Три истории безумия

Математик

Он стал типичным обитателем городских улиц: вечно в старом пальто, серых джинсах, потертых кроссовках, с жидкими волосами, прикрывающими лицо. И с блокнотом, в котором он что-то старательно записывал.

В прошлой жизни его звали Андреем Сергеевичем. Десять лет он преподавал математику в школе, но в какой-то момент решил, что и сам недостаточно понимает, о чем говорит. Он замирал, глядя на знаки на доске, теряясь от мыслей: знаки ведь служат для обозначения чего-либо, так что же это что-либо, когда мы говорим о цифрах, числах, переменных и их связях. Внезапно он осознал, что за нашим миром, есть еще один, который и хранит ответы на эти вопросы. И учитель твёрдо решил в этот мир проникнуть.

Вход в действительный мир цифр он пытался найти в мире обыденном. Каждое явление, попадавшееся ему на пути, он старался представить в виде формулы или же какого-то отношения, что могло выступить, если не ключом, то отмычкой для замка, что охранял загадочный мир математики.

С тех пор его видели по всему городу. От парков и кладбищ, до вокзалов и заправочных станций, от больниц и кинотеатров, до алкомаркетов и библиотек. И везде он ходил с блокнотом, неустанно стачивая карандаши о грубую жёлтую бумагу.

Годами он наносил на математическую карту все, что видел вокруг, силясь найти вход в недра абстрактного мира. Его восприятие реальности качнулось, дрогнуло от подземного толчка сознания, который он воспринял как скорый прорыв. Но прорыва все не было, а толчки интуиции превратились в невроз ожидания = в тревожную мозоль, что лишь набухала, раздражая прослойку восприятия.

Своими прорывами он не спешил делиться. На самом деле ему это и не приходило в голову. Зачем кому-то знать эти закономерности, что он вырвал из цепких лап хаоса? Какая кому разница, что бешеная пляска может оказаться размеренным и тонким танцем, если суметь подобрать оптику. Нахождение порядка там, где раньше было лишь безумие форм, нисколько не истончает стену непонимания между миром цифр и миром людей. Это всего лишь более гладкий лед в окружении неотесанных глыб, сквозь который не усмотреть подводных течений. Да, скольжение по нему более приятно, но это движение вдоль, а не вглубь.

Лишь одна загадка несколько остудила его искательский пыл. Или, что более вероятно, направила его в другое русло.

Ему удалось нащупать нечто за тем, что люди называли архитектурным кодом. Некий действительный архитектурный код. Алгоритм кладки и трещин, последовательность плиток и швов, буквально геометрическая грамматика форм, точнейшая архитектоника слоёв. Одного взгляда на первую пару домов в начале улицы ему хватало, чтобы увидеть следующие. Увидеть не воочию, а перед внутренним взором, чтобы затем безупречным доказательством своей правоты, засвидетельствовать взглядом гротескную девятиэтажку с балконами, налипшими, точно грибы паразиты, либо помятый, словно вдавленное лицо покойника, барак.

Но была одна улица, а точнее = дом, что выбивался из правил. Такое, исключение-бельмо. Андрей прохаживался мимо него десятки раз. Присматривался и примеривался к бетонному чудищу без окон с одной единственной дверью. Какая-то гробница современного фараона среднего класса.

Андрея не сильно интересовало содержимое, скорее интересовала форма, ведь именно её он так хорошо предсказывал благодаря выявленным закономерностям, а тут промах во всем. В форме, материале, размере. Для того, чтобы включить неизвестное здание в картину мира, Андрею не хватало какой-то мелочи: поправки, коэффициента, инсайта.

Стоя в очередной раз напротив бетонной башни, он вдруг очнулся. Ведь есть дверь. А значит, внутри может кто-то быть. И этот кто-то может дать подсказку!

Андрей перешел дорогу, не дожидаясь зеленого сигнала светофора. Он шел, не сбавляя скорости, а машины двигались, не меняя траектории, будто все это было отрепетировано.

Оказавшись перед дверью, Андрей нашел звонок. Подушечка большого пальца утонула в пластиковой ложбинке. Пару секунд ничего не происходило. Когда Андрей повернулся, чтобы уйти, железные стержни замка зашевелились. Миг спустя дверь открылась.

Из темноты на Андрея смотрел невысокий мужчина. Слишком полный для своего роста. Лысина его сверкала. Чуть раскосые выпученные глаза, казалось, огибали Андрея.

– Да? – Удивлённо спросил толстяк-коротышка.

– Что с этим домом не так?

Андрей решил, что не стоит утомлять ни себя, ни этого человека излишней любезностью. Сразу к делу!

– В каком смысле? – Коротышка бросил взгляд косых глаз за спину Андрея. – А с ним что-то не так?

– Да. Не могу понять, что именно. Обычно я легко предугадываю... предсказываю, какой будет следующий дом, но с этим так не выходит. Он будто что-то скрывает внутри. Что-то, что не даёт мне вписать его в математический порядок.

– А-а-а... – Коротышка расплылся в улыбке. На глаза наползли отёкшие синеватые веки. – Я не сразу понял, кто вы. – Он потер пухлые руки и открыл дверь до конца. – Проходите. Именно вас я ждал.

Андрей зашёл внутрь. Судя по эху шагов, пространство внутри было пустым. Однако бетонные стены были чем-то покрыты. Звук отражался неравномерно. Разглядеть стены во мраке Андрей не мог, а потому он остановился в ожидании толстяка, что возился с дверью. Тот хлопотал с замком, что-то довольно напевая.

Когда с дверью было покончено, помещение погрузилось в полную тьму. Андрей слышал толстяка, что проследовал в темноте мимо, гремя ключами. Затем звук оборвался и послышался вновь, но уже в обратном направлении. Андрей ощутил, как запястье сжала пухлая и влажная рука.

– Простите, вечно забываю, что люди снаружи не так хорошо видят во темноте. Идёмте.

Толстяк потянул Андрея и тот двинулся следом. Он шаркал короткими шагами, стараясь понять, отчего так странно звучит эхо.

– Идёмте, идёмте. Сейчас вы получите ответы на все вопросы. – Сказал толстяк и то ли хихикнул, то ли поперхнулся слюной. – Почти пришли. Во-о-от сюда...

Андрей остановился. Толстяк замер где-то неподалеку, скрипя тяжелым дыханием.

– Ну что, вы готовы?

– К чему?

– К ответам!

Брякнула цепь. Толстяк чем-то занялся, но тут же спохватился.

– А хотите сами?

– Что?

– Зажечь свет?

Андрей ощутил, как в плечо его уткнулась железная цепь. Он взялся за холодные звенья.

– И что мне надо делать?

– Тяните вниз, – сказал толстяк и издал звук: внебрачный сын смешка и отрыжки.

Андрей потянул. Высоко над головой загремел механизм. Цепь поползла наверх, скользнув холодной бугристой змеёй по рукам.

Там, в вышине, что-то щёлкнуло. Затем в одном месте, высоко, точно в грозовых облаках, загорелся красный цвет. Участок стены, что он отобрал у тьмы, Андрей не смог хорошенько разглядеть. Но тут громкими хлопками обозначили себя и другие прожекторы: такие же красные.

Они вгрызались в стены напротив, вычленяя какие-то угловатые фигуры, что вяло шевелились. Когда тревожный красный свет добрался до самого низа, Андрей различил фигуры на стенах.

– Это люди? – спросил он.

– Все верно! – Коротышка подбежал к Андрею и впился одним глазом. Второй смотрел в сторону. Толстяк широко улыбался, обнажив крохотные острые зубки. Но улыбка покинула его, когда он хорошенько рассмотрел лицо Андрея. – Вы не боитесь?

Андрей же смотрел вокруг хмурым взглядом. Разум его работал на полную мощь, силясь приручить тот хаотический ужас, что взирал на него сквозь беспомощные глазницы людей, прикованных к стенам.

– Вам совсем не страшно?

Андрей молчал, а коротышка шарил глазами по сторонам, соображая, что идет не так. В следующий миг он отскочил от Андрея. И без того большие глаза вылупились так сильно, будто это яйца, что вот-вот снесутся.

– Что смешного, почему вы смеётесь?!

Андрей же хохотал, сложившись пополам. Дико и неистово из него летели звуки, точно перелившиеся через край эмоции наконец нашли выход из затхлого мозга математика.

– Люди... Люди в стенах! – Сказал он, прерывая смех. – Я бы до такого не додумался. Это же надо! Люди в стенах!

Коротышка обвел взглядом этот алый колодец человеческих мук. Он слышал всякое, но смех над его детищем – впервые.

– Но у вас тут проблема, да? Вон то место, оно пустое. Андрей вытер слезы рукавом и указал в нишу, где между телами виднелся кусок бетонной стены. – Это место должно быть заполнено, верно? Я же правильно распознал порядок?

– Правильно, – ответил коротышка.

Андрей обернулся. Коротышка держал в руках цепь с мясницким крюком на конце. Коротышка крутанул цепь и бросил в Андрея. Крюк по дуге пробил грудь и зацепился за ребро. Андрея дернуло вперед, но это не коротышка тянул. Цепь тянулась к блоку в стене, а оттуда на самый верх.

– Все правильно! – Крикнул коротышка вслед, взмывающему Андрею. – Это место должно быть заполнено. И оно будет заполнено!

Он помахал Андрею пухлой рукой.

Грохот цепей; вспышки красных прожекторов, что густыми мазками летели перед глазами; тихие стоны прикованных. Пара мгновений и Андрей влетел спиной в стену, и тут же в лопатки вонзилась пара новых лезвий. Крюк из грудной клетки вылетел, прихватив с собой кусок кости и плоти.

Загремели прожектора. Конструкция начала погружаться во тьму. Андрей видел, как пропадают уровни человеческих тел. Затем и его уровень исчез.

В единственном красном луче внизу виднелся лысый толстяк, что кружился на месте, пританцовывая и хлопая в ладоши. Но и этот луч погас. Стоны людей затихли, но еще долго были слышны радостные хлопки и смех.

Лестницы из света

Гордился он лишь тем, что сумел сохранить детский взгляд на мир. Взгляд, а за ним и неизменно мышление, а уже после слова и поступки.

Но главное – взгляд.

В нем навсегда застряло чистое любопытство, лишенное осуждения. Он сохранил калейдоскоп невидимых для взрослых красок, которые цветными стеклами были разбросаны по всему миру. Краски эти, конечно, отражали лишь буйство света, заточённое в его голове.

К теням у него тоже было особое отношение: к тем, что являлись после рассвета – особенно. Он всегда с настороженностью следил за этим клочком ночи, привязанном к его пятке. Послеполуденная тень же наоборот казалась ему спокойной и приветливой, легко ведущей его за руку в объятья ночи.

Вещи для него были чем-то большим, чем просто оболочками овеществленных функций. В каждом предмете клубился целый мир нерассказанных историй и неразгаданных тайн. Он умел ценить не только человека, но и лист, и камень, и панцирь давно погибшей улитки. С последними у него были особые отношения. Однажды он два дня следовал за сонной улиткой, стараясь разгадать её склизкий замысел, однако сообразил, что та водит его за нос. Лишь к одной шишке улитка вернулась дважды, будто на что-то ему намекая. Эту шишку он до сих пор хранил в потаённом месте, надеясь однажды раскусить намёк загадочного возвращения.

Отягощала его светлое время в этом мире лишь старость, а точнее взгляд на старость из чужих – их обычно называют взрослыми – глаз.

Он давно постарел. И те, кто понимал его лучше всего, теперь были преступно далеки. Но не отдаленность прожитых лет беспокоила его, а этот шепот в розовые детские уши, эти косые взгляды на неопрятного старика, эти смешки в спину и нелепые заявления, что он лишен места жительства. Он-то как раз был дома.

Эти взрослые лишали его единственных возможных товарищей, что еще не потеряли чувство света. Он частенько обитал неподалеку от мест их церемониальных игр. И также часто его оттуда выгоняли взрослые, когда умудрялись разглядеть косматую бороду в тени клёнов.

Однажды его забрали в полицию, но спустя день в железобетонной камере выпустили на волю, ведь он никого не трогал. Он вернулся на улицы города, усеянные сверкающей пылью и разноцветными огнями, так лихо свернутыми в слова и знаки.

Мир его был полон собственного мифа, свёрнут в ленту Мёбиуса, сложен пополам больше семи раз. Много странного он видел вокруг, но был спокоен, зная, что то же самое видели и дети. Лишь одно явление не давало ему покоя: иногда в переулках, на балконах, на козырьках подъездов, а однажды даже на спящей дворняге, он видел начало винтовой лестницы ведущей в небо. Такие нежные структуры будто из шелковых нитей, обрамляющие ступени из тончайшего стекла, сквозь которые свет проходил, не теряя и толики себя, не искривляясь, не лукавя, а честно и напрямую, точно золотая игла сквозь нежную мякоть пальца.

Мир подбрасывал ему много чудачеств, но небесные лестницы были самыми чудными. По ним никто не взбирался, никто не сходил вниз, они являлись лишь на краткий миг где-то на краю зрения и стыдливо таяли за несколько секунд, стоило задержать на них взгляд. Блик в бокале шампанского, солнечный заяц, утонувший в луже.

Он часто замирал, глядя на бестелесные сущности, что цеплялись за дорожные знаки или скакали верхом на каплях по оконному стеклу. И всегда находился неподалёку какой-нибудь мечтательный малыш, что видел то же самое. Но только не лестницы – эти протянутые к небу конструкции из стекла и света – оставляли его наедине с загадкой. Всегда он оказывался перед ними в одиночестве. И каждый раз они таяли, стоило ему направить в их сторону неосторожный взгляд.

Больше всего ему хотелось знать, видят ли их дети? Эти необработанные и чистые люди, могут ли они поймать взглядом лестницу и не упустить?

И скоро ему предоставилась возможность это проверить. Недалеко от остановки ему попался одинокий малыш. Ребёнок осторожно взирал по сторонам, жался к стене и старался из всех сил не плакать.

– Что с тобой?

Мальчик не ответил. Покосился на него и отвернулся, закрыв покрасневшие глаза ладонями.

– Потерялся. – Сообразил он и огляделся. Мимо шли люди. Безразличные, обезличенные, серые. – Я могу помочь тебе найтись, но хочу, чтобы и ты мне помог. Сможешь?

Он выставил руку ладонью вверх. Мальчик посмотрел на него. Нахмурил брови, затем, что-то сообразив, положил свою руку ему в ладонь.

– Я кое-что вижу. Знаю, ты тоже видишь многое. Мне просто нужно, чтобы ты попытался сделать это вместе со мной. Хорошо?

Мальчик кивнул.

– Отлично. Давай прогуляемся по дворам.

Они пошли вдоль дома и свернули под арку. Вышли в один из дворов-колодцев и медленно пошли под окнами. Вслед им смотрело несколько кошек, гревшихся на подоконниках в колоннах солнечного света.

Они прошли еще немного, когда старик уловил нечто на краю зрения. Сверкающая спираль, растянутая от неба до земли, застыла в укромном уголке между двумя стенами.

– Вот, малыш. Постарайся устремить внимание туда, – старик выставил палец и быстро добавил: – Только не смотри напрямую. Они очень хрупки.

Мальчишка замер и повел глазами. О чем говорил этот старик? Куда надо смотреть и не смотреть одновременно? Тут мальчишка понял. Поглядев на один из подъездов, он различил неподалеку от него восходящее сияние.

Старик же смотрел в глаза мальчику.

– Ты видишь? Видишь!

Тут из арки вышла фигура. Грубая, неотесанная, будто часть грязевого оползня, в котором застряли пара камней-кулаков.

– Артем, мать твою, отойди от него!

Старик поглядел на приближающегося человека.

– Я хотел лишь кое-что ему показать... Чтобы он посмотрел…

– Сейчас я тебе сам покажу.

Артем зажмурился. Отец с размаху ударил старика в челюсть. А когда тот повалился на землю, мужчина, будто в безумном танце, дважды ударил лежачего каблуком ботинка точно в висок. Омерзительно хрустнул первый удар, тревожно и жалко хлюпнул второй.

– Пошли... – Мужчина протянул руку, сильно пропахшую сигаретами. Изо рта его несло ядрёной алкогольной горечью.

Мальчишка дал руку, но пока шел вдоль дома, все следил за подъездом, чтобы не потерять на краю зрения прозрачные ступени, по которым начала взбиралась фигура из света.

Червь земли

– Да кому ты нужен? Ты на хер никому не сдался! Гена, мать твою, перестань ты уже шарахаться!

Помогало ли это? Конечно, нет. Моя сверхчувствительность к миру – а точнее, к людям вокруг – от этих криков матери только росла. Мне всегда казалось, что со мной что-то не так, и люди вечно глядят на меня с недоброй улыбкой и перешептываются, подмечая мои торчащие уши, усеянное ржавыми пятнами – веснушками – лицо или чересчур длинные, а в какой-то период мне казалось, что и толстые, ноги. И стоило мне только как-то ужаться, постараться спрятаться от посторонних взглядов и шепотов, как тут же в затылок мне летело, бодрое:

– Да кому ты нужен, Гена?! Чё сжался как креветка?!

Прошло несколько лет со дня смерти матери, а я всё ещё слышал эхо её слов. Будто в полях моего мозга мать оставила глубокую ядовитую борозду, что напоминала мне о моей ненужности, при этом никак не лишая меня чувствительности к чужим взглядам.

Но если ко взглядам я привык, то смешки в спину, оказались чем-то непреодолимым. Особенно те, что тут же пропадали, стоило мне обернуться на насмешников. Самые хитрые из них любили состроить невинный вид, будто вообще меня не заметили, хотя я четко слышал их мерзкое, будто полночный скрип гнилой половицы, хи-хи...

Хи-хи, хи-хи-хи!

Всегда и везде. Из-за углов, из окон машин, с задних сидений автобуса, со встречного эскалатора в метро. И почти всегда, стоило мне пересечься взглядом с насмешником, один и тот же вид: отрешённое лицо, полное, якобы, сугубо личных проблем.

Кого они обманывают? Я с детства усвоил неприязнь внешнего мира к своей скромной персоне. Высокий рост, веснушки, бледная кожа. Природа сама сделала из меня мишень, так чего же она играет в приличие? К черту маски, думал я, но каждый раз видел лишь мнимое безразличие, напускную бездумность, нелепое и молчаливое согласие с моим существованием.

Я сознательно устроил жизнь таким образом, чтобы не сталкиваться с большим количеством людей. Оторваться от социума насовсем я тоже не решался, однако мне удалось свести живые контакты к минимуму. Работал я в ночную смену в котельной. Жил тут же неподалеку в квартире, что осталась от матери. Еду я брал в круглосуточных магазине в том же доме, где и жил.

Несмотря на это затворничество ехидные смешки сумели-таки пробиться до моего слуха. Последний год я часто просыпался по ночам от смеха за окном, но стоило мне выйти наружу, как вокруг оставался лишь гул котельной. И больше ничего. Оттого ещё ядовитее казался следующий смешок, что снова раздавался за окном, стоило мне вернуться на раскладушку.

Как я ни пытался поймать наглеца, удавалось схватить лишь ночную стужу и хитрые алмазные глазки звёзд над головой.

В один из дней, когда нужда все-таки вывела меня на улицу – наравне с особой чувствительностью к чужим взорам, я иногда страдал жуткими головными болями – я снова услышал этот смех. И снова недалеко от котельной.

На обратном пути из аптеки, когда я уже проглотил сразу три таблетки цитрамона, смех послышался еще раз. Отчетливо снизу. Из-под земли. Не поверив ушам, я замер и уставился на бугристую текстуру асфальта. Черные пупырышки напоминали мне кожу тропической жабы. И откуда-то из-за неё, из прожорливых недр земли, до меня снова донёсся смех.

Смех надо мной!

И не обычный: то был унисон сплетенных голосов. Звуковые пучки сошлись в едином акустическом стволе, что истончился до размеров самой тонкой иглы и, пройдя перепонку и каскад костей, ударил точно в мой мозг. И вместе со звуком возник образ.

Глубина. Тягучая, зловонная и темная. И где-то там, среди лабиринта из останков, в тесных железных кишках города застыл он. Он! Самый главный насмешник. Соорудил себе гнездо у меня под носом, чтобы давить на мой разум фантомным смехом, что, кажется, летит из ниоткуда.

Но он просчитался. Он не знал, что выдаст себя средь моей головной боли. Видимо, возбужденный едким страданием разум нашёл путь к убежищу главного насмешника. И теперь живо указывал мне обиталище этого гада, что смеялся не только на выдохе, но и на вдохе.

Тварь мне виделась чем-то вроде доисторической змеи или червя, что застрял в земных полостях, где гнил и перерождался, влияя на чувствительные умы своим языком-смехом.

Хи-хи-хи-хи...

Я вернулся домой. Прихватил нож, затем сходил до работы, где прихватил кое-какие инструменты. Мой сменщик даже не проснулся от грохота, прихваченного мною, железа.

Люди смотрели на меня. Человек с кухонным ножом в одной руке и монтировкой в другой, вызывал у них неподдельный интерес, но я больше не обращал на это внимания. Я знал, что они очарованы этим подземным червём, что обитал где-то на границе с адом. Физиология твари заставляла их смеяться над теми, кто был способен слышать подлинный голос твари. Они не виноваты, они инструменты, куклы, жертвы.

Я нашел подходящий канализационный люк. Спустился в теплую и зловонную утробу. Пользуясь остатками света, что падал сверху, выбрал один из ходов, откуда, как мне казалось, доносились смешки, хотя в этом подземном царстве, смех бился о стены напуганной крысой, а потому несколько раз я думал, что бреду не туда. Стоило мне это помыслить, как смех становился громче. Тварь смеялась над моей неуверенностью, выдавая тем самым себя саму.

Тоннели сужались. Мне пришлось оставить лом позади. Я двигался вперёд, склоняясь все ниже и ниже, точно согбенный еретик в соборных катакомбах, что намеревался осквернить оссуарий. И смех становился все ближе. Каждый раз, мне казалось, что ещё один поворот, ещё какой-нибудь один уровень сужения, и я доберусь до древнего черного тела. Но раз за разом оказывалось, что есть ещё куда повернуть, и можно смеяться ещё громче.

Наконец, теснота труб дошла до возмутимой первородной узости. Я и превратился сначала в подобие коротколапой рептилии, а затем и вовсе в червя, что мог проталкивать себя только волнообразным движением тела.

Смех стал еще громче. Труба изменила ход, пошла чуть в сторону, затем вверх, и сузилась так, что тело мое изогнуло в двух местах. Я постарался толкнуться, но железные стенки сжали меня со всех сторон.

Смех стал невыносимо громок, но за ним появился другой звук. Что-то двигалось мне навстречу, какой-то дикий поток ветра или... И тут я сам рассмеялся. Какой ещё ветер? Откуда в подземных недрах ему взяться? Лишь одно могло меня ждать во тьме впереди.

Я засмеялся еще громче. Засмеялся в так с тем подземным смехом, что больше не тянулся с глубины, но звучал вокруг меня. И волна нечистот, что неслась мне навстречу, уже говорила о себе дрожью в трубе, ставшей мне последним домом.

Ты победил, великий насмешник. Я так и не донёс до тебя свой нож. Так поприветствуй же меня в своем царстве смеха и смерти, ибо одно я получил сполна, а второе получу вот-вот.

Хи-хи-хи…