Тот корабль...

Глава 1

В узком каньоне фьорда собирается туман, стелется седыми прядями по черным скалам. Стена воды, закрывающая выход из бухты, ломает отражение неба и, кажется, что тучи уходят прямо в море.

Шериф Бьорнар Хансен курит на самом краю пирса, заложив пудовые кулаки за спину. В закругленных полях натянутого до бровей котелка дождевая вода. Сырое тяжелое пальто поблескивает капельками влаги.

Над ним обломком сахарной головы невесомо вспарывает серые тучи айсберг и сыплет мелким дождём. Перед шерифом в полукабельтове недвижная полузатопленная яхта с матовыми, будто в инее, никелированными бортами. Мачты разорваны, оснастка растерзана. На баке пробоина укрывает безобразной кляксой имя корабля. В иллюминаторах ни одного целого стекла. Торчит из скулы черный якорь, будто вцепившийся клещ.

Слышится скрип уключин и плеск воды, к пирсу подходит шлюпка. На вёслах бледный старик в черной форме с петлицами смотрителя порта. Он поднимает крючковатый нос к шерифу, моргает бледными, словно морская пена глазами. Голос его булькает, точно вода в граните причала:

- Бьорнар, не ходи туда.

Шериф двигает квадратной челюстью, уголок рта кривится в ухмылке:

- Ты опять чего-то видал, Кристенсен?

Зрачки старика, расплескавшись, заливают белки глаз:

- Тень Древнего на палубе. Течения скрестились. Там жизнь и смерть меряются силой.

- Смерть всё одно сильнее, – философски замечает шериф.

- Здесь узел неясностей, центр напряжения мира, конец и начало Древнего.

Шериф щупает большим пальцем остывающее дно глиняной трубки, щелкает ею о каблук, выбивает перегорелый пепел:

- Тебе не обязательно идти со мной, Крис. Подожди меня на причале.

Тьма тает в глазах смотрителя. Он моргает подслеповато, хмурит лоб, словно пытается вспомнить что-то. Говорит устало:

- Не нужно тебе входить в это течение, Бьорнар. Ты слишком тяжел.

- Я не вхожу, - шериф прячет трубку в карман, рядом с восьмизарядным «бульдогом». – Это первый корабль, что прошел через Стену. Мне просто интересно.

Помогает смотрителю выбраться на пирс, сам прыгает в лодку.

- Бьорнар, погоди, - говорит старик, едва шериф берется за вёсла, - там может быть…

Но тот уже не слышит, мощными, пружинистыми гребками посылает шлюпку вперед, по маслянистой, кипящей от ледяного ливня воде фьорда.

***

- Да, я осмотрел её, - говорит Бьорнар в трубку аппарата на стойке бара “Старая Парма”.

- И что там? – слышится дребезжащий телефонной мембраной голос милицейского комиссара Юхансена.

- Пусто, - односложно отзывается Бьорнар и прихлёбывает горячего грогу. – Странности, конечно, имеются. Только где их нет сейчас?

- В чем странности?

Шериф щурится. Как в разгромленной кают-компании полузатопленного корабля его снова душит брезгливая тошнота, будто прикоснулся к липкому и живому. Он тянет пальцем узкий воротник:

- Да, по мелочи. Вода течет снизу вверх. Предметы летают всякие.

- Какие предметы? – механически интересуется комиссар.

- Всякие. Гильза от винчестера пятидесятого калибра под потолком дымится ещё, будто только стреляная. Топор, рукоятка сломана. Медная дырявая фляга, из неё всё ещё что-то льётся красное. Книга раскрытая…

- Книга?

- Да, - Бьорнар морщится и тянется к грогу. – Русские стихи.

- Русские? – оживляется комиссар. – И что же там?

Шериф закрывает глаза и видит проявляющиеся черными кляксами на желтой бумаге строчки:

«— Что ты видишь во взоре моем,

В этом бледно-мерцающем взоре? —

Я в нем вижу глубокое море

С потонувшим большим кораблем…»

- Не разобрал, - отвечает в трубку Бьорнар и делает изрядный глоток.

- Жаль, - голос комиссара блекнет и отдаляется. – Яхта эта за пять месяцев уже четвёртый раз прошла сквозь Стену. И есть основания полагать, что она действительно русская.

Бьорнар опускает на стойку стакан:

- Почему?

- Там, где проходила яхта, в те же дни давала концерты русская певица Версенева. Бывшая оперная дива Ла Скала. Не слышал?

- Мало ли кто дает концерты, - бурчит Бьорнар. – У нас на ярмарке десяток итальянцев, цыганы на каждом углу и хор кармелиток на Ратушной. Всем жрать хочется.

- Когда Версенева покидала город, яхта снова уходила за Стену. Конечно, это может быть только совпадение. Однако ничего другого у нас нет.

Шериф допивает грог, посмеиваясь про себя над фантазиями начальника. Поднимает голову и видит сквозь мутное, в дождевых разводах, оконное стекло афишу на желтой стене.

- Нам нужно выяснить, как она это делает, - продолжает комиссар. – Эта яхта, которая, по твоим словам, вообще не должна держаться на воде. И эта русская певичка – единственная зацепка.

Приблизившись к стеклу насколько позволяет натянутый телефонный шнур, Бьорнар читает афишный листок: «Только сегодня. В литературном салоне мадам Свенсен неподражаемая Варвара Версенева. Вход свободный».

***

В литературном салоне бархатная тишина. Воздух наэлектризован ожиданием. Поскрипывание стульев, стеснительное покашливание. Запах кожаных переплётов и паркетного воска. Перешептываются восторженные старушки. Трое взволнованных студентов от смущения не знают, куда девать руки с букетами. В глазах готовность расплакаться от счастья.

Шериф садится в угол, в тень лампы. В портовых трущобах с «бульдогом» и кастетом перед толпой пьяных контрабандистов ему было проще. Вытирает носовым платком лоб. Улыбается сдавленно подошедшей к нему распорядительнице, мадам Свенсен, седой даме лет восьмидесяти.

- Господин шериф, - шепчет она, наклонившись к нему. – Вы обещаете, что не будет стрельбы?

От её парфюма, невыносимо приторного, Бьорнару становится дурно.

- Если вы не будете подходить так близко, - бормочет он.

И на её изумлённый взгляд поспешно отвечает короткими выдохами:

- Нет. Никакой стрельбы. Обещаю.

Распорядительница наклоняется ниже, смотрит доверительно:

- Варвара Николаевна – ангел. Она делает нам честь одним своим присутствием. До Катаклизма ей рукоплескали все столицы мира. Нам бы очень не хотелось, чтобы она хоть как-то была расстроена в нашем таком маленьком и таком уютном городке.

Шериф пожимает тяжелыми плечами и улыбается невинно. Старушка ободряюще кивает ему и, наконец, уходит. Бьорнар, отдуваясь беззвучно, широкими взмахами платка стряхивает с висков крупные капли пота. Слышатся легкие шаги, присутствующие замирают ледяными глыбами и в свет фонаря вступает, будто царица на трон, хрупкая женщина с глубокими, словно море, глазами.

И начинает петь хрустальным сопрано без аккомпанемента, глядя куда-то выше всех, сквозь любые стены. Фарфоровая кожа, льдистые ясные глаза, жемчужные зубы в разрезе изящных пунцовых губ. Серебристая брошь в виде розы, сомкнутые на груди ладони, бледные, призрачные в жесте скорбного ангела.

Чарующий голос и слова, морозом узнавания обжигающие затылок шерифа:

«— Что ты видишь во взоре моем,

В этом бледно-мерцающем взоре? —

Я в нем вижу глубокое море

С потонувшим большим кораблем.

Тот корабль… величавей, смелее

Не видали над бездной морской.

Колыхались высокие реи,

Трепетала вода за кормой…»

***

- Его корабль был самым быстрым за всю историю мореплавания, самым-самым, - торопится скороговоркой, глотает слова Ульфсхайнен, старший эксперт управления. – Ты только подумай - семь лет подряд держать первенство в Тихоокеанской регате! У яхты идеальные пропорции. И, представь себе - «Стремительная» была построена по его собственному проекту.

- Что было построено? – переспрашивает Бьорнар, не спуская глаз с двери салона.

- Его яхта называлась «Стремительная».

Перед мысленным взором шерифа вращается топор с расщепленным топорищем. На обухе в рассеянном луче, падающем из пробоины в палубе одна за одной, словно в световом телеграфе, вспыхивают сталью буквы: «С – т – р – е – м – и - т…»

- Талантливейший человек был. Удачливый спортсмен, гениальный инженер, блестящий моряк, настоящий офицер, аристократ – наследник князей Езерских.

- Каких князей? – Бьорнар трет кулаком лоб.

- Езерских, - повторяет телефонная трубка. – Странная русская фамилия. Даже после кровавой революции Езерские остались одной из богатейших семей Старого Света. Князь Павел мог с легкостью составить выгодную партию любой монаршей семье. А выбрал певичку из обедневших дворян.

- И где он сейчас? – перебивает Бьорнар.

- Кто?

- Ну, аристократ этот?

- Пропал без вести. Ушел в кругосветку. Вместе с кораблём и пропал. Не помнишь совсем? Наверное, об этом все газеты писали. Такая сенсация!

- Давно?

- Да уж года два тому. Как раз перед Катаклизмом и появлением Стены со всеми этими беспорядками.

Дверь салона распахивается и в проёме появляется Версенева, прижимая к груди букеты. За ней на улицу следуют улыбающиеся студенты и старушки.

- С тех пор ни яхту, ни самого Павла Езерского никто не видел, - заканчивает эксперт.

- Спасибо, Петер. Ты здорово мне помог, – шериф опускает трубку на аппарат.

Набычившись, с минуту угрюмо наблюдает, как русская с царственной грацией подает руку госпоже Свенсен.

- Конечно, он выбрал её, - ворчит шериф едва слышно.

Бармен, не разобрав ни слова, толкует по-своему, поднимает бутылку:

- Ещё?

Бьорнар кивает. На улице перед баром поклонники не хотят отпускать Версеневу, обступают кругом. Приглашают продолжить вечер, указывая кто на «Старую Парму», кто вдоль по улице, предлагая другой ресторан.

- Тебе ведь не нужна компания, правда? – так же тихо говорит шериф и застегивает пальто.

Ощупью проверяет в карманах револьвер и кастет. Крепко выдохнув, опрокидывает рюмку в рот.

- Богиня, - смотрит в окно на Версеневу бармен. – Кто она такая?

Русская вежливыми кивками и улыбками прощается с поклонниками, поправляет шляпку и уходит вверх по улице. Её изящный силуэт мелькает лишь однажды в свете фонаря и тает в дымке туманного вечера.

Шериф прислушивается, как абсент согревает пустой желудок. Плотно натягивает на голову свой, известный каждому босяку в городе, котелок:

- Скоро узнаем, кто такая. Совсем скоро.

***

Кривая портовая улочка. Черные кляксы плюща на белеющих в полутьме стенах. Шипящие масляные лампы на столбах, желтые круги света на влажной брусчатке. Тень женщины под стук каблучков то съёживается в свете фонарей, то, ломаясь, бросается на стены, растекается, прячется в сумерках.

Шериф следует поодаль, расчетливо минует освещенные места и не позволяет ботинкам греметь. Он видит, что русская знает о преследовании по её напряженной спине, чуть наклоненной к плечу голове, будто она вот-вот обернётся, но никак не решится сделать это. И ему интересно, что она предпримет.

Звонят часы на ратуше, и низко над улицей проходит десятичасовой дирижабль на материк, вспарывая огромными винтами воздух. Дрожат от вибрации мощных дизелей фонари. На перекрёстке Вересковой и Янтарной женщина сворачивает. Чтобы не упустить русскую, шериф ускоряет шаг и за поворотом видит быструю тень, метнувшуюся от стены к силуэту женщины. Она вскидывает руки к лицу, цветы сыплются на мостовую и от этого неживого движения шериф разом осознаёт – русская в смертельной опасности.

- Стой! – кричит он. – Стой!

Грохот пролетающего дирижабля заглушает вскрик. Силуэт женщины ломается и падает. Тень наклоняется к ней. Шериф вскидывает «бульдог» и дважды на бегу стреляет, выбрасывая из короткого ствола сыпучие искры. Тень вскидывается, бросается прочь за угол. Бьорнар делает спринтерский рывок, однако тень прыгает на стену второго этажа, прилипает, будто паук и шериф, раскрыв рот, застывает с поднятым револьвером. Тень следит за ним долгое мгновение, словно принюхивается. Бесшумный прыжок выше, выше - и она исчезает за черным коньком крыши.

***

Женщина смертельно бледна, в глазах темень. Её пальчики трепещут ознобом, когда она подает руку шерифу:

- Благодарю вас…

- Бьорнар, - подсказывает он.

Помогает подняться, стараясь не смотреть в лицо – она так испугалась, что губы её безвольно подрагивают, и чувствуется, что ей неловко.

- Вы спасли меня, Бьорнар, - Версенева пытается улыбнуться. – Благодарю вас.

Несмотря на слабость, она делает шаг в сторону, чтобы уйти. Бьорнар крепко и аккуратно подхватывает широкой ладонью её локоть. Она отступает.

- Простите, я вам очень благодарна, и всё же, вы не позволите, - и пытается освободить руку.

Он отгибает лацкан пальто, в свете фонаря тускло блестит значок шерифа:

- Давайте поговорим.

- О чём же? – глаза её глядят с мольбой: «Отпусти, отпусти!».

- Обо всём.

И, придерживая её строго за руку, провожает в близкий бар «Приют странника». У стойки он заказывает два кальвадоса, и предлагает русской стул в самом углу. Помогает снять пальто. Садится с краю, чтобы видеть вход и окна.

- Я буду с вами откровенен, Варвара, - он вынимает из кармана остро пахнущий порохом револьвер. - И рассчитываю на ответную откровенность. Хотя бы в благодарность за спасение.

Щелкает эжектор и пустые гильзы, позвякивая, раскатываются по столу.

- Мы знаем, что «Стремительная» пришла за вами. Мы знаем, что Езерский жив. И знаем, что вас обоих преследуют.

Русская, закусив губу, глядит на шерифа с ужасом.

- Мы знаем, что вас объединяет не только любовь, но и тайна, на которую мы не покушаемся.

Из черного промасленного кисета он вынимает патроны с тупыми рыльцами разрывных пуль.

- И мы готовы предложить вам защиту.

- Кто – мы? – коротко спрашивает женщина.

- Народная милиция Норвегии.

Один за другим шериф опускает патроны в барабан, ждёт ответа. Защелкивает револьвер. И только после этого переводит взгляд на русскую.

- Вы с ними заодно, - отвечает она быстро.

- Почему я тогда помешал им только что? – интересуется Бьорнар без выражения.

Русская вновь закусывает губу, глаза её мечутся. Она сжимает кулачки перед грудью:

- Может быть, потому… потому что это всего лишь часть какого-то дьявольского плана!

- Может, - соглашается шериф. – И вас, я уверен, не убедит ни один мой довод. Кроме самого наивного. Я дам слово.

Женщина смотрит непонимающе. Шериф поворачивает голову и вновь внимательно наблюдает за окнами и дверью.

- Наш мир здорово изменился после Катаклизма, - говорит с горечью. – Айсберги в небесах, стены из морской воды до облаков, колдуны на каждом шагу, банды, мародёры, завихрения в головах. Государства, политические системы лопнули, как мыльные пузыри. Религии развалились. Кто хоть пару лет назад думал, что такое возможно?

Русская молчит.

- Оказалось, что простым людям опереться можно только на тех, кому не наплевать, - добавляет Бьорнар. – На тех, кто готов наводить порядок.

Он смотрит в льдистые глубокие глаза женщины:

- Мне не наплевать.

В тот же момент черная тень накрывает разом окна бара. Стекла, будто выбитые ударом взрывной волны, взлетают фонтаном сверкающих брызг. Шериф нечеловечески сильным рывком вскидывает дубовый стол, прикрывая женщину, и стреляет трижды. Слышится свист, как из лопнувшей покрышки и чернота исчезает, словно откинутая занавесь, открывая взгляду сырой поздний вечер в свете мокнущих под дождем фонарей.

- Вы в порядке? - спрашивает Бьорнар, не оборачиваясь.

- Да, благодарю вас, - отвечает русская слабым голосом. – Вы снова меня спасли.

- Нам стоит договориться. Пока ещё есть, кого спасать.

***

Туман наползает на город, слепит фонари. Чем ближе к гавани, тем плотнее его влажные занавеси и шериф торопит женщину. Позади слышится леденящий душу пересвист невидимых существ, передвигающихся на границе тьмы по крышам.

На круглой площади Вазы стоит высокий человек в светлом плаще и надвинутой глубоко шляпе, закрывающей его лицо от света.

- Дальше бежать некуда, - говорит он.

Шериф вынимает из кармана револьвер:

- Ты кто такой?

- Их трое и они голодны, - произносит незнакомец. – Лучше встретиться с ними на открытом месте.

- Кто такой? – угрожающе повторяет Бьорнар. – Ну-ка, руки покажи!

- Они загоняют жертву, но никогда не нападают на бегу, - продолжает незнакомец, будто не слышит угрозы в голосе шерифа. - Теперь мы - лёгкая мишень.

Слышится мягкий удар о черепицу и с крыши летит к ним, растопырив узловатые, будто канаты, щупальца, черный сгусток тумана. Плащ незнакомца тот час раскрывается, и показавшийся винчестер пятидесятого калибра выплёвывает навстречу монстру сноп огня.

По карнизу дома напротив, перебирая щупальцами, будто паук, несётся другой сгусток ночи, и шериф стреляет в него, промахивается, разбивает неудачными выстрелами горшки с геранью. Уперев локоть в кулак левой руки Бьорнар разрывает его надвое удачным выстрелом. В то же мгновение к его ногам падает последний, оскалившийся мертвой пастью спрутоподобный монстр, разбитый попаданием мощной пули винчестера.

- Это всего лишь псы, - произносит незнакомец, щелкает затвором, выбрасывая на мостовую дымящуюся гильзу. – Но скоро подтянутся и охотники.

- Бросай оружие, – шериф наводит на него револьвер. – Стреляю без предупреждения!

Винчестер падает на брусчатку. Тут же полы плаща разлетаются, словно крылья и черная блестящая лента, хлестко бьёт в запястье Бьорнара - револьвер отлетает к стене. Шериф выхватывает кастет, однако новая лента захлестывает его локоть. И ещё одна, будто направляемый умелой рукой кнут, подсекает колени.

Шериф грузно падает, бьётся затылком о мостовую, силы на мгновение покидают его. А незнакомец уже над ним, между небом и землёй. Белое лицо его попадет на мгновение в свете фонарей, и Бьорнар видит недвижную кукольную бледность кожи, будто фарфоровую. Из левого глаза вытекает и катится по гладкой глянцевой щеке черная слеза.

- Павел! – кричит женщина. – Павел, нет!

***

Луч прожектора белой иглой прокалывает темноту ночи, плещется в мелкой волне, отражается отблесками на стене заброшенного дока, очерчивая силуэт человека в плаще и шляпе.

- Я, несомненно, благодарен вам за спасение моей Вари, - говорит Езерский.

Лицо его вновь скрыто от взгляда.

- И за предложение помощи, - продолжает размеренно. – Но я давно играю в эту игру и знаю - всякая помощь небескорыстна. Ваши условия?

Шериф, покривив тяжелую челюсть, потирает кулаком шишку на затылке:

- Норвегия отрезана от материка Стеной. Мне нужно знать, как «Стремительная» проходит сквозь эту проклятую Стену, чтобы корабли моей страны могли выйти, наконец, в море.

- В Стене этого фьорда есть подводное течение. Глубину и курс я укажу. Однако я готов предложить вам решение лучше, - Езерский недвижим, словно статуя.

- И что это за решение?

- Избавиться от Стены.

Шериф забывает на мгновение о шишке и озадаченно смотрит на собеседника.

- Было бы здорово, - замечает он осторожно. – Но это не в наших силах. Стена вызвана силой Древних, это любой шаман на площади подтвердит. Ещё пару лет назад я бы не дал за их бредни и ломаной кроны, но сейчас этим клоунам приходится верить.

- Совершенно верно – Стена удерживается присутствием Древних, - соглашается князь. - Потому мы и должны от них избавиться.

Езерский разводит пустыми рукавами в стороны:

- Мы нужны друг другу, не так ли?

В глазах шерифа загорается огонек надежды:

- Неужели есть способ… вернуть всё как было? Наш старый добрый мир?

- Способ только один. Убить Древних.

Шерифу вспоминается полоумный смотритель порта Кристенсен. Русский князь представляется ему таким же идиотом.

- И чем я могу вам помочь в этом? – настороженно интересуется Бьорнар.

- Мы ищем профессора Шварцбаха. Он бежал из Рейха в Норвегию перед самым Катаклизмом. Мы надеялись, что он придет на концерт Вари, потому и придумали эти гастроли. Однако нам пока не везет. И времени уже нет.

- Вы торопитесь? – уточняет шериф.

Князь раскрывает плащ, и силуэт человека на стене внезапно ощетинивается извивающимися щупальцами:

- Вы, верно, заметили это?

Бьорнар невольно сглатывает подступившую к горлу тошноту, кивает:

- Верно.

- Не знаю, как оно называется, однако я становлюсь этим, - произносит без выражения Езерский и прячет щупальца под плащ. - Это неостановимо. Как течение, что уносит с собой твои воспоминания, твои чувства, твои страхи – всё, чем ты был. Методично, ровно, час за часом, секунда за секундой. Я слышу зов Древнего, с каждым мгновением громче. Мне совсем недолго осталось быть человеком. Ещё немного и я стану одним из тех страшных существ, что охотятся за нами.

- Шварцбах? – шериф вынимает блокнот. – Его полное имя?

- Рейнхарт Эрих Алоиз Шварцбах. Гениальный физик. Он разрабатывал для Рейха железных солдат, способных переплыть океан для нападения на Америку.

- И зачем вам, простите…

- Я знаю, где Древние. Я был среди них. Я сам поведу туда железных солдат.

***

В линзе Стены розовится вода – за ней, в недоступном море, разгорается рассвет. Гидроплан черной тенью прорывает облака и падает в каньон фьорда. Едва начинает казаться, что стальную птицу уже не спасти, пилот выравнивает машину под рёв четырёх сдвоенных винтов и бросает её на пенную поверхность залива. Самолёт на мгновение исчезает в тучах поднятых брызг, вскакивает на поднятую резким приводнением волну и катится на гребне к пирсу.

- Это Ганс Криг, - говорит шериф, улыбаясь уголком рта. – Мой старый враг.

Самолёт глушит двигатели и в полной тишине несётся к берегу. В кабине пилота видится хохочущее лицо в пилотском шлеме. Перед самым гранитным носом пирса винты гидроплана идут на реверс и самолёт, будто лодка, легко притирается бортом к причалу.

Шериф толкает стальную дверь и помогает русской сойти на борт. Навстречу им, топая сапогами, бежит пилот в оранжевом комбинезоне, красном шарфе и кожаном желтом шлеме с очками-консервами.

- Бьорнар! – горланит он, трясет медными пышными усами. – Тебя ещё не убили?

- Спасибо, что откликнулся так быстро, - хлопает его по плечу шериф.

- Как только ты сказал, что тебе нужен этот идиот Шварцбах, я сразу бросился в небо, - хохочет пилот. – Если бы ты знал, как он нас всех достал своей тупостью!

- Не трепись, Ганс! – осаживает его холодно шериф. – Он же – профессор. Он умнее всех парней Люфтваффе. И даже вашего толстого рейхсминистра.

- Да он – форменный кретин, что ты! То смеется, то плачет, а если в карты проигрывает - грозится расщепить планету на атомы!

- Погоди, - морщится Бьорнар. – Мы точно об одном человеке говорим?

- А я знаю? – машет руками Ганс. – Рыжий, растрепанный, усы щеточкой, растеряха вечный – у него железный слуга, всё за ним подбирает.

- Это он, - бледнеет Варвара. – Бедный Рейнхарт!

- О, я вижу, ты себе, наконец, подружку завёл, - ухмыляется пилот. – А чего такую худую? Ущипнуть не за что!

И тянется растопыренной ладонью к бедру русской. Версенева живо прячется за спину шерифа.

- Ты лучше за штурвал хватайся, Ганс, - отталкивает пилота Бьорнар. – Время дорого.

- А третий? Ты говорил, что вас трое?

- Я здесь, - из тени грузового отсека выступает Езерский.

Ганс грозится ему:

– У-тю-тю-тю! Не вздумай больше прятаться у меня на борту! Парашют не получишь!

И, подпрыгивая, бросается кабину:

- Сейчас я вам покажу высший пилотаж, смертники! И не вздумайте пристёгиваться!

- Если даже он считает Шварбаха сумасшедшим, - произносит тихо князь,- дело действительно плохо.

***

Растрепанный рыжеволосый старик подслеповато щурится, вглядывается в лицо Версеневой:

- П-простите… п-простите, я вас не узнаю…

- Ре-ейнха-арт, - тянет она хрустальным сопрано. – Вспомни, Милан, тридцать пятый, весна, «Травиата»…

Глаза его округляются:

- Элиза? Элиза! Т-ты сделала уроки?

- Нет же, нет! – в отчаянии Варвара опускает руки.

- Я – шериф Хансен, - машет перед лицом сумасшедшего плотной ладонью Бьорнар. – Вы меня понимаете?

- Руди, перестань баловаться, - строго смотрит на него старик.

- Это бесполезно! – плачет Версенева. – Ничего, совсем ничего…

Князь приближается к Шварцбаху:

- Рейнхарт…

Тот оглядывается по сторонам.

- Рейнарт!

Плащ на плечах князя лопается по швам, открывая взгляду извивающиеся гладкие щупальца и белую человеческую кожу, сросшуюся с телом осьминога в уродливом сплетении мышц. Шляпа падает на пол, обнажает голову спрута в фарфоровой маске с черными влажными глазницами.

- Рейнхарт! – кричит Езерский высоким свистящим голосом.

Взгляд ученого проясняется. Он приподнимается, вглядывается в кукольное лицо.

- Пауль! Мой товарищ! – и обнимает студенистое тело князя.

Щупальца обвивают его в ответ.

- Я заболел, - доверительно говорит старик. – Видишь, друг? Совсем заболел. Я ничего не понимаю, даже очевидное для меня теперь загадка. Я всё время вижу сферу… как она взрывается… рассыпается на мельчайшие атомы… и каждый атом рвётся, рвётся сам по себе, а за ним ещё… и ещё…

- Мне нужна твоя помощь, друг, - произносит Езерский.

- Как? – вскидывается ученый, заглядывает в пустые глазницы маски. - Как я, больной, могу тебе помочь?

- Я хочу уничтожить Древних. Мне нужны твои железные солдаты, Рейнхарт. Все до единого.

Старик улыбается беспомощно, словно вспоминает детство:

- У меня больше нет солдат, Пауль. Их отобрали у меня. Их переплавили в огромных печах. Всех моих чудо-солдат. Всех моих бравых сыновей.

- Как? – булькает горлом князь.

Старик машет ладонью:

- Фюрер обезумел, мой друг. В его голове давно уже нет голоса Германии – только голос Древнего, как и во многих пустых головах…

- Нет! Я должен уничтожить Древних! – кричит князь, щупальца его извиваются неконтролируемо, хлещут железный пол летающей крепости. – Иначе – зря! Иначе всё – зря!

- У меня ничего нет, - пожимает губы по-стариковски ученый. – Ничего. Только моя сфера, где рвутся друг за другом, один за одним шарики-атомы, розовыми ванильными вспышками, карамельным драже…

Езерский в отчаянии замирает. По фарфоровым щекам катятся черные слёзы.

- Цепная реакция, - бормочет Шварцбах, словно завороженный. – Сфера в сфере, контролируемое расщепление атома… ах, как это прекрасно…

- Ты сделал её? – оживает князь. – Ты сделал атомную бомбу?

- Да, - смеётся учёный. – Да, она у меня! Она – совершенство, Пауль!

И грозится пальцем в небо:

- Пусть эти пьяницы только посмеют хоть раз выиграть у меня в баккару! И я уничтожу их летающий дом!

- Дай мне её, - говорит неожиданно Езерский и ленты щупалец вновь обнимают старика, поднимают над полом. – Я взорву Древних!

- Они же бессмертны, Пауль, - слабо отмахивается ученый. – И неуязвимы…

- Бред! – кричит Езерский. - Я видел одного из них. Когда он коснулся меня мы стали на мгновение одним целым. Я ощутил насколько он древний. Он старше нашей планеты, старше Солнца. И он смертен. Я стрелял в него, я знаю. Он чувствует боль.

И хохочет:

- Ещё как чувствует, поверь!

- У тебя ничего не получится, Пауль, - из немигающих серых глаз ученого текут слёзы. – Он словно новый центр гравитации. Присутствие Его сделало наш мир похожим на головку сыра. С виду мир цельный, как был, гладенький такой, сладенький. Ну, может, только слегка скукоженый. Однако же в нём биллионы и биллионы пещер, переплетающихся, скрещивающихся между собой, разветвляющихся, перетекающих одна в другую. Это мощнейшие течения, перекачивающие океаны и согревающие Антарктиду. И мельчайшие вихри в мозгах, порождающие безобидные странности и новые сверхспособности. И чем ближе к Нему, тем более пористой становится структура мира. Понимаешь?

- Взрывной энергии необходима опора, - произносит Езерский.

Профессор обнимает плечи князя, то ли плачет, то ли хохочет:

- Ты был моим лучшим учеником, Пауль. И другом, конечно, другом…

Щупальца Езерского змеятся, словно щупают воздух.

- Да, я кое-что помню, Рейнхарт. Энергия взрыва сферы распределится по пустотам…

- По существующим течениям!

- И всё же часть её отразится и ударит в Древних.

- Только часть, малая-малая часть!

Езерский качает фарфоровым лицом, будто кивает:

- Рейнхарт, что есть жизнь, как не узел неясностей? Всё, что мы можем - только попытаться сделать лучшее.

Учёный грозит ему шутливо пальцем:

- Ты можешь уступить эту попытку другу.

- Не мой вариант.

- Верно, друг. Это не твой вариант.

***

Черная ночь, будто бесконечный тоннель. Плещется море в гранитных скулах пирсов. Плещутся тихие голоса в стенах дока.

- Мы решим всё завтра, - женский.

- Завтра может не быть, любимая, - мужской, с тяжелым бархатным присвистом.

- Не уходи сегодня. Ещё одна ночь. Только одна, умоляю.

- Ночи может не быть, любимая. Даже оставаясь - я ухожу.

- Ты здесь, - убеждает женский. – Я слышу тебя, вижу.

- Меня всё меньше, меньше…

- Хотя бы час, всего час, - умоляет женский.

- Часа может не быть…

Молчание наполняет ночь.

- Побудь, пока я усну, - просит женский.

- Я буду.

Ночь вздыхает:

- Так мало было у нас времени. Как жаль, что так мало…

- У нас была целая жизнь, - отвечает мужской голос. – Счастливая жизнь.

- Счастливая…

Ночь замолкает. Серостью время наполняет небо. Сыростью море наполняет ветер.

Рассвет видит спящую женщину. И приколотое ножом письмо на дверном косяке: «Варя, ты – сердце моё. Пока ты жива – жив и я. Всё, о чем я хотел бы тебя попросить – спой мне нашу песню, когда почувствуешь, что меня уже нет. Так, будто я рядом. Твой Павел».

И ниже обрывок страницы из томика Гумилёва из кают-компании яхты «Стремительная»:

«…И летучие странные рыбы

Покидали подводный предел

И бросали на воздух изгибы

Изумрудно-блистающих тел.

Ты стояла на дальнем утесе,

Ты смотрела, звала и ждала,

Ты в последнем веселом матросе

Огневое стремленье зажгла…»

***

Шериф бездумно смотрит на полоску света на стене. Свет этот наливается давно забытым оттенком, таким тонким и ароматным, что ноет сердце. И когда шериф вспоминает, что это за цвет, и что означает – он вскакивает и, накинув на плечи пальто, босиком выбегает на лестницу.

На последней ступеньке стоит старик Кристенсен, у него, как и пару лет назад, пронзительно-голубые глаза. Старик подрагивает от зябкого ветра и всматривается в парящие в небесах нежно-розовые айсберги, похожие на его любимую клюквенную пастилу.

Шериф, ахнув, теряет пальто и выходит за порог. Далеко за фьордом, до самого зыбкого горизонта виднеется открытое море в белых барашках волн и между скалами карабкается в небо алое рассветное солнце.

- Ему удалось, - повторяет шериф в голос. – Он сделал лучшее.

- Теперь в порту снова будет работа, Бьорнар, - говорит старик тепло за его спиной.

На самом краю пирса женщина с прозрачными льдистыми глазами. Она обнимает себя руками от холода и поёт тому, кто ушел:

- И никто никогда не узнает

О безумной, предсмертной борьбе

И о том, где теперь отдыхает

Тот корабль, что стремился к тебе.

Только тот, кто с тобою, царица,

Только тот вспоминает о нем,

И его голубая гробница

В затуманенном взоре твоем.