной появляется Даниела.

— Рассказывай! Как все было? Как гонки? Это правда так здорово, как говорят? Ты не встречала там моих подружек?

Баби открывает тюбик зубной пасты, выдавливает ее с конца, пытаясь убрать след от пальца Даниелы, которая, наоборот, всегда выдавливает с середины.

— Идиотизм все это. Компания придурков, которые рискуют жизнью, а кое-кому даже удается с ней расстаться.

— А там много народу? А что они делают? А куда идут потом? Ты видела «ромашек»? Это мощно! Они такие смелые! Я бы так, наверное, не смогла.

— А я смогла...

— Серьезно? Ты была «ромашкой»? Bay! У меня сестра — «ромашка»!

— Я тебя уверяю, ничего особенного. И вообще, я умываться пришла.

— Ну вот, так всегда! Никакого с тобой удовольствия. Зачем вообще нужна старшая сестра, если ты мне ничего не рассказываешь? А мы уже с Андреа решили, что на будущей неделе тоже пойдем. И, может быть, я тоже буду «ромашкой»! — Даниела с фырканьем вылетает из ванной.

Баби усмехается про себя, полощет рот и берет щетку для волос. Вот черт. Даниела мстит ей на расстоянии. Между штырьками щетки запутались черные волоски. Баби выдергивает их и швыряет в унитаз. Затем пускает воду и начинает причесываться.

В дверях снова вырисовывается Даниела.

— А где Superga, которые ты вчера у меня взяла?

— Я их выкинула.

— Как — выкинула? Они же совсем новые...

— Как слышала. Выкинула. Они попали в навоз и совсем развалились, так что пришлось их выбросить. Если б не выбросила, Стэп не отвез бы меня домой.

— Ты вляпалась в навоз, а потом Стэп отвез тебя домой? А когда же ты успела побыть «ромашкой»?

— До того.

— Со Стэпом?

— Нет.

Даниела босиком идет за Баби в ее комнату.

— Ну, так ты мне расскажешь, как все было?

— Давай заключим договор. Если ты с сегодняшнего дня, после того как причешешься, начнешь чистить щетку для волос, то через несколько дней я тебе все расскажу. Согласна?

— Согласна.

Даниела уходит к себе в комнату. Баби натягивает форму. Нет, я никогда ей ничего не расскажу. Может, Даниела и почистит щетку пару дней, но надолго ее не хватит. Она вообще несерьезная.

В комнату Баби входит Раффаэлла.

— Паллина что, тут ночевала?

— Да, мама.

— И где?

— В моей кровати.

— Как это? Когда я ночью заходила тебя поцеловать, ты была одна.

— Она пришла позже. Она не могла остаться дома, потому что у ее мамы были гости.

— А где же она была все это время?

— Не знаю.

— Баби, я не собираюсь отвечать еще и за нее. А если бы с ней что-то случилось, а ее мать думала, что она у нас...

— Да, мама, ты права.

— В следующий раз предупреждай, когда она остается ночевать.

— Но я же тебе сказала, перед тем как вы пошли к Пентести. Ты что, не помнишь?

Раффаэлла задумывается.

— Нет, не помню.

Баби, невинно улыбается, как бы говоря «ну что тут поделаешь?»

Закладка:

Тут выбегает Полло и запрыгивает на свой мотоцикл:

— Уходим!

Все срываются с места. Мотоциклы летят по дороге, погасив фары. Из ресторана выбегает официант с кем-то еще. Кричат им вслед, безуспешно пытаясь прочесть номера.

Рев мотоциклов разносится по переулочкам Фиано. Один за другим, свернув на полной скорости, вырываются к предместьям, пересекая улочки, крича, смеясь, гудя клаксонами. Вылетают на Тиберина, охваченные ночным холодом и влажной зеленью леса. И только тут зажигаются фары.

Мотоцикл Полло подъезжает к Стэпу.

— Неплохо мы пожрали в этом «Колоннелло».

— Прямо даже хорошо.

— Сорок евро с носа.

Полло жмет на газ и, развязно хохоча, уносится вместе с Паллиной. Баби подается вперед.

— Ты хочешь сказать, что мы не заплатили?

— Ну да, а что такого?

— Что такого? Но тебя же заметут! Вдруг они заметили чей-то номер!

— У нас же фары были выключены. Ничего они не видели. Мы так всегда делаем, и ничего еще не случилось. Не каркай.

— Я не каркаю. Я пытаюсь заставить тебя подумать. Даже если очень трудно. Ты не подумал о тех, кто работает в ресторане? Они потеют целый день у печей, накрывают для тебя на стол, готовят еду, убирают, моют — а ты на них плевать хотел.

— Почему сразу плевать? Я же сказал, что мне дико нравится обедать в таких местах!

Баби умолкает. Бесполезно. Она отодвигается от него. Вздрагивает от ночного ветра и лесной сырости. Но не от них одних. От того, что он не понимает и никогда не поймет. Она смотрит вверх. Ночь ясная. Вдалеке мерцают звезды. Прозрачные облачка скользят по луне. Все прекрасно, только вот…

— Эй, Стэп! — рядом. Хук. — Ставишь полета евро на то, кто доедет до центра на одном колесе?

Стэпу не надо повторять дважды.

— Ставлю, — притормаживает и жмет на газ. Мотоцикл встает на дыбы. Баби едва успела удержаться.

— Стэп! Стэп! — кричит она, молотя его по спине. — Прекрати! Остановись!

Стэп осторожно сбрасывает газ. Мотоцикл становится на оба колеса. Хук едет немного дальше, провозглашая свою победу.

— Какая муха тебя укусила? Чердак, что ли, протекает?

— Мне надоели экстремальные гонки, надоели драки, надоели погони, я не могу больше, понимаешь? — кричит Баби. — Я хочу нормальной, спокойной жизни. Не убегать из ресторанов, а платить, как все! Я не хочу, чтобы ты дрался! Не хочу слышать, как твой приятель сунул кому-то нож между ног только за то, что тот позвонил его бывшей бабе. И не хочу слышать, что это его баба! Я ненавижу насилие, ненавижу отморозков, ненавижу самодуров, ненавижу тех, кто живет, как придурок, выражается, как сапожник, постоянно ругается и не уважает других. Понимаешь? Ненавижу!

Оба молчат, убаюканные мерным продвижением мотоцикла, успокоенные ветром… Вдруг Стэп рассмеялся.

— И что тут смешного?

— А знаешь, что я ненавижу?

— Нет, что?

— Расставаться с полусотней евро.

Перед заправкой на пьяцца Эуклиде группа девушек и парней собралась вокруг забавного типа. Он бы имел успех в кабаре. Однако ему пришлось изучать экономику и коммерцию, хотя перед профессорами он почти всегда разыгрывает немую сцену. Чуть дальше, перед «Пандемониумом», назначают встречи парни постарше. Приезжает BMW Z3. Из него выходит брюнетка, колготки обтягивают великолепные ноги. На ней черный жакет и плиссированные бермуды из прозрачного шелка. Машина небесно-голубая. Все прямо как на рекламной картинке. Но когда выходит ее спутник, чары рассеиваются. Он лысый и с брюшком. Да уж, не фотомодель.

Перед газетным киоском останавливается джип. Полицейские проверяют документы у нескольких парней и уезжают.

Мимо с шумом проносится машина. Из окна высовывается блондинка, машет кому-то. Машина с визгом поворачивает направо, в сторону виа Сьяччи. Брюнетка входит в лавочку, чтобы купить сигареты.

И тут один за другим приезжают они. Сигналят и тормозят. Одни запрыгивают на мотоциклах на тротуар, другие паркуются перед закрытыми окнами кафе «Евклид». Баби слезает с мотоцикла, откидывает волосы назад. К ней подходит Паллина.

— Круто, правда?

— Что?

— Ну, что мы так вот удрали, ночью, не заплатив. Со мной еще такого не было. Так забавно. И они все такие милые, правда?

— Нет. И мне совсем не забавно.

— Ну, один-то разик…

— Это не один разик. И ты это прекрасно знаешь. Они так делают всегда. Паллина, ну как ты не понимаешь? Это все равно что украсть. Если ты пообедала и не заплатила — значит, ты украла.

— Подумаешь! Тарелка пасты и пиво. Кража века!

Вдруг Баби кто-то ощутимо бьет по плечу. Это Маддалена. Она жует жвачку, глядя на них с ухмылочкой.

— Слушай, не ходила бы ты сюда.

— Почему?

— Потому что я не хочу.

— Нигде не написано, что это твое место. Так что запретить ты мне не можешь.

Баби поворачивается к Паллине, обрывая спор. Пытается заговорить с ней. Но тут ее рывком разворачивают.

— Ты чего, не поняла? Уматывай отсюда. — Маддалена пихает Баби в плечо. — Дошло?

Баби вздыхает:

— Что ты от меня хочешь? Ты кто такая вообще?

Маддалена повышает голос. Багровеет.

— Кто я? Я тебе щас рожу разобью! — подходит и вопит ей прямо в лицо. — Поняла?

Баби брезгливо морщится. Кто-то повернулся посмотреть, что происходит. Потихоньку разговоры прекращаются, и все собираются вокруг них. Все знают, что сейчас произойдет. Баби тоже. Она пытается отодвинуть Маддалену. Слишком уж близко та стоит.

— Ну все, хватит. Не люблю скандалов на людях.

— Не любишь, да? Сиди тогда дома!

Маддалена угрожающе приближается. Баби упирается ей руками в плечи, пытаясь удержать на расстоянии.

— Слушай, я же сказала, я не хочу с тобой ругаться…

— Ты чего? — Маддалена смотрит на руку Баби у себя на плече. — Какого черта ты меня трогаешь!? Убери грабки! — она бьет Баби по руке.

— Хорошо, я уйду. Стэп!

Баби поворачивается поискать его. Но вдруг чувствует жгучую боль в правой скуле. Кто-то ее ударил. Она оборачивается. Перед ней Маддалена. Ухмыляется, вскинув сжатые кулаки. Это она ударила. Баби хватается рукой за щеку. Скула горячая и ноет. Маддалена пинает ее в живот. Баби пятится назад. Удар пришелся вскользь, но все равно больно. Баби поворачивается, чтобы уйти.

— Куда поперлась, сучка?

От пинка пониже спины она летит вперед. С трудом удерживает равновесие. На глазах выступают слезы. Медленно бредет дальше. Вокруг галдят, смеются. Кое-кто молча смотрит на нее, иные тычут пальцем.

Встревоженные лица девушек. Далекий шум машин. И вот перед нею Стэп. Вдруг за спиной чьи-то быстрые шаги. Маддалена. Баби зажмуривается и прикрывает голову. Еще удар. Ее тащат назад за волосы. Она оборачивается, чтобы не упасть. Маддалена, как фурия, тащит ее за волосы, осыпая ударами по голове, по шее, по спине. С головы того и гляди сорвут скальп, нестерпимая боль проникает до мозга. Баби пытается вырваться. Но каждый рывок, каждая попытка сопротивления отзывается новой пыткой, пронизывающей болью. Баби тащится за Маддаленой почти вплотную. Выбрасывает руки, хватает ее за куртку, подтаскивает к себе и толкает что есть сил, быстрее и быстрее, не видя, куда, не помня себя. Грохот падающего металла. Она свободна. Маддалена упала на мотороллеры. Лежит под ними, грязное колесо со ржавыми спицами еще вертится, а рама и руль не дают ей встать. Баби чувствует, как в ней волной вскипает ярость. Лицо горит, она задыхается, щека ноет, голова истерзана — и она бросается на Маддалену. Бьет ее, пинает со звериной злобой. Маддалена пытается подняться. Баби нагибается к ней и осыпает градом ударов, везде, где только можно, кричит, царапается, дергает за волосы, оставляя на шее кровавые потеки. Вдруг чьи-то сильные руки оттаскивают ее. Баби молотит ногами пустоту, извивается, пытается вырваться, чтобы снова бить, снова кусаться, снова ранить. Ее оттаскивают, но последним точным пинком, правда, против ее воли, она опрокидывает еще один мотоцикл. Он медленно валится рядом с поверженной Маддаленой.

— Мой мотоцикл! — вскрикивает жертва.

Пока ее тащат прочь, Баби оглядывает толпу.

Теперь никто не смеется. Все глядят молча. Расступаются перед нею. Она плетется спиной, развалившись на своем носильщике. У нее вырывается нервный смешок. Смеется снова, все громче и громче.

Прохладный ветер обдувает ей лицо. Закрывает глаза. Голова кружится. Сердце громко стучит. Дыхание прерывистое, накатывают волны ярости, но все тише и тише. То, на чем она сидит, останавливается. Она на мотоцикле. Стэп помогает ей слезть.

— Иди сюда.

Они на мосту корсо Франча. Поднимаются по ступенькам. Подходят к фонтанчику. Стэп мочит ее бандану и прикладывает ей к лицу.

Закладка:

Стэп нежно скользит по ее коже. Утонувшая в нежности Баби открывает глаза. Стэп вглядывается ей в лицо. Вроде бы не боится. Улыбнувшись ей, он успокаивающе проводит рукой по ее волосам. Из маленького радио хлынула, а затем и разнеслась по всему дому Beautiful. Они этого даже не заметили. Они не знают еще, что это будет их песня. Закрыть глаза, задержать дыхание, в плену невозможного чувства, боли любви, волшебства — принадлежать ему навечно. Запрокинуть голову, глубокий вздох, руки вцепляются ему в плечи, сжимают в объятиях. Легче, нежнее — и он скользит дальше. «Твоя».

Открыть глаза. Он в ней. Улыбаясь от переполняющей его любви, покрывает ее лицо поцелуями. Но ее больше нет. Та девочка с испуганными голубыми глазами, со столькими сомнениями и страхами исчезла. Ее, помнится, с самого детства очаровывали бабочки. Кокон, гусеничка вдруг расцветает тысячью красок и взмывает к небесам. Она чувствует себя совсем другой. Только что родившаяся в объятиях Стэпа юная нежная бабочка. Баби обнимает его, с улыбкой глядя ему в глаза. И целует — свежо, нежно, страстно. Теперь целует как женщина.

Потом, вытянувшись на простынях, он перебирает ей волосы, а она прижимает его голову к груди.

— У меня вышло не очень, да?

— Ну что ты… Все было чудесно.

— Но я же ничего не умею. Научи меня.

— Ты лучше всех. Пойдем.

Ванну они тоже принимают обнявшись. Весело болтая, потягивают шампанское, голова кружится от любви. Сходя с ума от страсти, любят друг друга снова. На этот раз без всякого страха, в едином порыве, едином желании. Теперь ей нравится больше — легче махать крыльями, теперь она не боится летать и понимает, какое это счастье — быть юной бабочкой.

Потом они берут халаты и спускаются на дикий пляж. Смеясь, придумывают, что бы могли значить непонятные цифры, вышитые на груди. Посоревновавшись, кто выдумает интереснее, бросают халаты на камни.

Баби пропускает его вперед и ныряет второй. Они плывут в прохладной соленой воде, по лунной дорожке, покачиваются на волнах, то и дело обнимаются, брызгаются, отталкивают друг друга, чтобы обнять снова, снова почувствовать вкус моря и шампанского на губах. Потом, сидя на камнях, завернувшись в халаты (Амарильдо и Зигфрида — вот что они придумали), смотрят задумчиво на мириады звезд, на луну, на ночь, на темное тихое море.

— Как тут красиво…

— Это же твой дом, да?

— Ты с ума сошел!

— Знаю.

— Я счастлива. Мне никогда-никогда не было так хорошо. А тебе?

— Мне? — обнимает ее крепче Стэп, — мне просто прекрасно.

— Кажется, что можно достать до неба.

— Нет, даже не так.

— Как же тогда?

— Выше. Три метра над небом.

На другой день Баби просыпается и, пока под душем из волос вымываются последние крупинки соли, счастливая, вспоминает прошедший вечер.

Она завтракает, прощается с матерью и садится в машину вместе с Даниелой. Она едет в школу, как и всегда. Отец останавливается на светофоре под мостом корсо Франча. Баби еще толком не проснулась, взгляд рассеян. И тут она видит ее. И не верит своим глазам. Высоко, выше всех других, на белой опоре моста, над всем царит несмываемая надпись. На холодном, голубом, как ее глаза, мраморе, прекрасная, как и мечталось. Сердце отчаянно заколотилось. Кажется, что его слышат все, и все, как она сейчас, смогут прочесть эти слова. Там, высоко, недостижимые. Там, куда забираются только влюбленные: «Ты и я… Три метра над небесами».

24 декабря.

Он уже встал. Вообще-то он и не спал. Играет радио. Рамина Пауэр — «Кто живет, тот помнит». О чем тут помнить? У него болит голова и глаза. Он поворачивается на другой бок.

Из кухни доносится шум. Брат готовит завтрак. Он смотрит на часы. Девять. Интересно, куда это Паоло собрался в Сочельник, да еще в такую рань? Бывают же люди — вечно у них дела, даже в праздники. Хлопает дверь. Ушел. Стало полегче. Нужно было остаться одному. И тут его охватило какое-то неприятное чувство. А вот этого совсем не нужно. Он один. И от этого ему еще хуже. Есть не хочется, спать не хочется, делать ничего не хочется. Только лежать на животе. Лежать и лежать. Он вспоминает счастливые дни в этой самой комнате.

Стэп поворачивается в постели, глядит на потолок. А как не хотелось одеваться и провожать ее домой. И как они молча садились рядышком на постели и одевались, передавая друг другу предметы одежды. Улыбка, поцелуй — она натягивает юбку — болтают, обуваясь. Радио оставляют включенным до возвращения.

Где она сейчас? И почему?

Сердце сжалось.

Перед праздником, когда приводишь комнату в порядок, кому-то становится весело, а кому-то — грустно. А вот как привести в порядок мысли?

— Дани, тебе это нужно? А то выброшу.

Даниела бросает взгляд на сестру. Баби стоит в дверях с синей курткой в руках.

— Нет.

Раффаэлла берет с кровати пару тряпок.

— Бедным отдам. Сегодня наверняка придут забирать. Может, потом сходим куда-нибудь?

— Я еще не знаю, мам, — слегка краснеет Баби.

— Ну хорошо, хорошо, не волнуйся так.

Раффаэлла, улыбнувшись, выходит из комнаты. Баби открывает еще пару ящиков. Ей хорошо. Наконец-то у них с матерью мир и согласие. Даже странно. Ведь они шесть месяцев ссорились. Она вспоминает, как закончился судебный процесс. Она вышла, а мать побежала за ней.

— Ты с ума сошла, почему ты не сказала, как все было? Почему не сказала, что этот негодяй напал на Аккадо без всякой причины?

— Я сказала все как было. Стэп невиновен. Он вообще ни при чем. Что вы вообще об этом знаете? Что он тогда чувствовал? Вы не умеете оправдывать, вы не умеете прощать. Вы умеете только судить! Вы решаете за своих детей, как им жить, придумываете им жизнь! И даже знать не хотите, что мы об этом думаем! Для вас жизнь — это как игра в карты, все, что кажется вам непонятным — просто ненужная карта, которую надо сбросить. Вы не знаете, что с ней делать, она жжет вам руки. И вам совершенно не интересно, как так случилось, что он стал хулиганом, наркоманом, вас вообще не волнует, это же не ваш сын, вас это не касается. А вот теперь тебя, мамочка, это касается, потому что это твоя дочь связалась с неподходящим парнем, который не думает о шестнадцатицилиндровом GTI, о часах Daytona или о том, как бы поехать на Сардинию. Да, он преступник, но он стал таким потому, что не знает, как объяснить, потому, что ему слишком много врали, потому, что он умеет ответить только так.

— Что ты несешь? Глупости какие-то… ты что, совсем не соображаешь? Как ты себя ведешь? Ты врунья, ты солгала на виду у всех.

— Да плевать я хотела на твоих друзей! Плевать мне на то, что они там подумают и что решат. Вы все время говорите про людей, которые сами себя сделали, которые всего добились… А чего они добились? Что они делают? Деньги, все время только деньги. Они не общаются с детьми. И на самом деле им плевать на то, чем их дети занимаются и от чего страдают. Вам вообще на нас насрать!

Раффаэлла влепляет ей пощечину. Баби улыбается, прижав руку к щеке.

— А я нарочно так сказала, ты что, не поняла? Дала ты мне пощечину — и вроде совесть успокоилась. Можно дальше болтать с подругами за карточным столом. Дочку, типа, воспитала. Дочка знает, что хорошо, а что плохо. Знает, что нельзя ругаться и надо прилично себя вести. Но ты не видишь, что ты смешна, что над тобой можно только посмеяться! Ты водишь меня к мессе по воскресеньям, но когда я веду себя по Евангелию — это, оказывается, не так, неправильно! Я люблю ближних, я привожу в дом парня, а он не встает, когда ты входишь, или там не умеет себя за столом вести — и ты кривишь рот! Для вас нужно отдельные церкви строить, отдельное Евангелие, по которому не все спасутся, а только те, кто не сидит за столом в шапке, не ставит фамилию перед именем, те, у кого ты знаешь родителей, красивые, загорелые, одетые, как вы им велели. Вы просто клоуны, и больше никто!

Баби уходит. Раффаэлла смотрит ей вслед, видит, как та садится на мотоцикл Стэпа и уезжает с ним.

Сколько воды утекло. Сколько всего изменилось. Баби вздыхает и открывает следующий ящик.

Бедная мама, сколько ей пришлось из-за меня вынести. В сущности, она была права. А я поняла это только сейчас. Но это еще не самое важное в жизни. Укладывает дальше вещи. Но ничего более важного ей в голову не приходит. Может, потому, что удобнее не думать, а может, потому, что такого важного и вовсе нет. Вот угрызения совести или бюстгальтер, над которым он посмеялся.

— Ты сегодня такая соблазнительная…

Восемнадцатилетие в Анседонии. В десять вечера — рев мотоциклов. Все гости выбежали на террасу. Наконец-то есть о чем поговорить. Приехали Стэп, Полло и прочая банда. Входят, смеясь, такие наглые, такие уверенные, оглядываются — приятели ищут девочек на потрахаться, а он ищет ее.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге