Тоска

Глава 1

— Цк! — процедил замшелый морщинами от времени рот. — Не смей упоминать это…

Старик провёл острым и сухим пальцем по потрескавшимся губам и широким движением опустил руку на промасленную скатерть.

По чернеющему от терпкости чаю уныло поползли волны.

— Но почему? Неужели мы и будем жить так? За семью замками от страха быть… да даже неясно, кто и что с нами сделает…

Мальчишка в натянутой потёртой белой майке насупил брови; в глазах бултыхалась примесь страха со злостью.

Дед тем временем не внял вопросу. Он смотрел на красный шерстяной ковёр, прибитый прямо над газовой плитой квадратной кухни и очень удачно прикрывавший что-то недостающее, и методично скрёб жёлтым ногтем впадину на пальце от недавно снятого кольца.

— Дедушка! — повысил голос мальчик. — Хватит, я хочу выйти туда! Открыть окна дома!

Худой старик в один миг покинул транс и налился цветом, сходным с банкой томатного сока, что стояла около печи и, видимо, ждала уже не один день, когда её спустят в паутинчатый погреб. В правом глазу лопнул капилляр, и дед уже замахнулся рукой для удара о стол, но за секунду до этого, обелев, передумал.

Тихо, чуть ли не шёпотом, он сказал мальчишке:

— Ваня… ты млад от сего и идиот. Мы тут вечно, понимаешь… Мы не должны пускать это, вот…

Вот… — глаза старика замельтешили в орбитах и за короткий срок успели смести пыль со всех стен промазанной жиром и водкой кухни. — Видишь, мышь? — сломанный в одной фаланге палец указал на область в погребной яме, где сидела маленькая мышка, суетливо рыщущая съестного. — Вот мы — она, понимаешь, дитя? Сидим вечность лет для мозга в этой яме, глотаем пыль с ветхих стен и не знаем извне. Но, в отличие от неё, имеем преимущество: мы осведомлены об этом. Оно давно обтёрло собой всё за пределом дома и норовит вздёрнуть кривой замок. Нам нельзя упоминать его. Оно придёт и…

Резкий толчок в области крыши прокатился по дому. Старик дрогнул всем изломанным жизнью телом, ещё шире открыл глаза и поспешил съёжиться в комок на кривом от времени стуле.

— Оно здесь… Замолчи…

Мальчик встал со стула, не обращая внимания на пугливого, как рысь, деда, и подошёл к полке рядом с плитой. На ней грудой лежала литература, пустая бутылка из-под водки, семейники, бычки и истрёпанная ушанка.

— Старик, — удивительно спокойно, чуть ли не пропел мальчишка, — угомонись и услышь, что скажу.

Дед вскочил со стула и попятился к прибитой кривым гвоздем иконе Бориса и Глеба. Зрачки разрослись по белку и, затрясшись, впали глубже, чем обычно. Старик попытался туже затянуть полушубок на костях.

— Кем ты будешь, изыди из дому!

Но мальчик, не обращая внимания на верещание, продолжил:

— Мы вечно прокляты. Мы — сгусток и субстрат. Квартира, нет, даже эта кухня — наша конечность. Задумайся: почему ты не помнишь своего детства, отрочества и юности? Почему не знаешь мира за пределами этих обоев? И главное — с чего ты вообще решил, что я твой родственник или даже знакомый? Ты ограничен иконой, алкогольной блажью и бычками сигарет, от времени въевшимися в стопки и обои. Осмотри кухню. Кто её создатель? Почему всё так идеально, так идеально резонирует друг с другом? Почему меня зовут Ваня? Это идеальное дополнение к окружающему. Старик, мы — инструмент, модель, несущая сказать одно. Ты русский, дед.

Кухонная дверь с сильным грохотом и лязгом зашаталась в проёме.

— Мы ждём его. Не ври себе. Оно давно в тебе и во мне. Встреть же последнюю деталь, так идеально входящую под ковер. Оставь надежду, всяк сюда…

Старик свалился на артрозные колени и заревел густыми, как смоль, слезами. В припадке он содрал с себя полушубок и метнул его в окно. Быстро сунув исхудавшую руку в карман штанов, он вынул маленький нож и, мелькнув движением зайца, устремил его к горлу.

Дверь слетела с петель.

В кухню вошла ОНА.