Только для личного ознакомления

Закладка:

Ян Флеминг

Только для личного ознакомления

(сборник рассказов)

С точки зрения убийства

(From a view to a kill)

Глаза за большими защитными очками из черной резины сверкали холодным каменным блеском. Только они оставались спокойными в этой плоти, мчащейся на грохочущем мотоцикле “БСАМ-20” со скоростью семьдесят миль. Глаза пристально смотрели вперед, прямо перед собой поверх руля, и их темные застывшие зрачки напоминали дуло оружия. Верхняя часть лица была закрыта очками, и ветер попадал мотоциклисту прямо в рот, растягивая губы в широкую ухмылку, открывавшую передние зубы и беловатые десны. Из-за ветра щеки были похожи на слегка пульсирующие мешочки. Специальные черные перчатки, выступающие справа и слева от низко опущенной головы в защитном шлеме, напоминали лапы большого, изготовившегося к нападению зверя. Человек был одет в форму мотоциклиста королевских войск связи, и его мотоцикл был бы похож на обычную машину британской армии, если бы не улучшенный вариант клапанов и карбюратора, а также снятые для увеличения скорости глушители. Ничто ни в самом человеке, ни в его экипировке не предполагало, что он был не тем, кем казался, исключение составлял полностью снаряженный “люгер”, прикрепленный к бензобаку.

Было семь часов майского утра, и пустынная прямая дорога, которая шла через лес, блестела от светящегося весеннего тумана. Мелькавшие по обе стороны дороги прогалины между дубовыми деревьями, покрытые мхом и цветами, выглядели так же театрально красиво, как королевские леса в Версале и Сен-Жермене. Это было шоссе Д-98, вторая по значимости дорога для местного движения в округе Сен-Жермена, и мотоциклист только что пересек шоссе Париж — Мант, по которому с грохотом проносились машины в сторону Парижа. Мотоциклист ехал на север, в сторону Сен-Жермена. В этом же направлении, приблизительно в полумиле впереди, двигался только еще один связист королевских войск. Тот был моложе, изящнее, на мотоцикле сидел расслабившись, наслаждаясь утром и сохраняя скорость где-то около сорока миль. Он не торопился — день выдался прекрасный — и размышлял о том, что станет есть, когда вернется в штаб около восьми часов, — глазунью или омлет.

Пятьсот ярдов, четыреста, триста, двести, сто. Человек, приближающийся сзади, снижает скорость до пятидесяти миль. Он поднимает правую перчатку к зубам, стаскивает ее и запихивает между пуговицами мундира. Затем опускает руку и отстегивает оружие. Теперь его, должно быть, хорошо было видно в зеркале молодого человека, ехавшего впереди, потому что тот неожиданно оглянулся, удивившись при виде другого связиста, появившегося на дороге в это же утро. Он ожидал американскую или, возможно, французскую военную полицию, это мог быть представитель любой из восьми стран-членов в штабе верховного главнокомандующего объединенными вооруженными силами НАТО в Европе. Но еще одного связиста встретить было мудрено, вот почему он удивился и обрадовался. Кто же это мог быть? В знак приветствия он бодро поднял большой палец правой руки и сбросил скорость до тридцати, поджидая, когда коллега поравняется с ним. Наблюдая за дорогой и за приближающимся Силуэтом, он перебрал в уме имена британских связистов специальной службы транспортной части в штабе объединенного командования. Альберт, Сид, Уэлли. Может быть, это Уэлли — та же полная фигура? Хорошо идет! Ах да, он еще морочит голову этой девчонке в столовой: Луиза, Элиза, Лиз — как ее зовут?

Человек с оружием сбросил скорость. Сейчас их разделяло пятьдесят ярдов. Лицо преследователя, не искаженное теперь ветром, приобрело грубоватые, жесткие, в чем-то славянские очертания. В черных глазах горела красная искра. Сорок ярдов, тридцать. Одинокая сорока вылетела из леса перед молодым связистом. Она неуклюже пролетела над дорогой и скрылась в кустах за указательным знаком, который оповещал о том, что до Сен-Жермена остался один километр. Молодой человек усмехнулся и иронически поднял палец: повторное приветствие и так, на всякий случай — “одинокая сорока к беде”. В двадцати ярдах от него человек с оружием оторвал руку от руля, поднял “люгер”, аккуратно прицелился и выстрелил один раз. Руки молодого человека отбросило от руля назад к спине. Его мотоцикл сделал вираж, перепрыгнул через узкую канаву и врезался в траву и лилии, росшие в лощине. Здесь мотоцикл со скрежетом поднялся на заднее колесо и медленно, с грохотом повалился на мертвого мотоциклиста. Мотор зачихал, фыркнул напоследок, обдав дымом человека и цветы, а затем замолк.

Убийца резко развернулся в обратную сторону и остановил мотоцикл. Он закрепил его на месте и пошел по дикорастущим цветам. Наклонился над убитым, грубо открыл ему веко. Также грубо он снял с трупа черную полевую сумку из кожи, расстегнул мундир и вытащил потрепанный кожаный кошелек. Резко сдернул дешевые наручные часы с левой руки, так что хромовый браслет разлетелся пополам. Он встал и перекинул полевую сумку через плечо. Пока клал кошелек и часы в карман мундира, постоянно прислушивался. Ни звука, кроме лесных шорохов да тихого постукивания горячего металла разбитой машины. Убийца вернулся на дорогу. Он шел медленно, забрасывая листьями следы от шин на мягкой земле и траве. Особое внимание он обратил на более глубокие следы в канаве и на бордюре. Затем остановился около своего мотоцикла и оглянулся назад — на поле, усыпанное лилиями. Неплохо! Сюда смогут добраться лишь полицейские собаки, а для этого потребуются часы или, возможно, дни. Времени, чтобы проехать необходимые десять миль, хватит с излишком. Главное в таких делах — иметь достаточный запас времени. Он мог бы застрелить человека на расстоянии сорока ярдов, но предпочел двадцать. А то, что прихватил часы и кошелек, только усложнит поиск — работал настоящий профессионал.

Довольный собой, он снял мотоцикл с упора, уселся на сиденье и нажал на стартер. Медленно, чтобы не оставить следов, он вновь выехал на дорогу и через минуту уже мчался со скоростью семьдесят миль, и ветер опять раздвигал его щеки в ухмылке. Лес, затаивший дыхание во время убийства, медленно оживал.

Джеймс Бонд выпил свою первую рюмку “У Фуке”. Напиток не был крепким. Невозможно серьезно напиться во французском кафе. Сколько можно проглотить водки, виски или джина в городе и на солнцепеке? Виски с содовой еще пойдет — крепко, но не так забористо. Полбутылки шампанского или шампанское плюс апельсиновый сок хороши перед завтраком, но вечером с шампанским может быть перебор. Шампанское вредно на сон грядущий. Можно, конечно, перейти на “Перно”, но такое вино нужно пить в компании, да и Бонду этот напиток был вовсе не по вкусу, он горчил, как микстура в детстве. Нет, в кафе надо пить что-нибудь приятное, и Бонд всегда брал одно и то же — вполне по-американски — горький “Самоари”: “Чинзано”, ломтик лимона и сода. Он всегда брал дорогую содовую воду “Перрье”, так как считал, что дорогая содовая вода — это самый дешевый способ улучшить плохой напиток.

Когда Бонд бывал в Париже, он неизменно ходил по одним и тем же адресам. Останавливался в гостинице “Терминус Норд”, потому что ему нравились привокзальные гостиницы: они были не столь претенциозны и даже неприметны. Завтракал обычно в кафе “Пэ”, “Ротонда” или “Дом”, так как еда там была довольно сносной и, кроме того, предоставлялась возможность наблюдать за людьми. Если ему хотелось выпить что-нибудь покрепче, он отправлялся в бар “Хэрри”, и делал это по двум причинам. Во-первых, потому что напитки там действительно были крепкие, и, во-вторых, потому что в свой первый визит в Париж, когда ему едва исполнилось шестнадцать, он сделал то, к чему призывала реклама этого бара в газете “Континентел дейли мейл”, — сказал шоферу такси: “Сэнк рю дю ну”. С этого начался один из самых незабываемых вечеров в его жизни, который кончился тем, что он потерял невинность и бумажник почти одновременно. А обедать Бонд ходил только в самые шикарные рестораны — “Вефур”, “Канетон”, “Лука-Картон” иди “Кошон д'Ор”. Он считал, что эти рестораны, что бы ни говорил справочник “Мишелин” о ресторанах “Тур д'Аржан”, “Максим” и им подобных, не утратили своего блеска, несмотря на обилие чеков и долларов, оставленных в них. В любом случае он предпочитал их кухню. После обеда он обычно направлялся на площадь Пигаль, дабы посмотреть, что там еще может с ним произойти. Когда, как обычно, ничего особенного не случалось, он шел пешком по улицам Парижа до Северного вокзала, приходил домой и ложился спать.

Сегодня вечером Бонд решил выйти за рамки этого рутинного времяпрепровождения и устроить себе настоящий старомодный праздник. Он ехал через Париж после провалившегося задания на австро-венгерской границе. Бонда специально направили из Лондона руководить операцией и контролировать действия начальника поста “V”. Это решение, конечно, не могло понравиться венскому персоналу поста. Произошли недоразумения — намеренные. В пограничной минной зоне погиб человек. Теперь начнет работу следственная комиссия. Бонд должен был вернуться в Лондон на следующий день, чтобы доложить о случившемся, и эта мысль угнетала его. Сегодня был такой прекрасный день — один из тех, когда почти начинаешь верить, что Париж красив и весел, — и Бонд решил дать городу последний шанс. Он найдет себе девушку, стоящий вариант, пригласит ее на обед в какое-нибудь фантастическое место в Буа, наподобие “Арменонвилля”. Дабы сразу избежать ее вопрошающего выражения лица — деньги всегда вперед, — он как можно скорее даст ей пятьдесят тысяч франков. Потом непременно скажет: “Я хотел бы называть тебя Донатьенна или Соланж, потому что именно эти имена созвучны моему настроению и этому вечеру. Представь, что мы давно знакомы, и ты одолжила мне эту сумму, так как я был в затруднительном положении. Вот эти деньги, а теперь расскажем друг другу все, что с нами происходило с тех пор, как мы виделись в последний раз в Сант-Тропе год назад. А пока — вот меню и карта вин, можешь выбрать все, от чего мгновенно станешь счастливой и толстой”. И ей сразу станет легче при мысли о том, что на сей раз не придется прикладывать никаких усилий, она засмеется и скажет: “Но, Джеймс, я не хочу толстеть”. И вот так начнут они с мифа “Весенний Париж”, и Бонд не станет напиваться, но проявит неподдельный интерес и к самой девушке, и ко всему, что она будет говорить. И Бог мой, он не окажется виноват, когда к концу дня выяснится, что от древней сказки “Хорошее времяпрепровождение в Париже” не останется и следа.

Закладка:

— Я так понимаю, именно за это мне и платят — кому-то надо быть машинистом в этом проклятом поезде. — М, сунул трубку в рот и глубоко затянулся, чтобы снять напряжение.

В этот момент Бонду стало жаль М. Никогда раньше он не слышал от него такого резкого выражения. Никогда раньше не намекал М, кому-либо из своих сотрудников, что тяготится бременем, которое он взвалил на себя с тех самых пор, как отказался от прямого предложения занять пост пятого морского лорда, чтобы возглавить Секретную службу. М, что-то явно тревожило, и Бонду не терпелось узнать — что именно. Вряд ли грозящая опасность. Когда можно было более или менее правильно заранее угадать возможную реакцию, М, шел на любой риск в любой точке земного шара. Политические соображения также исключались. М, было наплевать на чувствительность любого министра, и он никогда не останавливался перед тем, чтобы за их спиной получить личное разрешение премьер-министра на тот или иной шаг. “Наверно, что-то связанное с моральными или личными соображениями”, — подумал Бонд и спросил:

— Я могу чем-нибудь помочь, сэр?

М, бросил короткий задумчивый взгляд на Бонда и затем повернул свое кресло спинкой к окну, в которое были видны проплывавшие по-летнему высокие облака.

— Вы знакомы с делом Хэвлоков? — внезапно спросил он.

— Мне известно лишь то, что писали газеты. Вернувшись однажды вечером домой, дочь проживавшей на Ямайке пожилой четы нашла два изрешеченных пулями тела. По слухам, это было делом рук гангстеров из Гаваны. Экономка предполагает, что трое подъехавших к дому на машине мужчин были кубинцами. Машина оказалась украденной. В тот вечер из местной бухты отчалила неопознанная яхта. Но, если я не ошибаюсь, полиции ничего не удалось обнаружить. Вот все, что мне известно, сэр. Никаких материалов по этому делу я не видел.

— И не могли увидеть, — ворчливо заметил М., — они все лично на меня расписываются. Нас не просили заниматься этим делом. Так получилось, — он откашлялся, ощущая неловкость от использования Службы в личных целях, — что я знаком с Хэвлоками. Я даже шафером был у них на свадьбе. На Мальте праздновали, в 1925 году.

— Теперь я понимаю, сэр. Весьма сожалею. После недолгого молчания М, продолжил свой рассказ:

— Очень милые люди. Как бы там ни было, я попросил сотрудников Отдела “С” ознакомиться с делом. Через людей Батисты узнать ничего не удалось, но у нас есть хороший контакт на другой стороне, у этого малого — Кастро. Его разведка, похоже, глубоко внедрилась во все кубинские правительственные службы. Недели две назад я получил полное представление о случившемся. Убийство Хэвлоков организовал некто Хаммерштейн, или фон Хаммерштейн. В банановых республиках полным-полно хорошо устроившихся немцев, нацистов, которым удалось улизнуть от расплаты в конце войны. Хаммерштейн, бывший гестаповец, руководил контрразведкой Батисты и нажил кучу денег на вымогательстве, шантаже и покровительстве. Мог бы прекрасно прожить до конца своих дней, но тут дела у Кастро пошли в гору, и Хаммерштейн одним из первых начал готовить запасные позиции. Он отвалил кое-что из награбленного одному из своих подручных по фамилии Гонсалес, который стал колесить с охраной из двух человек по карибским странам, вкладывая средства Хаммерштейна на чужое имя за пределами Кубы в недвижимость и прочие надежные места помещения капитала. Покупал только самое лучшее и по самой высокой цене — Хаммерштейн мог себе это позволить. А если деньги не срабатывали, он прибегал к силе — где-то ребенка похитит, в другом месте сожжет несколько акров земли, не отступая ни перед чем, чтобы образумить владельца. Когда Хаммерштейну рассказали про ферму Хэвлоков — одну из лучших на Ямайке, он отправил туда Гонсалеса с поручением приобрести ее. Очевидно, он распорядился убрать Хэвлоков в случае отказа, чтобы затем попробовать оказать давление на их дочь. Кстати, забыл сказать, у них дочь, которой сейчас, наверное, лет двадцать пять. Я никогда с ней не встречался. Ну, а произошло все это так. Они прикончили Хэвлоков, а две недели назад Батиста уволил Хаммерштейна, видимо прослышав кое-что о его проделках, но подлинной причины я не знаю. Так вот, Хаммерштейн смылся вместе с этой своей командой из трех человек, и, надо сказать, как раз вовремя — дело идет к тому, что Кастро будет в Гаване уже зимой, если выдержит нынешний темп.

— А где же укрылся Хаммерштейн? — осторожно спросил Бонд.

— В США, в северной части штата Вермонт, почти у самой канадской границы. Такие люди предпочитают располагаться поближе к границе. Они находятся в арендованном у какого-то миллионера имении с небольшим озером на территории под названием Лейк-Эко, расположенной в холмистой местности. На фотографиях выглядит очень живописно. Хаммерштейн явно постарался найти такое место, где его не будут беспокоить посторонние.

— А как вы об этом узнали, сэр?

— Я направил досье с этим делом Эдгару Гуверу, который был наслышан о Хаммерштейне. И неудивительно, учитывая, сколько хлопот доставляет ему пересылка оружия Кастро из Майами. Кроме того, он не спускает глаз с Гаваны с тех пор, как деньги американских гангстеров потоком хлынули на Кубу вслед за открытием там игорных домов. Он мне сообщил, что Хаммерштейн и его сопровождающие прибыли в Штаты по туристической визе сроком на шесть месяцев. Гувер мне здорово помог, интересовался, достаточно ли у меня материала, чтобы возбудить судебное преследование, буду ли я просить о выдаче этих людей, чтобы предать их суду на Ямайке. Я обсудил этот вопрос с нашим генеральным прокурором, который полагает, что рассчитывать на успех можно лишь при наличии свидетелей из Гаваны, а это исключено. Да и все имеющиеся на сегодня сведения поступили из разведслужбы Кастро. Официально кубинцы и пальцем не шевельнут. Тогда Гувер предложил аннулировать их визы, что заставило бы их опять пуститься в бега. Я поблагодарил его, но от предложения отказался. На этом мы с ним поставили точку.

М, замолчал на некоторое время, разжег потухшую трубку и продолжил повествование:

— Я решил поговорить на эту тему с нашими друзьями из канадской полиции, связался по кодированной связи с комиссаром полиции, который прежде никогда мне ни в чем не отказывал. По его распоряжению патрульный самолет погранслужбы как бы случайно отклонился от маршрута, перелетел через границу и сфотографировал с воздуха всю территорию имения. Он заверил меня в готовности оказать любое другое содействие, если понадобится. Сейчас, — М, опять подъехал на вращающемся кресле вплотную к столу, — мне предстоит решить, что делать дальше.

Теперь Бонду стало понятно, что тревожило М., почему он хотел, чтобы кто-то принял за него решение — ведь речь шла о его бывших друзьях. Из-за присутствия в деле личностных моментов М, взял его целиком в свои руки. И сейчас наступило время, когда справедливость должна восторжествовать, а виновные — оказаться на скамье подсудимых. Но М, никак не мог решить, как ему следует квалифицировать следующий шаг — как восстановление справедливости или как месть. Никакой судья не станет слушать дело об убийстве человека, с которым он был лично знаком. И поэтому, в чем Бонд нисколько не сомневался, М, хотелось, чтобы кто-то другой, скажем. Бонд, вынес приговор. Ведь он не знал Хэвлоков, ему безразлично, какими они были. Хаммерштейн применил закон джунглей в отношении двух беспомощных пожилых людей. В таком случае только закон джунглей годился и для самого Хаммерштейна. Только так справедливость могла бы восторжествовать. Пусть это будет местью, местью общества.

— Я бы не испытывал ни малейших колебаний, сэр, — произнес Бонд. — Если заморские гангстеры почувствуют, что подобное сходит им с рук, они воспримут это как еще одно подтверждение точки зрения тех, кто считает англичан мягкотелыми. Тут необходимо жестокое возмездие — око за око.

М, продолжал смотреть на Бонда, храня молчание и ничем не выказывая желания услышать от него что-то еще.

— Если этих людей нельзя повесить по приговору суда, их следует просто ликвидировать, — добавил Бонд.

М, отвел взгляд от лица Бонда, и на какое-то мгновение в его глазах промелькнуло выражение отрешенности и внутренней сосредоточенности. Затем он медленно протянул руку к верхнему ящику левой тумбы стола, выдвинул его и вытащил оттуда тонкую папку, на которой отсутствовали стандартное оглавление и обозначающая гриф секретности красная звездочка. Он положил досье перед собой, а рукой порылся в выдвинутом ящике и наконец вынул печатку и коробочку с пропитанной красной тушью штемпельной подушкой. Он открыл коробочку, прижал к подушке печатку и затем аккуратно поставил штамп точно в правом верхнем углу серой обложки досье.

После этого М, положил печатку и штемпельную подушку обратно в ящик, задвинул его, повернул досье и мягким движением протянул его через стол Бонду.

Закладка:

Проползти пятьсот ярдов в высокой, густой траве — задача не из легких. Вся нагрузка ложится на колени, локти и ладони, обзор ограничен травой и стебельками цветов, а пыль и мелкие насекомые лезут в глаза, нос и горло. Бонд сосредоточил все внимание на правильной работе рук, чтобы сохранить равномерный темп своего медленного продвижения вперед. Ветерок продолжал дуть, делая его движения незаметными для обитателей дома.

При взгляде сверху могло показаться, что в траве по поляне движется какое-то животное — не то бобер, не то сурок. Скорее всего — не бобер, ведь те всегда передвигаются парами. И все же, возможно, это был бобер, поскольку сейчас, со стороны верхнего края поляны, то ли предмет, то ли человеческое существо скрылось в высокой поросли, а позади и выше того места, где находился Бонд, в глубоком половодье травы появилась еще одна борозда. Впечатление было такое, что предмет или существо начинает медленно настигать Бонда и что две борозды сомкнутся у следующей полосы деревьев.

Бонд продолжал упорно ползти вперед, извиваясь всем телом и останавливаясь лишь для того, чтобы вытереть пот и пыль с лица, а также убедиться, что движется к клену. До полосы деревьев, за которыми его не было бы видно из дома, до клена оставалось совсем немного, примерно двадцать футов, когда он прекратил движение и перевернулся на мгновение на спину, массажируя колени и вращая кистями рук перед последним отрезком пути.

Ничто не предвещало опасности, и когда Бонд услышал тихий угрожающий шепот, раздавшийся в густой траве всего лишь в нескольких футах слева, он обернулся так резко, что хрустнули шейные позвонки.

— Малейшее движение, и вы труп, — прошептал женский голос с такой яростью, что не было никаких оснований сомневаться в серьезности произнесенной угрозы.

Сердце чуть не выпрыгнуло из груди Бонда. Он поднял голову и увидел перед собой, дюймах в восемнадцати от головы, выглядывавший из-за стеблей треугольный наконечник отливающей синим цветом стальной стрелы. Положив арбалет горизонтально на траву, незнакомка натягивала тетиву загорелой рукой с побелевшими от напряжения суставами пальцев. Бонд разглядел тускло блестевшую стрелу и — за металлическим опереньем, частично скрытым качавшимися на ветру стеблями травы, — сжатые в решимости губы, и полные ярости глаза на загорелом вспотевшем лице. Кто бы это мог быть, черт побери, неужели кто-то из охраны? Бонд проглотил пересохшим горлом слюну и попытался медленно высвободить невидимую для противника правую руку, чтобы дотянуться до пистолета на поясе.

— Кто вы такая? — тихо спросил он. Наконечник стрелы угрожающе качнулся.

— Оставьте в покое пистолет, иначе я прострелю вам плечо. Вы из охраны?

— Нет, а вы?

— Не валяйте дурака. Чем вы тут занимаетесь? — Напряжение в голосе ослабло, но он по-прежнему звучал сурово и подозрительно. Бонд заметил легкий акцент, не то шотландский, не то уэльский.

Пора было объясниться — темно-синий наконечник стрелы выглядел чересчур угрожающе, поэтому Бонд произнес игривым тоном:

— А может, Робина Гуд, для начала вы уберете в сторону ваш заряженный арбалет, а потом я вам все расскажу?

— Поклянитесь, что не воспользуетесь пистолетом.

— Клянусь, но, ради Бога, давайте переместимся с середины поляны.

Не дожидаясь ответа. Бонд снова принялся ползти, работая локтями и коленями, — ему необходимо было сейчас захватить инициативу и удержать ее в своих руках. Кем бы ни оказалась эта молодая особа, от нее придется быстро и тихо избавиться, прежде чем начнется стрельба. Надо же такому произойти, как будто у него других забот нет.

Бонд подполз к стволу дерева, осторожно встал на ноги и бросил быстрый взгляд через пламенеющую листву. Жалюзи на большинстве окон были подняты. Во внутреннем дворике две темнокожие горничные неторопливо накрывали к завтраку большой стол. Он правильно угадал — отсюда, поверх вершин деревьев, круто спускавшихся вниз к озеру, открывался великолепный обзор. Бонд снял с плеча винтовку и рюкзак и сел на землю, облокотившись спиной о ствол дерева. Незнакомка выбралась из травы и встала под кленом, продолжая держаться от Бонда на расстоянии. Стрела по-прежнему оставалась в арбалете, но не на боевом взводе. Они настороженно посмотрели друг на друга.

Девушка походила на прекрасную простоволосую дриаду. На ней была рубашка и брюки темно-зеленого цвета, измятые, забрызганные грязью, в пятнах и порванные в нескольких местах. Очень светлые волосы перевязаны золотарником, чтобы их не было видно, пока она ползла по поляне. В ее удивительном облике было что-то от дикого животного — большой чувственный рот, высокие скулы и серебристо-серые презрительные глаза. На руках и одной щеке выступила кровь от царапин, а на скуле той же щеки вздулся темным пятном небольшой синяк. Из-за левого плеча выглядывал колчан, набитый стрелами с металлическим опереньем. В дополнение к арбалету на поясе у нее был охотничий нож, а с другого бока свисала небольшая коричневая брезентовая сумка, очевидно, для еды. Она напоминала прекрасное грозное существо, знакомое с дикой природой, лесом, которые ее не путали. Казалось, она могла прожить здесь всю жизнь, практически не пользуясь благами цивилизации.

“Она просто великолепна”, — подумал Бонд и улыбнулся ей, промолвив мягким успокаивающим тоном:

— Вас, очевидно, зовут Робина Гуд, а мое имя Джеймс Бонд. — Он потянулся за фляжкой, открутил крышку и протянул незнакомке:

— Присядьте и отведайте этой.., смеси огненной воды и кофе. Могу также предложить вяленого мяса. Или роса и ягоды — все, чем вы питаетесь?

Она приблизилась на шаг и села на землю в ярде от Бонда в позе индейцев, широко раскинув колени и подобрав под себя ноги, взяла фляжку и сделала глубокий глоток, запрокинув голову, после чего молча вернула ее Бонду. Без улыбки она с неохотой произнесла “спасибо”, вынула стрелу из арбалета и сунула ее обратно в полный колчан.

— Вы, наверное, браконьер, — произнесла она, пристально глядя на него, — ведь сезон охоты на оленей открывается только через три недели. Все равно оленей вы здесь не найдете — они лишь ночью спускаются так низко. А днем следует забраться повыше, гораздо выше. Могу показать вам, где обитает довольно большое стадо. Сейчас, правда, уже поздновато, но у вас достаточно времени, чтобы туда добраться до наступления темноты. К ним надо подойти с подветренной стороны, а вы, похоже, умеете незаметно подкрадываться, у вас это получается почти бесшумно.

— Так вы здесь оказались, чтобы поохотиться? Могу я взглянуть на вашу охотничью лицензию?

Без возражений она вынула белый листок бумаги из одного из нагрудных, на пуговице, карманов рубашки и протянула его Бонду.

Лицензия была выдана в Берлингтоне, штат Вермонт, на имя Джуди Хэвлок. Среди перечисленных категорий лиц и видов охоты были отмечены графы “гостевая” и “гостевая с использованием арбалета”. Стоимость лицензии составляла восемнадцать долларов пятьдесят центов, которые должны быть уплачены службе контроля рыбных ресурсов и дичи, расположенной в Монпелье, штат Вермонт. В графах “возраст” и “место рождения” Джуди Хэвлок поставила “18 лет” и “Ямайка”.

“Боже мой, — подумал Бонд и вернул ей листок. — Значит, сегодня — день расплаты”.

— Вы молодец, Джуди. Проделать такой путь с Ямайки! Так вы собирались прикончить его стрелой из арбалета? Есть такая китайская поговорка: “Прежде чем приступить к отмщению, надо выкопать две могилы”. Вы об этом позаботились или рассчитываете, что вам удастся безнаказанно улизнуть? — спросил он с симпатией и уважением в голосе.

Девушка внимательно посмотрела на него.

— Кто вы такой, что вас сюда привело и откуда у вас эти сведения?

Бонд на секунду задумался. Из этой неловкой ситуации был только один выход — действовать с ней заодно. Надо же было так вляпаться!

— Вы теперь знаете, как меня зовут. Меня направили сюда из Лондона.., из Скотленд-Ярда. Мне известно абсолютно все о ваших бедах, и я оказался здесь, чтобы кое-что уладить и обезопасить вас от этой компании. В Лондоне полагают, что обитатель этого дома, возможно, начнет оказывать на вас как хозяйку имения давление и что есть только один способ помешать ему в этом, — сказал он, понимая, что отпираться бесполезно.

В голосе Джуди появились нотки горечи:

— У меня был любимый пони породы “паломино”. Три недели назад они его отравили. Потом пристрелили мою овчарку. После этого я получила письмо, в котором говорилось: “У смерти много рук, и одна из них занесена над вашей головой”. Мне было предложено поместить в определенный день коротенькое извещение в колонке частных объявлений со словами: “Обязуюсь повиноваться. Джуди”. Когда я обратилась в полицию, мне там пообещали выставить полицейскую охрану, и не более того. По мнению полиции, речь шла о кубинцах, поэтому на ее помощь нельзя было рассчитывать. Тогда я отправилась на Кубу, остановилась в самом шикарном отеле и несколько раз поставила на крупные ставки в казино. — Она слегка улыбнулась и продолжала:

Закладка:

— Нет, так дело не пойдет, — сказала она, решительно тряхнув головой, — вы можете обеспечивать прикрытие сколько вам заблагорассудится, мне, в конце концов, это безразлично. Вы не ошиблись, когда сказали, что они скоро пойдут купаться. Вчера это было часов в одиннадцать. Сегодня стоит такая же теплая погода, и они наверняка опять будут купаться. Я их достану из-за деревьев, растущих прямо у воды, — вчера я нашла самое подходящее для этого место. Охранники не расстаются с оружием — что-то вроде короткоствольных автоматов. Они никогда не купаются, оставаясь на берегу на страже. Я точно рассчитала момент, когда уберу фон Хаммерштейна, и прежде чем они сообразят, что же произошло, я буду уже далеко от озера. Я уже сказала вам, что заранее все спланировала. Оставаться здесь я больше не могу — мне еще раньше следовало вернуться на выбранную позицию. Сожалею, но если вы немедленно не примете мои условия, у меня не будет другого выбора. — И она приподняла арбалет на несколько дюймов вверх.

“Черт бы побрал эту девчонку”, — подумал про себя Бонд, сказав со злостью вслух:

— Ваша взяла, но предупреждаю — если мы унесем ноги отсюда, я вам так всыплю, что на целую неделю места живого не останется. — Он пожал плечами и добавил с отрешенностью в голосе:

— Начинайте, а я возьму на себя остальных. Встретимся здесь, если уцелеете, а нет — я сойду вниз подобрать то, что от вас останется.

Джуди освободила арбалет от лямки и произнесла полным безразличия голосом:

— Рада, что вы вняли разуму. Вытащить стрелу из раны стоит большого труда. Обо мне не беспокойтесь, смотрите, чтобы вас не заметили, и постарайтесь, чтобы солнце не попало на оптический прицел. — Она улыбнулась Бонду короткой улыбкой, в которой сквозила жалость и самодовольство женщины, оставившей за собой последнее слово, повернулась к нему спиной и начала пробираться вниз между деревьями.

Бонд смотрел вслед гибкой темно-зеленой фигурке до тех пор, пока она не скрылась за стволами деревьев, потом нетерпеливо схватил оптический прицел и вернулся на свой наблюдательный пункт. “Черт с ней, — подумал он, — пора выбросить эту глупую дурочку из головы и сосредоточиться на предстоящей операции”. Быть может, он не исчерпал всех возможностей и мог бы поступить как-то по-другому? Теперь ему не оставалось ничего, иного, как ждать, когда она произведет первый выстрел, а это плохо. Но если бы первым открыл огонь он, еще неизвестно, как повела бы себя эта сумасбродка. На минуту Бонд предался приятным размышлениям, что он сделает с этой девчонкой после того, как все будет кончено. Затем перед домом произошло какое-то движение, он выбросил эти соблазнительные мысли из головы и поднес прицел к глазам.

Две горничные были заняты тем, что убирали остатки завтрака со стола. На террасе не было видно ни девиц, ни охранников. Откинувшись на подушки садовой кушетки, фон Хаммерштейн углубился в газету, время от времени комментируя что-то для майора Гонсалеса, который находился в ногах кушетки, сидя верхом на железном садовом стуле. Во рту у него была сигара, и он периодически прикрывал рот рукой, наклоняясь в сторону и сплевывая кусочки табачного листа на землю. Бонд не мог разобрать, что говорил фон Хаммерштейн, но уловил, что тот говорил по-английски и что Гонсалес отвечал тоже по-английски. Бонд посмотрел на часы — было десять тридцать утра. Картина казалась настолько статичной, что Бонд присел на корточки спиной к двери и начал тщательно проверять винтовку, помня, впрочем, для чего она ему вскоре понадобится.

Бонда отнюдь не радовала предстоящая работа, и, находясь здесь, вдали от Англии, он должен был постоянно напоминать себе, с какими людьми ему придется иметь дело. Смерть Хэвлоков явилась результатом особо отвратительного убийства. Фон Хаммерштейн и его громилы были крайне мерзкими типами, и в мире нашлось бы немало людей, готовых с великой радостью убить их, как это собиралась сделать Джуди, из чувства личной мести. Но у Бонда было иное положение, в отношении этих людей отсутствовали личные мотивы. Для него это было не более чем работой — такой же, как работа сотрудника службы по борьбе с эпидемиями, которому положено уничтожать крыс. Он был как бы государственным палачом, которого М, назначил осуществить казнь от имени человеческого сообщества. В каком-то смысле, убеждал себя Бонд, эти люди были врагами Англии в такой же степени, как агенты СМЕРШа или секретных служб других стран-противников. Они вели объявленную войну против английского народа на английской территории, а сейчас они планировали еще одну враждебную вылазку. Мысленно Бонд продолжал искать все новые и новые доводы, чтобы подкрепить свою решимость. Они убили пони и собаку Джуди, прихлопнув их, как мух, они...

Прозвучавшая из долины очередь из автоматического оружия заставила Бонда вскочить на ноги. Когда раздалась вторая очередь, он уже выбирал цель через прицел винтовки. Вслед за грохотом выстрелов послышались смех и аплодисменты. Зимородок — комок голубых и серых перьев — с глухим стуком упал на лужайку и задергался на траве. Из дула автомата, который фон Хаммерштейн держал в руках, все еще клубился дымок, когда он сделал несколько шагов, наступил пяткой на поверженную птицу и резко крутанул ее, затем поднял ногу и вытер пятку о траву рядом с комком перьев. Остальная компания стояла неподалеку, льстиво смеясь и аплодируя. Малиновый рот фон Хаммерштейна расплылся в довольной гримасе. Из того, что он сказал, можно было разобрать слова “мастерский выстрел”. Он отдал автомат одному из охранников, вытер руки о заплывший жиром зад и что-то резко сказал девицам, которые бросились в дом. После этого он повернулся и неторопливо направился по склону лужайки к озеру в сопровождении оставшихся мужчин. В этот момент из дома появились девицы, каждая с пустой бутылкой из-под шампанского в руке. Вереща и смеясь, они бросились вдогонку за мужчинами.

Бонд начал готовиться к стрельбе, закрепил оптический прицел на стволе винтовки и занял позицию у ствола дерева. Бугорок на поверхности ствола служил ему опорой для левой руки, он установил прицел на риске “300” и навел винтовку на всю стоявшую у озера группу. Затем, перехватив винтовку поудобнее, облокотился о ствол дерева и продолжил наблюдение.

Охранники, похоже, собирались поупражняться в меткости. Вставив новые магазины, они по команде Гонсалеса заняли позицию на плоской каменной поверхности плотины на расстоянии двадцати футов друг от друга по обе стороны трамплина, повернувшись спиной к озеру и держа оружие наготове.

Фон Хаммерштейн подошел к краю газона, держа в каждой руке по бутылке из-под шампанского, а девицы расположились у него за спиной, закрыв уши руками и возбужденно вереща что-то по-испански. Раздавались взрывы хохота, но охранники оставались безучастными. Через прицел было видно, как заострились их черты лица от внутреннего напряжения.

Фон Хаммерштейн рявкнул команду, и наступила тишина. Он занес обе руки назад и сосчитал по-испански “раз, два, три”. При счете “три” Хаммерштейн швырнул обе бутылки высоко вверх в сторону озера.

Как две марионетки, охранники повернулись, держа оружие у бедра, и открыли огонь, еще не закончив поворот. Грохот пальбы взорвал мирную сцену, возносясь вверх от поверхности озера. Сидевшие на деревьях птицы с криком взмыли в воздух, а в озеро начали падать срезанные выстрелами мелкие ветки. Бутылка, пущенная левой рукой, разлетелась в пыль, а подброшенная правой, в которую попала всего лишь одна пуля, через долю секунды раскололась надвое. Осколки стекла попадали на середину поверхности озера, вызвав легкие фонтанчики брызг. Победителем вышел охранник, стоявший слева. Пороховой дым, слившийся над ним в одну струйку, проплыл над лужайкой. Громкое эхо постепенно затихало. Охранники сошли с плотины на траву, причем второй выглядел растерянным, а у первого на лице появилась хитрая ухмылка. Фон Хаммерштейн поманил пальцем девиц, и те с неохотой приблизились, волоча ноги и надув губы. Фон Хаммерштейн спросил что-то у победителя, который указал на девицу слева. Та уныла посмотрела на него. Гонсалес и Хаммерштейн захохотали. Хаммерштейн дотянулся до нее рукой, похлопал по заду, как корову, и что-то сказал по-испански, из чего Бонд разобрал слова “одну ночь”. Девица посмотрела на него исподлобья и послушно кивнула головой. Компания разошлась в разные стороны. Выбранная в качестве приза девица с разбега бросилась в воду, очевидно, чтобы отделаться от завоевавшего ее ласки охранника. Вторая последовала за ней. Они поплыли на середину озера, раздраженно обмениваясь словами. Майор Гонсалес снял пиджак, разложил на траве и уселся на него. Из кобуры под мышкой выглядывала рукоятка автоматического пистолета среднего калибра. Он наблюдал, как фон Хаммерштейн снял часы и направился по плотине к трамплину. Охранники отошли на некоторое расстояние от озера и также наблюдали за фон Хаммерштейном и девицами, которые уже достигли середины маленького озера и продолжали плыть к противоположному берегу. Они держали оружие в руках, время от времени один из них обводил взглядом сад или посматривал в сторону дома. “Понятно, почему фон Хаммерштейн смог уцелеть — все эти долгие годы он принимал необходимые меры предосторожности”, — подумал Бонд. Фон Хаммерштейн взобрался на трамплин, подошел к краю и посмотрел вниз на воду. Бонд весь напрягся и снял спусковой крючок с предохранителя. Его загоревшиеся яростью глаза превратились в узкие щелочки. Оставались какие-то секунды, и его палец, лежащий на дужке спускового крючка, начало жечь. Какого черта медлит Джуди?

Закладка:

Губернатор сделал паузу и затянулся. Пепел чуть было не упал, но он осторожно наклонился над подносом с напитками и сбросил пепел в кофейную чашку. Откинулся назад и впервые посмотрел на Бонда.

— Осмелюсь сказать, что этот молодой человек испытывал к местным жителям такое же чувство, какое испытывают его сверстники к лицам противоположного пола. К сожалению, Филипп Мастерс был робким и довольно неуклюжим молодым человеком, он никогда не имел успеха в этом направлении. Если он не готовился к очередному экзамену, то играл в хоккей за команду своего колледжа или участвовал в гребных состязаниях в третьей восьмерке. Во время каникул жил у тети в Уэльсе и ходил в горы с членами местного клуба. Родители его разошлись, между прочим, когда он еще учился в частной школе, и, хотя он был единственным ребенком, перестали о нем заботиться, как только он поступил в Оксфорд; получал он стипендию и небольшое содержание. Так что у него оставалось очень мало времени на развлечения, да и никто не брал на себя смелость познакомить его с какой-либо девушкой. Его жизнь была лишена эмоционального аспекта, такой образ жизни был нездоровым, он достался ему в наследство от викторианской эпохи. Зная все это, я предполагаю, что его дружеские отношения с цветным населением Нигерии были своего рода компенсацией, за которую ухватилась горячая и полнокровная натура, истосковавшаяся по человеческой привязанности и нашедшая ее теперь в этих простых и добрых людях.

Бонд прервал довольно торжественное повествование:

— Единственная проблема с красивыми негритянскими женщинами, — это то, что они ничего не знают о предохранении. Надеюсь, ему удалось не попасть в историю подобного рода.

Губернатор поднял руку. В его голосе прозвучала неприязнь к тому, что Бонд все свел к слишком приземленным понятиям.

— Нет, нет. Вы не поняли меня. Я не говорю о сексе. Молодому человеку никогда бы не пришло в голову иметь такие отношения с цветной девушкой. К сожалению, он ничего не знал о сексуальных отношениях. Это не очень редкое явление даже сегодня среди молодых людей в Англии, но очень распространенное в те дни, и причина, я надеюсь, вы согласитесь со мной, в огромном количестве неудавшихся браков и других трагедий. Бонд кивнул.

— Я так долго говорю об этот молодом человека, чтобы показать вам, что то, что произошло, случилось с разочарованным, невинным молодым человеком, с теплым, но неразбуженным сердцем. Он был неопытен в жизни, и именно это заставило его искать дружбу и любовь у негров, а не в своем собственном мире. В общем, это был чувствительный, неприспособленный человек, физически непривлекательный, но во всех других отношениях здоровый и способный гражданин.

Бонд глотнул бренди и вытянул ноги. Ему нравилась история. Губернатор рассказывал ее в несколько старомодном повествовательном стиле, что делало ее похожей на правду.

Губернатор продолжал:

— Служба молодого Мастерса в Нигерии совпала с первым лейбористским правительством. Если вы помните, первое, с чего они начали, это реформа зарубежных служб. В Нигерию приехал новый губернатор, придерживавшийся передовых взглядов на проблемы местного населения. Он был приятно удивлен и обрадован, когда узнал, что один из младших чиновников его персонала уже проводил в жизнь в своем скромном масштабе что-то похожее на его собственные взгляды. Губернатор поддержал Филиппа Мастерса, возлагая на него обязанности, которые были выше его статуса. В положенный срок, когда Мастерс должен был получить повышение, губернатор написал ему такую блестящую характеристику, что Мастерс перепрыгнул через ранг и его перевели на Бермуды на должность помощника правительственного секретаря.

Губернатор посмотрел сквозь дым на Бонда. Он сказал, как бы извиняясь:

— Надеюсь, что вас это не очень утомило. Я скоро уже подойду к самому главному.

— Мне на самом деле очень интересно. Кажется, я уже хорошо представляю этого человека. Вы, должно быть, неплохо знали его.

Губернатор заколебался:

— Еще лучше я узнал его на Бермудах. Я был выше его по рангу, он непосредственно подчинялся мне. Однако мы пока еще не дошли до Бермудов. В то время самолеты только начинали летать в Африку, и Филипп Мастерс решил лететь домой в Лондон самолетом, в этом случае он провел бы большее время дома, чем если бы поплыл пароходом из Фритауна. Он отправился поездом в Найроби и успел на рейс Британской авиакомпании, предшественницы БОАК, который летал раз в неделю. Никогда раньше он самолетом не летал, и ему было интересно. Но он слегка понервничал, когда самолет поднимался в воздух и стюардесса, очень хорошенькая, как он успел заметить, дала ему леденец и показала, как пристегнуть ремень. Когда самолет пришел в горизонтальное положение, молодой человек обнаружил, что летать совсем не так страшно, как он предполагал. Стюардесса прошла по почти пустому салону. Она улыбнулась ему:

“Вы можете расстегнуться теперь”.

И когда он стал неловко возиться с пряжкой, она наклонилась и расстегнула ее. Этот жест был несколько интимным. Мастерс никогда в жизни не оказывался так близко к женщине своего возраста. Покраснев и почувствовав необычайное смущение, он поблагодарил ее. Она довольно кокетливо улыбнулась его смущению и села на ручку свободного кресла через проход и стала расспрашивать, откуда он и куда направляется. Он ответил ей. В свою очередь он спросил о самолете, о том, как быстро они летели, где будут делать остановку и тому подобное. Он обнаружил, что с ней очень легко разговаривать и что она была почти ослепительно хороша. Он был удивлен той легкости, с которой она с ним обходилась, и тому явному интересу, который она проявляла ко всему, что он рассказывал об Африке. По-видимому, ей казалось, что его жизнь была более интересной и шикарной, чем он сам думал. Она заставила его почувствовать себя важным. Когда она ушла, чтобы помочь двум стюардессам приготовить обед, он сидел, думая о ней, и эти мысли вызывали у него трепет. Когда он попытался читать, то не смог сосредоточиться на странице — все время искал ее глазами. Один раз она поймала его взгляд и, как ему показалось, тайком ему улыбнулась. Эта улыбка как будто бы говорила, что мы единственные молодые люди на самолете. Мы понимаем друг друга. У нас одни и те же интересы.

Филипп Мастерс смотрел в окно и видел ее в море белых облаков. Мысленно он ее тщательно изучал, восхищаясь ее совершенством. Она была маленькая, с бело-розовым цветом кожи, со светлыми волосами, уложенными в пучок. (Ему особенно нравился пучок, который предполагал, что она не была легкого поведения.) У нее были ярко-вишневые улыбающиеся губы и голубые глаза, сверкающие задорным весельем. Зная Уэльс, он предполагал, что в ней течет уэльская кровь. И это подтвердило ее имя — Рода Ллеуэллин, которое он увидел в конце списка экипажа, висевшего над журнальной полкой у туалета, когда пошел мыть руки перед обедом. Он серьезно размышлял о ней. Она будет рядом с ним почти два дня, где еще он сможет ее увидеть? Должно быть, у нее сотни поклонников. Она может быть даже замужем. Она все время летает? Сколько у нее выходных дней между полетами? Будет ли она смеяться над ним, если он пригласит ее на обед или в театр? Может ли она пожаловаться командиру экипажа, что один из пассажиров весьма дерзок? Мастерс вдруг мысленно представил себе, как его снимают с самолета в Адене, посылают жалобу в министерство по делам колоний, и его карьера кончена.

Наступил обед, и с ним появилась новая уверенность. Когда она ставила маленький поднос, ее волосы коснулись его щеки. Мастерсу казалось, что к нему прикоснулся оголенный электрический провод. Она показала, как управиться со сложным маленьким целлофановым пакетом, как снять крышку с салатного соуса. Она сказала ему, что сладкое было особенно вкусным — кекс с толстым слоем фруктов. В общем, она суетилась вокруг него, и Мастерс не мог вспомнить, было ли с ним такое раньше, даже когда его мать ухаживала за ним еще в детском возрасте.

В конце полета, когда вспотевший Мастерс собрал все свое мужество, чтобы пригласить ее к обеду и она с готовностью согласилась, последовала разрядка напряжения. Через месяц она ушла из Британской авиакомпании, и они — поженились. А еще через месяц отпуск Мастерса окончился, и они поплыли на Бермуды. Здесь Бонд произнес:

— Я предполагаю самое худшее. Она вышла за него замуж, потому что его жизнь казалась ей прекрасной и чудесной. Ей понравилась мысль о том, что она будет королевой на приемах в правительственном учреждении. Думаю, что Мастерсу пришлось ее убить в конечном счете.

— Нет, — мягко ответил губернатор. — Но осмелюсь сказать, что вы правы относительно причин ее замужества. Именно они, а также усталость от тяжелой и опасной работы. Возможно, она действительно хотела попытать счастья, и когда молодая пара приехала и поселилась в своем домике на окраине Гамильтона, Рода произвела на нас благоприятное впечатление своей жизнерадостностью, хорошеньким лицом и тем, как она старалась быть любезной со всеми. И, конечно, Мастерс изменился. Жизнь стала для него сказкой. Было даже как-то грустно наблюдать, как он пытался прихорашиваться, чтобы быть достойным ее. Он стал обращать внимание на свою одежду, начал мазать волосы бриллиантином, даже отрастил усы, какие обычно носили военные, потому что она полагала, что это придает изысканность. В конце дня он обычно торопился домой, и всегда было: Рода это, Рода то, и когда, вы думаете, леди Берфорд, жена губернатора, пригласит Роду на завтрак?

Закладка:

— Да, хозяин.

Мужчина сделал ему знак наклониться и шепотом дал какие-то указания. Метрдотель коротко кивнул, повернулся и, пройдя через зал в сторону кухни, вошел в комнату, на которой висела табличка “Служебный вход”, и закрыл за собой дверь.

Началось заранее расписанное по минутам действо. Сидевший за столиком у кассы мужчина продолжал есть спагетти, придирчиво наблюдая за каждой стадией операции, как за ходами шахматной партии.

Метрдотель вышел из комнаты с табличкой “Служебный вход” и, обращаясь к своему помощнику, громко приказал:

— Поставить еще один столик на четверых. Быстро! Помощник пристально посмотрел на него и кивнул. Вслед за метрдотелем он встал рядом со столиком, за которым сидел Бонд, махнул рукой официантам, взял два свободных стула от соседних столиков и один, с поклонами и извинениями, от стола Бонда. Четвертый стул уже нес сам метрдотель из комнаты с табличкой “Служебный вход”. Он присоединил его к трем другим, а официанты поставили между стульями столик и быстро расставили на нем приборы. Метрдотель нахмурился.

— Вы накрыли столик на четверых, а я сказал — на троих!

Он как бы случайно взял стул, который принес сам, и поставил его за столик, где сидел Бонд. Затем махнул рукой своим помощникам, и они тут же разошлись по своим делам.

Эта безобидная круговерть заняла не больше минуты. Почти сразу после ее завершения в ресторан вошли трое итальянцев. Метрдотель сам встретил их и с поклонами провел к только что накрытому столику.

Гамбит был разыгран.

Бонд практически не обратил на все это внимания, потому что к этому времени за столик вернулся Кристатос, официант принес их заказ, и они принялись за еду.

Во время трапезы речь шла обо всем понемногу, но не о делах. Они обсудили шансы итальянских партий на выборах, последнюю модель “альфа-ромео”, сравнили качество итальянской обуви с надежностью английской. Говорить с Кристатосом было интересно. Он, казалось, знал всю подноготную любого вопроса. Информацию он выдавал как бы между делом, и она звучала поэтому особенно достоверной. По-английски Кристатос говорил бойко, изредка вставляя словечки или междометия из других языков. Иногда получалась весьма забавная мешанина. Бонд был доволен:

Кристатос на поверку оказался очень полезным человеком, знающим и уверенным в себе. Неудивительно, что американская разведка считала его своим ценным приобретением.

Подали кофе. Кристатос закурил тонкую черную сигару и продолжал говорить, не выпуская ее изо рта, в результате чего она прыгала то вверх, то вниз относительно линии тонких прямых губ. Кристатос положил обе руки на стол и, разглаживая ими скатерть и не глядя на Бонда, негромко произнес:

— Теперь это тело. Я сыггаю с вами в пате. То сих пог я иггал только с амегиканцами. Вам я скажу то, чего не сказал им. Впгочем, они в этом и не нуждались. Этот аппагатус с Амегикой не габотает. Зтесь все четко гегулигует-ся. Этот аппагатус габотает только с Англией. Та? Capita <Понятно? (ит.)>?

— Понимаю. У каждого своя территория. Так обычно и бывает.

— Правильно. Тепегь, пегет тем, как я там вам информации, мы, как хогошие тогговщики, тоговогимся об условиях. Та?

— Разумеется.

Синьор Кристатос еще более тщательно принялся разглаживать скатерть.

— Я желаю получить завтга тнем тесять тысяч толла-гов амегиканских. Маленькими бумажками. Когта вы газ-гушите аппагатус, я желаю получить еще тватцать тысяч.

Синьор Кристатос поднял голову и посмотрел Бонду в глаза.

— Я не жатный и возьму не все ваши сгетства. Та?

— Нас это устраивает.

— Buono <Хорошо (ит.).>. Втогое условие. Вы никому не говогите, откуда у вас мои инфогмации. Таже если вас бутут бить.

— Ну что ж. Справедливо.

— Тгетье условие. Во главе этого аппагатуса есть очень плохой человек.

Синьор Кристатос замолчал и уставился в потолок. Черные глаза заблестели, пересохшие губы выпустили наконец сигару, чтобы открыть выход рвущимся наружу словам:

— Он толжен быть destrutto <Уничтожен (ит.)> убит.

Бонд откинулся на спинку стула и уже новыми глазами посмотрел на сидящего перед ним человека. Значит, один большой замысел начал распадаться на более мелкие. Речь идет, скорее всего, о какой-то личной вендетте. Кристатосу понадобился наемный убийца. И этот наемный убийца должен был платать Кристатосу за удовольствие избавить его от личного врага. Не дурно, не дурно! На этот раз наводчик собирался сделать, видимо, очень крупную наводку, если хотел использовать Секретную службу для сведения своих личных счетов. Бонд негромко спросил:

— Почему?

— Чем меньше ответов, тем меньше лжи, — спокойно ответил Кристатос.

Бонд сосредоточенно пил кофе, раздумывая. Обычная история: когда начинаешь заниматься крупными преступными синдикатами, сначала видна лишь верхушка айсберга. Но какое дело до всего этого ему, Бонду? Ведь у него конкретное задание, и если от его выполнения выгадает кто-то еще, то никого, и в первую очередь М., это волновать не будет. Бонду приказали уничтожить преступный аппарат, а если главным звеном этого аппарата являлся тот, пока что безымянный человек, то, фактически устраняя его, Бонд лишь выполнял данный ему приказ. Бонд сказал:

— Обещать я вам ничего не могу, это вам должно быть понятно. Единственное, что я могу сказать с уверенностью, так это то, что, если этот человек попытается уничтожить меня, я уничтожу его.

Синьор Кристатос достал из коробочки зубочистку, снял бумажную обертку и принялся чистить ногти. Обработав одну руку, он поднял глаза на Бонда и сказал:

— Я не часто телаю ставки, когта не увеген в выиггыше. В этот газ я нагушу свое пгавило, так как не я плачу вам, а вы — мне. Так веть? Поэтому сейчас я там вам инфогмации, а тальше вы габотаете отин, соло. Завтга вечегом я улетаю в Кагаччи, гте у меня важные тела. Вам я могу только сообщить инфогмации. После этого вы сами себе хозяин и, — он бросил использованную зубочистку в пепельницу, — che sera, sera <Будь что будет... (ит.)>...

— Согласен.

Синьор Кристатос вместе со стулом пододвинулся к Бонду и начал тихо и быстро говорить. Он называл даты, имена, подкреплял их фактами, не тратя времени на второстепенные детали. Складывалась из всего этого короткая, но весьма поучительная история.

В стране сейчас находилось две тысячи американских гангстеров итальянского происхождения, осужденных американским судом и высланных из Соединенных Штатов. Вряд ли где можно найти больших мерзавцев, чем эти, фигурирующих в самых черных списках полиции и благодаря своей репутации пригретых местными заправилами преступного мира. Сотня самых отпетых бандитов из этих двух тысяч объединила свои капиталы и маленькими группами отправилась в Бейрут, Стамбул, Танжер и Макао — крупнейшие контрабандные точки земного шара. Еще одна часть этой сотни работала курьерами, а главари через подставных лиц получили доступ к легальному, хотя и не крупному, фармацевтическому бизнесу в Милане. Сюда и стекались от маленьких групп опий и его производные. Переправлялись наркотики на небольшом корабле, курсировавшем по Средиземному морю, через стюардов итальянских чартерных рейсов и с помощью транзитных вагонов “Восточного экспресса”, которые загружали в Стамбуле подкупленные гангстерами проводники. Миланская фирма — “Фармасия Коломба С.А.” — выступала в качестве и перевалочной базы, и перерабатывающей, где опий-сырец превращался в героин. А потом курьеры на машинах разных марок доставляли наркотик своим посредникам в Англии. Бонд прервал монолог:

— Наши таможенники прекрасно справляются с вылавливанием такого рода контрабанды. Вряд ли в любом автомобиле есть место для тайника, о котором они не знали бы. Где же эти тайники?

— В запасном колесе. В него как газ влезает пагтия нагкотиков на тватцать тысяч фунтов.

— Неужели они так ни разу и не попались? Ни при въезде в Милан, ни при выезде?

— Конечно, попатались. И много газ. Но эти гебятки вымупптованы как нато. Они знают, как себя вести, и они молчат. Если их сажают в тюгму, то за кажгый гот отсит-ки они получают тесять тысяч толлагов, а об их семьях как слетует заботятся. Если же все пгохотит ног-мально, то они телают хогошие теньги. Это — как коопегатив: кажтый получает свой кусок из общего котла, и только шефу положен еще и пгивагок.

— Ну, хорошо. Так кто же он, этот человек? Синьор Кристатос поднес руку ко рту и тихо сказал сквозь пальцы:

— Человека зовут Голубь, Энгико Коломбо. Это хозяин этого гестогана. Я потому и пгивел вас сюта, чтобы вы смогли на него взглянуть. Вон от ситит, толстяк, гятом с блонтинкой. Столик у кассы. Она из Вены. Зовут Лизль Баум. Догогая шлюха.

— Значит, шлюха, — задумчиво произнес Бонд. Ему не было нужды смотреть на блондинку. Он обратил на нее внимание, как только вошел в ресторан. Наверное, ни один из мужчин-посетителей ресторана не мог не обратить на нее внимания. Она излучала как раз те самые веселье, шарм и очарование, которые, по идее, присущи всем жительницам Вены, но так редки на самом деле. Своим присутствием она как бы озаряла утолок ресторанного зала. У нее были невозможного оттенка пепельные волосы, вздернутый носик, широкий, улыбчивый рот, а шею обвивала черная шелковая ленточка. Джеймс Бонд знал, что взгляд ее не раз останавливался на нем в этот вечер. Ее кавалер произвел на Бонда впечатление богатого, жизнерадостного, старающегося брать от жизни все человека, любовницей которого она с удовольствием бы стала на некоторое время: она могла бы, при его щедрости, прекрасно пожить, а затем — расстаться без взаимных упреков и сожалений. В целом Бонд отнесся к нему даже с некоторой симпатией, так как вообще любил жизнерадостных, с широкой натурой людей. И уж если ему, Бонду, не судьба заполучить такую женщину, то пусть тогда она хотя бы попадет в хорошие руки. Так думалось Бонду, когда он впервые увидел эту парочку. А теперь что? Бонд искоса взглянул на них. Те чему-то весело смеялись. Мужчина погладил ее по щеке, поднялся и направился к двери с надписью “Служебный вход”. Войдя туда, он плотно закрыл за собой дверь. Значит, это и был тот самый человек, стоявший во главе цепочки, по которой наркотики переправлялись в Англию. Человек, голову которого М, оценил в сто тысяч фунтов. Человек, которого Бонд должен был убить по воле Кристатоса. Ну что ж, пора приниматься за дело. Бонд пристально, не отрываясь, стал смотреть на блондинку, а когда она наконец подняла голову и встретилась с ним взглядом, улыбнулся ей. Она отвела взгляд, но Бонд заметил, как она улыбнулась краешками губ, как будто чему-то своему. А когда она достала сигарету и, потянувшись, выпустила дым в потолок, повернувшись к Бонду боком, он понял, что вид еще более резко очертившихся форм предназначался только для него.

Закладка:

Приближался вечерний час пик: в ближайшем кинотеатре вот-вот должен был закончиться сеанс. Метрдотель руководил уборкой незанятых столиков и установкой дополнительных. Зал наполнился шуршанием расстилаемых салфеток, звоном расставляемых бокалов и позвякиванием столовых приборов. Мельком Бонд заметил, как лишний стул перекочевал из-за его стола к соседнему, на шесть человек, потом — дальше, дальше, пока не скрылся в комнате с табличкой “Служебный вход”. Впрочем, какое значение имел для Бонда этот стул?..

Когда стул оказался в его конторе, Энрико Коломбо сделал метрдотелю знак оставить его одного и, когда тот вышел, запер за ним дверь. Он подошел к стулу, снял сиденье и положил его перед собой на письменный стол. Расстегнув “молнию” на сиденье, он извлек оттуда магнитофон “Грюндиг”, остановил и перемотал кассету, включил воспроизведение и прибавил громкость. Устроившись в кресле за столом, он закурил сигарету и приступил к прослушиванию, время от времени приглушая или увеличивая звук. Некоторые места он прослушал несколько раз. Наконец, когда глуховатый голос Бонда произнес “Значит, шлюха?” и наступила длительная пауза, прерываемая лишь посторонними шумами ресторанного зала, Энрико Коломбо выключил магнитофон и замер, уставившись на него. Так он сидел целую минуту. Лицо его не выражало ничего, кроме сосредоточенности на своих мыслях. Затем он оторвал взгляд от магнитофона и негромко сказал вслух:

— Сукин сын.

Он опять посмотрел на стоявший перед ним “Грюндиг”, еще раз, но уже с чувством, произнес “сукин сын”, вышел из кабинета и вернулся за свой столик.

Сев, Энрико Коломбо что-то быстро сказал блондинке. Та кивнула и перевела взгляд на Бонда, который вместе с Кристатосом как раз вставал из-за стола. Низким рассерженным голосом она сказала Коломбо:

— Вы — отвратительный человек. Все меня предупреждали об этом и были правы. Вы что, считаете себя вправе делать мне свои гадкие предложения только потому, что я согласилась поужинать в этом вашем паршивом ресторанчике?!

Она говорила все громче и громче. Резко схватив свою сумочку, она встала из-за стола и оказалась как раз на пути Бонда к выходу из зала.

Лицо Энрико Коломбо потемнело от гнева. Теперь он тоже был на ногах.

— Ты, продажная австрийская дрянь!

— Не смей оскорблять мою страну, жаба итальянская! Она схватила со стола бокал с недопитым вином и выплеснула остатки прямо в лицо своему кавалеру. Когда он бросился на нее, ей ничего не стоило сделать несколько шагов назад и уткнуться в Бонда, стоявшего в проходе и терпеливо ожидавшего возможности пройти мимо них.

Энрико Коломбо, тяжело дыша, вытирал салфеткой лицо. Дрожащим от злости голосом он бросил:

— Не смей больше показываться в этом ресторане. Он плюнул ей под ноги, повернулся и скрылся за дверью своего кабинета.

К их столику уже спешил метрдотель. Все посетители перестали есть и с интересом наблюдали за разыгравшейся сценкой. Бонд взял женщину под руку.

— Могу я помочь вам поймать такси? Она вырвала руку и все еще разгневанным тоном заявила:

— Все вы, мужчины, одинаковые свиньи!

Но тут же спохватилась и, сбавив тон, добавила:

— Вы очень любезны.

Нахмурившись, она быстро пошла к выходу. Мужчины — за ней.

Зал вновь наполнился гулом голосов и позвякиванием ножей и вилок. Посетителям теперь было о чем поговорить. Метрдотель, сохраняя внешнюю невозмутимость, открыл им дверь и сказал, обращаясь к Бонду:

— Примите мои извинения, мсье. Ваша помощь оказалась весьма кстати.

Мимо проезжало такси. Метрдотель сделал водителю знак остановиться, подошел к машине и открыл заднюю дверцу.

Блондинка села в машину. Бонд решительно последовал за ней и, закрывая дверцу, сказал Кристатосу:

— Я вам позвоню завтра утром, идет? Не дожидаясь ответа, он захлопнул дверцу и обратился к женщине, забившейся в дальний уголок заднего сиденья:

— Куда ему ехать?

— Отель “Амбассадори”.

Какое-то время они ехали молча. Потом Бонд спросил:

— Не желаете ли сначала заехать куда-нибудь?

— Нет, спасибо. — Казалось, она колеблется. — Вы очень любезны, но сегодня вечером я чувствую себя очень усталой.

— Значит, в другой раз.

— Возможно. Но завтра я уезжаю в Венецию. — Удивительное совпадение. Я тоже туда еду. Так, может быть, завтра вечером вместе поужинаем в Венеции? Женщина улыбнулась.

— Я всегда думала, что англичанам полагается быть скромными. Вы ведь англичанин, да? Как вас зовут? Чем вы занимаетесь?

— Да, я англичанин. Меня зовут Бонд, Джеймс Бонд. А занимаюсь я сочинительством, пишу приключенческие романы. Сейчас я как раз пишу роман о торговле наркотиками. Дело происходит в Риме и в Венеции. Но беда в том, что я мало знаю об этом бизнесе. Вот и катаюсь, собирая разные истории на эту тему. Вы, кстати, ничем мне здесь не поможете?

— Так вот почему вы ужинали с этим, с Кристатосом. Я его знаю. У него плохая репутация. Нет, никаких таких историй мне неизвестно. Я знаю только то, что знают и все остальные.

Бонд принялся с энтузиазмом развивать беседу:

— Но это как раз то, что мне и нужно! Говоря об “историях”, я имел в виду разные великосветские слухи и сплетни, которые, впрочем, зачастую оказываются недалеки от действительности. Такие вот вещи для писателя равноценны бриллиантам.

Она рассмеялась.

— Вы, правда, их имеете в виду? Ну, бриллианты?.. Бонд сказал:

— В общем-то, конечно, одним сочинительством на них не заработать. Но я уже продал идею романа для использования в киносценарии. И если мне удастся наполнить канву правдоподобным содержанием, то, может быть, они купят и весь сценарий.

Он положил свою руку на ее руки, лежавшие на коленях, и она не убрала их.

— Итак, бриллианты. Вернее, бриллиантовая брошь от Ван Клифа. Договорились?

Вот теперь она убрала руки.

Они были уже у “Амбассадори”. Она взяла в руки сумочку, лежавшую до этого на сиденье рядом с ней, повернулась и посмотрела на Бонда. Швейцар открыл дверцу такси, и в озарившем салон свете уличных фонарей ее глаза засверкали, как звезды. Она с серьезным выражением лица изучала Бонда. Наконец сказала:

— Все мужчины — свиньи, но одни ведут себя менее свински, чем другие. Так и быть. Я встречусь с вами, но не за ужином. Место, которое я назову, довольно пустынное. Каждый день после обеда я хожу купаться в Лидо. Но не на модный пляж, а дальше — пляж Альберони, где английский поэт Байрон некогда любил кататься верхом. Это самая оконечность полуострова. Туда ходит пароходик. Вот послезавтра, в три часа дня, вы меня там и найдете. У песчаных дюн. В песок будет воткнут бледно-желтый зонт, — Блондинка улыбнулась. — Постучите и спросите фрейлейн Лизль Баум.

Она вышла из машины. Бонд последовал за ней. Она протянула ему руку.

— Спасибо, что пришли мне на помощь. До свидания.

— Значит, в три часа. Я буду там. До свидания. Девушка повернулась и начала подниматься по ведущим к входу в отель ступеням. Бонд проводил ее задумчивым взглядом, вернулся в такси и велел водителю ехать в отель “Национале”. Бонд сидел, глядя в окно на проносившиеся мимо неоновые вывески. Что-то все стало идти очень быстро, даже такси. Но как раз такси было пока единственным фактором, который Бонд мог контролировать. Он наклонился к водителю и попросил ехать помедленнее.

Лучший способ добраться из Рима до Венеции — взять билет на “Лагуна-экспресс”, поезд, ежедневно отправляющийся в Венецию в полдень. Бонд почти все утро провел на телефоне, ведя трудные переговоры со своей лондонской штаб-квартирой. Естественно, благодаря стараниям “Секции-1” подслушать эти разговоры было невозможно. Но вот на поезд Бонд еле-еле успел. “Лагуна”, конечно, вещь хорошая, но снаружи она выглядит гораздо более роскошной, чем является на самом деле. Сиденья в вагонах рассчитаны на тщедушных итальянцев, а официанты вагона-ресторана подвержены той же профессиональной болезни, что и их коллеги во всем мире: презрительное отношение ко всем путешественникам, а к иностранцам — в особенности. Бонду досталось место в проходе последнего вагона, и если бы за окнами мелькали даже райские кущи, он не обратил бы на них никакого внимания. Бонд пытался читать прыгающую в руках книгу, пролил кьянти на скатерть, без конца менял положение затекших ног и почем зря поносил про себя итальянские государственные железные дороги.

Но вот наконец поезд миновал Местре и вышел на идеально прямой отрезок пути, шедший по акведуку восемнадцатого века до Венеции. Потом открылся никогда не оставляющий человека равнодушным вид прекрасного города, и поезд стал спускаться вдоль Большого канала прямо в кроваво-красный закат. И наконец, как показалось Бонду, верх блаженства — лучший двухместный номер на втором этаже гостиницы “Гритти Палас”.

В тот же вечер, соря тысячелитровыми банкнотами в барах “Гарри”, “У Флориана” и “Квадри”, самом шикарном из трех, Бонд изо всех сил создавал о себе то впечатление, которое, для интересующихся, должен был оставлять преуспевающий литератор, которым он представился блондинке. Затем пребывая во временном состоянии эйфории, которое охватывает всех в первый вечер в Венеции вне зависимости от целей пребывания, Джеймс Бонд вернулся в гостиницу и проспал восемь часов кряду.

Закладка:

В девять часов за Бондом пришел тот же матрос, провел его по коротенькому коридору в небольшой уютный салон и оставил в одиночестве. В центре салона стояли стол и два кресла, а рядом — никелированный сервировочный столик с едой и напитками. Бонд подергал ручку двери, находившейся на другой стороне салона, и без удивления обнаружил, что она заперта. Тогда он открыл один из иллюминаторов и выглянул наружу. Единственное, что можно было определить в сумерках, так это то, что плыл он на бывшем рыболовном судне водоизмещением примерно двести тонн. Работал, похоже, один дизельный двигатель, и корабль шел под парусом, делая от шести до семи узлов. Далеко на горизонте виднелась россыпь огней. Видимо, они плыли вдоль берега.

Послышался звук открываемой двери, и Бонд быстро отошел от иллюминатора. В салоне появился Коломбо. Одет он был в майку с короткими рукавами, летние брюки и сандалии. Глаза выдавали его настороженность. Он опустился в одно кресло и указал Бонду на другое.

— Садитесь, друг мой. Нам предстоит всласть поесть, попить и, главное, побеседовать. Пора нам перестать вести себя подобно малым детям и немного повзрослеть. Согласны? Что будете пить — джин, виски, шампанское? А вот колбаса, лучше которой нет в Болонье. Маслины с моих собственных плантаций. Хлеб, масло, проволоке — то есть плавленый сыр — и свежие фиги. Крестьянская еда, конечно, но очень вкусная. Приступайте. Вся эта беготня не могла не дать разгуляться вашему аппетиту, не так ли?

Он заразительно рассмеялся. Бонд налил себе виски с содовой и сел. Сделав глоток, он сказал:

— Зачем вам надо было весь этот огород городить? Можно ведь было просто встретиться, без всей этой суеты. А так вы рискуете оказаться в очень трудном положении. О чем-то подобном я даже предупреждал своего шефа: то, как ваша девица подцепила меня в ресторане, — это, ей-Богу, детские игры. Я сказал ему, что сам полезу в ловушку, чтобы разобраться что к чему. И если к вечеру завтрашнего дня я из нее не выберусь, вам предстоит иметь дело с Интерполом и всей полицией Италии.

Коломбо выглядел удивленным. Он сказал:

— Если вы, как утверждаете, были готовы сами лезть в ловушку, то зачем же вы пытались скрыться от моих людей сегодня? Я послал их, чтобы они доставили вас на корабль, и все тогда было бы гораздо проще. А так я потерял одного из своих людей, а вам чуть не проломили череп. Не понимаю — зачем вы пошли на это?

— Не понравилась мне эта ваша троица. Людей, способных убивать, я отличу за версту. Вот я и подумал, что вы готовы совершить какую-нибудь глупость. Надо было вам все делать через девушку. Посылать кого-то еще, право, не стоило.

Коломбо покачал головой.

— Лизль хотела побольше о вас разузнать. И ничего больше. Теперь она будет на меня злиться не меньше вас. Жизнь — штука сложная. Я предпочитаю быть со всеми в хороших отношениях, а получилось так, что за один день вместо друзей заполучил двух врагов. Это плохо.

Видно было, что ему искренне жаль себя. Он отрезал толстый кружок колбасы и принялся за еду, запивая шампанским. Прожевав, он опять укоризненно покачал головой и произнес:

— У меня всегда так: когда я волнуюсь, мне надо поесть. Но то, что я ем, когда волнуюсь, трудно переваривается. А вы меня разволновали, сказав, что мы могли просто встретиться и поговорить без всей этой суеты. — Он беспомощно развел руками. — Разве я мог об этом знать заранее? Теперь же вы этим косвенно обвиняете меня в гибели Марио. Но я ведь не просил его бежать наперерез через это чертово поле для гольфа!

Коломбо стукнул кулаком по столу и сердито закричал:

— Я не согласен! Это не моя вина, а ваша! И только ваша. Вы согласились убить меня. А как же должен человек организовывать встречу со своим убийцей, а? Ну-ка, объясните мне.

Коломбо схватил булку, нервно отломил большой кусок и запихнул себе в рот. Глаза его горели гневом.

— О чем это вы, черт побери?

Коломбо швырнул недоеденную булку на стол, поднялся, не спуская с Бонда глаз, подошел к шкафчику, открыл его и достал предмет, в котором Бонд узнал портативный магнитофон. Не сводя с Бонда осуждающего взгляда, он поставил магнитофон на стол, сел и включил воспроизведение.

При первых же звуках записи Бонд взял свой бокал с виски и с задумчивым видом стал его изучать. Голос из магнитофона сказал: “Втогое условие. Вы никому не говогите, откуда у вас мои инфогмации. Таже если вас бутут бить”. Голос продолжал: “Тгетье условие. Во главе этого аппагатуса есть очень плохой человек. Он толжен быть destrutto, убит”. Бонд ждал, когда сквозь ресторанный шум прорежется его собственный голос. Помнится, пауза, когда он обдумывал последнее условие, была довольно длинной.

Что же он тогда сказал? Тут же магнитофон напомнил ему это: “Обещать я вам ничего не могу, это вам должно быть понятно. Единственное, что я могу сказать с уверенностью, так это то, что, если этот человек попытается уничтожить меня, я уничтожу его”.

Коломбо выключил магнитофон. Бонд выпил свое виски, поставил бокал на стол и приготовился ответить. Взглянув на Коломбо, он сказал:

— Это еще не делает меня убийцей. Коломбо посмотрел на него с сожалением.

— Для меня — делает. Особенно, когда я слышу такое от англичанина. Я работал на вас во время войны. В Сопротивлении. Имею медаль. — Он полез в карман и вытащил оттуда серебряную медаль на красно-бело-синей ленте. — Видите?

Бонд выдержал пристальный взгляд Коломбо. Не отвел глаз. Он сказал:

— А как насчет всего остального, о чем говорилось в ресторане? Вы уже давно работаете не на англичан, а против них. Причем за деньги.

Коломбо вздохнул. Он постучал пальцем по магнитофону и бесстрастно произнес:

— Я слышал все. И это все — ложь. Он снова стукнул кулаком по столу, да так, что бокалы подпрыгнули, и яростно прокричал:

— Это — ложь! Ложь! Каждое слово — ложь! Он резко поднялся из-за стола, оттолкнув кресло. Оно упало, и ему пришлось наклониться, чтобы поднять его. Коломбо взял бутылку с виски, обошел стол и наполнил бокал Бонда. Потом вернулся на свое место и поставил перед собой бутылку шампанского. Теперь его лицо было сосредоточенным и серьезным. Он тихо сказал:

— Не все, однако, здесь ложь. Есть в том, что сказал вам этот ублюдок, доля правды. Поэтому я и решил не спорить с вами. Вы бы мне не поверили и натравили бы на меня полицию. Это принесло бы мне и моим товарищам много неприятностей. Даже если бы вы или кто-то другой решили, что убивать меня не стоит, все равно все кончилось бы громким скандалом и крахом. Чтобы избежать этого, я решил показать вам, как все обстоит на самом деле. Ведь для этого вас и направили в Италию, не так ли? Через несколько часов, завтра на рассвете, ваше задание будет выполнено. — Коломбо щелкнул пальцами. — Раз! — и все. Вот так.

— Так что же в истории Кристатоса правда? — спросил Бонд.

Коломбо, раздумывая, отвечать или нет, долго смотрел на Бонда. Потом решился:

— Друг мой. Я — контрабандист. Это — правда. Наверное, я самый удачливый контрабандист на всем Средиземном море. Половина из продающихся в Италии американских сигарет доставляется из Танжера мной. Золото? Я — единственный его поставщик на черном валютном рынке. Бриллианты? В Бейруте у меня сидит человек с контактами в Сьерра-Леоне и Южной Африке. Раньше, когда не хватало лекарств, я занимался пенициллином: подкупал медперсонал в американских госпиталях. И многое, многое другое. Даже доставка в публичные дома Неаполя смазливых девиц из Сирии и Персии. Я помогал вывозить из страны бежавших из тюрем заключенных. Но, — кулак Коломбо вновь обрушился на несчастный стол, — наркотиками — героином, опиумом, коноплей — нет! Никогда! Никогда к этому не прикасался. Это — зло. Это — грех. — Коломбо торжественно поднял правую руку. — Друг мой! Клянусь в этом именем моей матери!

Отдельные кусочки мозаики стали складываться в единое целое, и Бонд был уже готов поверить Коломбо. Он даже испытывал какую-то приязнь к этому жизнерадостному пирату, которого Кристатосу чуть было не удалось подставить под удар. Бонд спросил:

— Почему же Кристатос указал именно на вас? Что он от этого выиграет?

Коломбо покачал головой и сказал:

— Друг мой, Кристатос — это Кристатос. Он ведет такую двойную игру, какую трудно себе представить. Чтобы сохранить покровительство и американской разведки, и ваших специалистов по наркотикам, ему приходится время от времени подбрасывать им очередную жертву, какую-нибудь мелкую рыбешку. Но сейчас проблема слишком сложна, и мелочью ему не отделаться. Речь идет об огромных партиях, и жертва требуется на этот раз большая. Вот Кристатос или его наниматели и выбрали меня. Ведь действительно, если бы вы не пожалели денег на подкуп информаторов и как следует копнули, то узнали бы многое о моих операциях. Но каждый след, ведущий ко мне, на самом деле уводил бы вас все дальше от истины. И в конечном итоге — я далек от того, чтобы недооценивать вашу Службу, — я бы сел в тюрьму. Но тот хитрый лис, на которого вы охотитесь, только смеялся бы над вами, слыша, как звуки охоты удаляются от него все дальше и дальше.

Закладка:

— Почему Кристатос хочет, чтобы вас убили?

— Я слишком много знаю, друг мой, — хитро прищурился Коломбо. — Мы, контрабандисты, иногда волей-неволей наступаем на мозоль своим коллегам. Совсем недавно я на этом корабле вел настоящий морской бой с небольшим албанским военным катером. Нам повезло: удачный выстрел — и их баки с горючим взорвались. В живых от экипажа остался только один человек, и его убедили говорить. Я очень много чего полезного узнал, но сделал глупую ошибку — высадил его на берег под Тираной. То есть вместо того, чтобы обойти минное поле, как дурак решил пойти через него напрямик. Ну и поплатился. С этого момента ваш любимый Кристатос сел мне на хвост. К счастью, — Коломбо кровожадно усмехнулся, — мне известно то, о чем этот подонок и не подозревает. Вот с этим “тем” мы и повстречаемся завтра на рассвете, в маленьком порту Санта-Мария, к северу от Анконы. А там, — Коломбо злобно рассмеялся, — мы увидим то, что увидим.

Бонд спросил:

— И сколько же вы за все это хотите? Вы ведь сказали, что завтра утром мое задание будет выполнено. Так сколько же это будет стоить?

Коломбо покачал головой и сказал равнодушно

— Ничего. Просто складывается все так, что здесь наши интересы совпадают. Но единственное, в чем я хотел бы заручиться вашим честным словом, так это в том, что все сказанное здесь сегодня не будет знать никто, кроме вас, меня и, если это совершенно неизбежно, вашего шефа в Лондоне. В Италии это не должно стать известным. Договорились?

— Да. Я согласен.

Коломбо встал, подошел к шкафчику, достал пистолет Бонда и отдал его владельцу.

— В таком случае, друг мой, — сказал он, — лучше иметь эту вещицу под рукой, так как она может вам пригодиться. А сейчас лучше всего как следует выспаться. В пять утра подадут ром и кофе.

Коломбо протянул Бонду руку, и тот пожал ее, внезапно ощутив, что они стали друзьями. Бонд попрощался с чувством некоторой неловкости и отправился к себе в каюту.

Экипаж “Коломбины” состоял из двенадцати молодых отчаянных парней. В этот ранний час они тихо переговаривались между собой, получая в салоне из рук самого Коломбо чашки с ромом и кофе. Корабль шел без огней, если не считать одного тусклого аварийного фонаря. Бонд даже улыбнулся про себя по поводу этой сцены из “Острова сокровищ”, где царила атмосфера таинственности и романтики. Коломбо подходил к каждому матросу и проверял оружие. Все были вооружены “люгерами” и складными ножами. Пистолеты — за поясом, ножи — в карманах брюк. Коломбо проверял оружие очень придирчиво, кого-то хвалил, кого-то ругал. Бонду вдруг подумалось, что Коломбо живет жутко интересной жизнью, полной приключений, риска и опасностей. Конечно, это была жизнь преступника, постоянная борьба с валютным законодательством, монополией государства на табак, таможней, полицией, но витавший сейчас в воздухе юношеский романтический флер каким-то образом превращал цвет преступлений Коломбо из черного в белый. Ну по крайней мере в серый.

Коломбо посмотрел на часы, отдал приказ всем занять свои места и погасил аварийный фонарь. Вместе с Бондом он поднялся на капитанский мостик. Бонд увидел, что корабль был уже совсем рядом с казавшимся при свете едва зарождающегося утра черным скалистым берегом, вдоль которого он шел на самых малых оборотах. Коломбо сказал:

— Там, впереди, за этим утесом — бухта. В ней, у пирса, должен стоять корабль вроде нашего, и с него должны выгружать и перевозить на склад совершенно безобидные с виду рулоны типографской бумаги. Нас там никто не ожидает увидеть, поэтому у входа в бухту мы прибавим ход, подойдем вплотную к этому кораблю и высадимся на него. Они будут сопротивляться, естественно, и придется разбить пару-тройку голов. Надеюсь, что обойдется без стрельбы. Во всяком случае мы стрелять не будем, если они не начнут первыми. Это — албанский корабль, а экипаж — отпетые албанские головорезы. Так что, если все-таки начнется стрельба, вы должны стрелять вместе с нами. Эти люди — враги и вашей страны, и моей. И здесь уж убьют не убьют — зависит от вас. Согласны?

— Согласен.

В ту же секунду раздался звон машинного телеграфа, и палуба под ногами начала ощутимо вибрировать. На скорости в десять узлов их корабль обогнул утес и вошел в бухту.

Все было так, как сказал Коломбо. У каменного пирса был пришвартован небольшой парусный корабль. С кормы на берег были перекинуты доски, которые вели в тускло освещенный, грязный, старый кирпичный склад. На палубе лежали рулоны бумаги, которые по доскам скатывали с корабля, и они сами по инерции катились прямо в открытые двери склада. На корабле и на берегу Бонд насчитал двадцать человек. Только внезапность нападения могла уравнять шансы. Корабль Коломбо был уже всего метрах в пятидесяти от борта парусника, когда его заметили. Кто-то побежал в сторону склада. Одновременно с этим Коломбо отдал короткий приказ. Двигатели на мгновение замерли и тут же дали задний ход. На мостике вспыхнул мощный прожектор, ярко осветивший всю картину происходящего, а “Коломбина” тем временем подошла к борту албанского судна. При первом же ударе борта о борт на палубу парусника полетели абордажные крюки, и матросы во главе с Коломбо бросились на вражеский корабль.

У Бонда были свои планы. Оказавшись на палубе чужого корабля, он пересек ее, спрыгнул с трехметровой высоты на пирс, приземлившись мягко, как кошка, и замер, рассчитывая следующий шаг. На палубе уже началась стрельба, одним из первых выстрелов прожектор был выведен из строя, и теперь все происходило в сумраке наступающего утра.

В двух шагах от Бонда с палубы рухнуло тело одного из албанцев и распласталось на пирсе. В ту же минуту из черного зева складского помещения заговорил короткими профессиональными очередями ручной пулемет. Укрываясь в тени борта албанского корабля, Бонд бросился к складу. Пулеметчик заметил это движение и перенес огонь в его сторону. Пули завизжали вокруг Бонда и, клацнув о металлическую обшивку борта, рикошетом ушли в сторону. Бонд метнулся к штабелям досок и бросился на землю. Пулеметная очередь впилась в доски над его головой. Бонд ползком стал пробираться между штабелями. Теперь, когда он продвинулся вперед насколько это было возможно под укрытием досок, ему надо было делать рывок вправо или влево. Послышались звуки рвущихся веревок где-то над ним: видимо, один из людей Коломбо перерезал тросы, удерживавшие бумажные рулоны на палубе, и теперь они один за другим покатились по доскам в сторону склада. У Бонда появился шанс. Он кинулся влево. Если пулеметчик и ждал его появления, то скорее всего — справа. Так и оказалось. Пулеметчик притаился у стены склада, и пока дуло пулемета перемещалось, Бонд успел выстрелить дважды. Палец убитого конвульсивно нажал на гашетку, и пулемет несколько раз плюнул огнем, прежде чем освободился от обмякшей руки, и с легким звоном упал на камни.

Бонд побежал к складу, но зацепился обо что-то и растянулся во весь рост в луже какой-то черной вязкой жидкости. Чертыхнувшись, он вскочил и спрятался за одним из рулонов, остановив свой бег у стены склада. Рядом лежал еще один рулон, вспоротый пулеметной очередью. Из него и сочилась эта черная жидкость, запах которой Бонд однажды слышал в Мексике. Это был запах опиума-сырца.

В нескольких сантиметрах от его головы в стену склада ударила пуля. Бонд вытер вымазанные в опиуме руки полами пиджака и метнулся к двери. Удивительно, но в него никто не выстрелил изнутри, даже когда его силуэт стал четко виден на фоне неба. Внутри было тихо и прохладно. Освещение было выключено, но на улице уже посветлело, и Бонд увидел ровные ряды рулонов типографской бумаги между которыми тянулся проход к другой двери в задней стене. Казалось, склад только и ждал, чтобы кто-нибудь зашел в него. Однако интуиция Бонда говорила о смертельной опасности. Он попятился к выходу и столкнулся лицом к лицу с Коломбо. Стрельба постепенно затихала. Бонд резко бросил:

— Стойте здесь, у двери. Не входите сами и своих никого не пускайте. Я посмотрю, что делается с другой стороны.

Не ожидая ответа, он обогнул угол склада, пробежал метров двадцать вдоль стены и, приблизившись к углу, остановился. Бонд быстро заглянул за угол и тут же отпрянул. Перед задней дверью, прильнув одним глазом к потайному отверстию, стоял человек. В руках у него было какое-то устройство, провода от которого исчезали под дверью. Рядом, тихо урча мотором, стояла черная открытая “ланча-грантурисмо”, повернутая в сторону уходящей от пирса наезженной дороги.

Этим человеком был Кристатос.

Бонд встал на колено и, держа пистолет обеими руками, быстро высунулся из-за угла и выстрелил Кристатосу в ногу. Он промахнулся. Когда фонтанчик пыли взметнулся в сантиметре от цели, раздался взрыв, и его волна швырнула Бонда на землю.

Бонд тут же вскочил на ноги и увидел, как склад начал оседать и рушиться, как колода карт, принимая удивительные очертания. Кристатос был уже в машине и успел отъехать метров на пятнадцать. Из-под задних колес взвивались столбы пыли. Бонд принял классическую позу стрелка — руки вытянуты вперед, ноги слегка согнуты в коленях — и тщательно прицелился. Его “вальтер” выстрелил три раза. Одновременно с последним выстрелом, с пятидесяти метров, фигура вцепившегося в руль человека дернулась, руки взлетели вверх, голова упала на руль. Правая рука так и осталась в воздухе, как будто мертвец показывал, что готовится сделать поворот направо. Бонд пустился бежать по дороге ожидая, что машина остановится. Но глубокие колеи на дороге не выпускали колеса из своих объятий, а правая нога убитого продолжала давить на акселератор. И “ланча”, визжа мотором на так и не переключенной третьей скорости, неслась вперед. Бонд остановился и стал ждать, что же произойдет. Взметая пыль, машина катилась по дороге, пересекая выжженную равнину. Бонд ждал, что она вот-вот свернет с дороги, но этого не произошло, и “ланча” так и скрылась из глаз в дрожащем воздухе утра, предвещавшего прекрасный солнечный день.

Закладка:

Этим человеком был Кристатос.

Бонд встал на колено и, держа пистолет обеими руками, быстро высунулся из-за угла и выстрелил Кристатосу в ногу. Он промахнулся. Когда фонтанчик пыли взметнулся в сантиметре от цели, раздался взрыв, и его волна швырнула Бонда на землю.

Бонд тут же вскочил на ноги и увидел, как склад начал оседать и рушиться, как колода карт, принимая удивительные очертания. Кристатос был уже в машине и успел отъехать метров на пятнадцать. Из-под задних колес взвивались столбы пыли. Бонд принял классическую позу стрелка — руки вытянуты вперед, ноги слегка согнуты в коленях — и тщательно прицелился. Его “вальтер” выстрелил три раза. Одновременно с последним выстрелом, с пятидесяти метров, фигура вцепившегося в руль человека дернулась, руки взлетели вверх, голова упала на руль. Правая рука так и осталась в воздухе, как будто мертвец показывал, что готовится сделать поворот направо. Бонд пустился бежать по дороге ожидая, что машина остановится. Но глубокие колеи на дороге не выпускали колеса из своих объятий, а правая нога убитого продолжала давить на акселератор. И “ланча”, визжа мотором на так и не переключенной третьей скорости, неслась вперед. Бонд остановился и стал ждать, что же произойдет. Взметая пыль, машина катилась по дороге, пересекая выжженную равнину. Бонд ждал, что она вот-вот свернет с дороги, но этого не произошло, и “ланча” так и скрылась из глаз в дрожащем воздухе утра, предвещавшего прекрасный солнечный день.

Бонд поставил пистолет на предохранитель и засунул его за пояс брюк. Повернувшись, он увидел направляющегося к нему Коломбо. На губах толстяка сияла довольная улыбка. Он подошел к Бонду и, к ужасу последнего, заключил его в объятия и расцеловал в обе щеки.

— Что вы делаете, Коломбо? Ну не надо же, — простонал Бонд.

Коломбо оглушительно захохотал.

— А-а! Тихоня англичанин боится выдать свои чувства! Зато я, — он стукнул себя кулаком в грудь, — Энрико Коломбо, люблю вас от всего сердца и не стесняюсь громко заявить об этом. Если бы вы не убрали этого пулеметчика, не бывать бы нам всем в живых. А так я потерял всего двоих. Правда, все остальные ранены. Но у албанцев-то на ногах осталось всего шестеро, да и те спрятались где-то в деревне, откуда их выкурит полиция. К тому же вы и этого ублюдка Кристатоса спровадили прямо в ад со всеми удобствами. Именно такого конца он и заслужил! Интересно, как там все обернется, когда его гоночная колымага выедет на главную дорогу? Он, кажется, показывает, что повернет направо? А это значит — прямо на автостраду!

Коломбо по-дружески похлопал Бонда по плечу.

— Однако, друг мой, нам пора уходить. Кингстоны на албанском судне уже открыты, и скоро оно будет лежать на дне морском. Телефонов в этом забытом Богом месте нет, и мы легко оторвемся от полиции. К тому же им придется изрядно помучиться, прежде чем они выбьют что-то у местных рыбаков. Я с ними уже побеседовал: здесь никто не жалует албанцев. Но нам пора сматываться. И ветер сейчас попутный, и докторов, которым бы я доверял, нигде поблизости нет.

Языки пламени уже лизали искореженный склад, над которым поднимались густые облака сладковатого дыма.

Бонд и Коломбо вышли на пирс и через палубу начинавшего тонуть парусника перебрались на борт “Коломбины”, где Бонда ожидали новые объятия и дружеские похлопывания и тычки. Корабль тут же снялся с якоря и пошел к выходу из бухты. На берегу, у вытащенных на берег лодок, стояло несколько местных рыбаков. Выглядели они угрюмо, но когда Коломбо помахал им рукой и прокричал что-то по-итальянски, они дружно подняли руки в ответном приветствии, а один из них крикнул что-то, что заставило весь экипаж рассмеяться. Коломбо перевел Бонду:

— Они говорят, что наша драка оказалась гораздо интереснее, чем та, что они недавно видели в кино, в Анконе, и просят приезжать почаще.

Неожиданно Бонд почувствовал навалившуюся усталость. Напряжение спало, и он ощутил себя грязным и небритым, пропахшим опиумом и потом. Он спустился вниз, одолжил у одного из матросов бритву и чистую рубашку, пошел к себе в каюту и постарался, насколько это было возможно, привести себя в порядок. Когда он вытащил из-за пояса пистолет и бросил его на кушетку, из дула пахнуло кордитом. Запах напомнил о только что пережитом страхе, лихорадке боя, смерти. Бонд открыл иллюминатор. Снаружи весело плясали волны, а удаляющийся берег, казавшийся еще так недавно черным и таинственным, теперь выглядел зеленым и очень красивым. В каюту из камбуза проник изумительный запах жарящегося бекона и свежего хлеба. Бонд захлопнул иллюминатор, оделся и отправился в салон.

Там, за завтраком, состоявшим из яичницы и кофе с ромом, Коломбо, похрустывая поджаренным хлебом, расставил все точки над “i”.

— Итак, друг мой, мы уничтожили годовой запас опиума-сырца, который должен был отправиться отсюда в химические лаборатории Кристатоса в Неаполе. Это правда, что у меня у самого есть подобные цеха в Милане. Но они используются для производства простых лекарств. Аспирина, например. Что же касается всей остальной рассказанной вам Кристатосом истории, то замените в ней Коломбо именем Кристатоса, к все встанет на свои места. Именно он занимался превращением опиума в героин и нанимал курьеров, переправлявших его в Лондон. Кристатосу и его людям, наверное, пришлось бы выложить за эти рулоны этак миллион фунтов стерлингов. Но знаете что, мои дорогой Джеймс? Они не потратили на это ни единого цента. Почему? Да потому, что это был подарок от русских! Подарок в виде бомбы, которая должна была взорваться в центре Англии. Они могут поставлять практически неограниченное количество этого сырца со своих плантаций на Кавказе, а Албания — очень подходящий перевалочный пункт. Но сами сбросить эту бомбу русские не могут. Вот Кристатос и создал для этого свою организацию. Именно он, по указке своих хозяев из Москвы, бросал бомбы. Между нами, сегодня за полчаса мы уничтожили всю их организацию. Теперь вы можете вернуться домой и с чистой совестью доложить своему начальству в Англии, что поставки наркотиков прекратятся. Вы можете также сказать им чистую правду, а именно, что не Италия изготовляла это страшное оружие, а наши давние друзья — русские. Не сомневаюсь, что разработкой всего плана занимался какой-нибудь отдел психологической войны в их развед-органах. Точно, конечно, я вам назвать его не могу. Но, может быть, они, мой дорогой Джеймс, пошлют вас в Москву разузнать все получше? Если это будет так, то я надеюсь, что и там вы встретите какую-нибудь очаровательную девушку, подобную вашей подруге фрейлейн Лизль Баум, которая выведет вас на дорогу, ведущую к истине.

— Что вы имеете в виду — “вашей подруги”? Ведь она ваша подруга.

Коломбо покачал головой.

— Мой дорогой Джеймс. У меня много подруг. Вам предстоит провести в Италии еще несколько дней: надо написать отчет и, может быть, проверить кое-что из того, о чем я вам поведал. Да и с американскими коллегами вам надо будет побеседовать о реальностях жизни. Но в промежутках между этими ответственными делами вам понадобится сопровождающий, который сможет показать вам все красоты моей любимой родины. В нецивилизованных странах существует обычай предлагать в таких случаях услуги одной из своих жен человеку, которого ты любишь и которому хочешь оказать любезность. Я тоже не шибко цивилизован. У меня нет нескольких жен, но есть много таких подруг, как Лизль Баум. Ей в этом отношении не надо давать никаких инструкций. И у меня есть все основания полагать, что она с нетерпением ожидает вашего возвращения сегодня вечером.

Коломбо полез в карман брюк, достал оттуда что-то и со звоном положил на стол, накрыв рукой.

— Вот доказательство.

Коломбо положил руку к сердцу и со всей серьезностью посмотрел Бонду в глаза.

— Я даю вам это от всего моего сердца. И от ее сердца тоже.

Бонд посмотрел на стол. “Что-то” оказалось ключом, прикрепленным к тяжелому металлическому брелоку с надписью: “Отель “Альберго Даниели”. Комната 68”.

Раритет Гильдебранда

(The Hildebrand rarity)

В поперечнике скат-хвостокол достигал шести футов, а от тупого клина его рыла до конца смертоносного хвоста было футов десять. Темно-серый цвет чудовища имел тот лиловатый оттенок, который в подводном мире предостерегает об опасности. Время от времени скат снимался со дна и переплывал на небольшое расстояние, напоминая огромное темное полотенце, колышущееся над бледно-золотистым песком.

Прижав руки к бедрам и неспешно перебирая ластами, Джеймс Бонд следовал за черной тенью через широкую окаймленную пальмами лагуну, выбирая удобный момент для выстрела. За исключением крупных мурен и всех скарпеновых, Бонд редко убивал рыб, разве что себе на обед. Но сейчас он решил застрелить ската, ибо тот выглядел омерзительным воплощением зла.

Было десять часов утра. Белл-Анс — гладкая, как зеркало, лагуна на южной оконечности Маэ, самого большого из Сейшельских островов — блестела под апрельским солнцем. Северо-западный пассат исчерпал свою силу месяцем раньше, и только в конце мая юго-восточный муссон принесет сюда прохладу. А теперь воздух сочился влагой, термометр показывал в тени восемьдесят (1). Вода в закрытой лагуне была еще теплее, в ней даже рыбы казались вялыми. Зеленая рыба-попугай фунтов на десять, обгрызавшая водоросли с коралловой глыбы, прервала свое занятие лишь затем, чтобы лениво перекатить глаза на проплывшего сверху Бонда, и вернулась к трапезе. Выводок толстеньких серых бычков, озабоченно куда-то спешащих, учтиво распался надвое, пропуская тень человека, а затем вновь сомкнулся, продолжая свой путь. Секстет маленьких кальмаров, обычно пугливых как птицы, даже не озаботился поменять цвет при его появлении.

Закладка:

Было десять часов утра. Белл-Анс — гладкая, как зеркало, лагуна на южной оконечности Маэ, самого большого из Сейшельских островов — блестела под апрельским солнцем. Северо-западный пассат исчерпал свою силу месяцем раньше, и только в конце мая юго-восточный муссон принесет сюда прохладу. А теперь воздух сочился влагой, термометр показывал в тени восемьдесят (1). Вода в закрытой лагуне была еще теплее, в ней даже рыбы казались вялыми. Зеленая рыба-попугай фунтов на десять, обгрызавшая водоросли с коралловой глыбы, прервала свое занятие лишь затем, чтобы лениво перекатить глаза на проплывшего сверху Бонда, и вернулась к трапезе. Выводок толстеньких серых бычков, озабоченно куда-то спешащих, учтиво распался надвое, пропуская тень человека, а затем вновь сомкнулся, продолжая свой путь. Секстет маленьких кальмаров, обычно пугливых как птицы, даже не озаботился поменять цвет при его появлении.

Бонд вяло шевелил ластами, держась от ската на расстоянии видимости. Скоро хвостокол устанет и, убедившись, что большая рыба, преследующая его поверху, не собирается атаковать, ляжет на плоский участок дна, изменит окраску на маскировочную, бледно-серую, почти прозрачную, и мягкими волнообразными движениями каймы своих крыльев зароется в песок.

Приближался риф. Теперь на дне стали чаще встречаться торчащие из песка обнажения кораллов и лужайки морской травы. Впечатление было такое, будто по равнине подъезжаешь к большому городу. Всеми цветами радуги поблескивали снующие кругом коралловые рыбы. В тени расщелин пламенели гигантские асцидии — анемоны Индийского океана. Колония колючих морских ежей выпустила в воду облако сепий, словно кто-то разбил о скалу чернильницу. Похожие на маленьких дракончиков, из щелей тянулись и рыскали брилиантово-голубые и ярко желтые усы лангустов. То тут, то там на фоне изумрудного ковра водорослей проглядывали крапчато-пестрые раковины леопардовых каури, величиной с теннисный мяч, а один раз Бонд заметил великолепный веер арфы Венеры. Впрочем, все эти чудеса уже порядком надоели ему, а риф интересовал лишь как прикрытие, позволявшее незаметно определить ската и, отрезав его от моря, гнать к берегу. Маневр удался, и вскоре загорелая живая торпеда следом за черной тенью пересекала голубое зеркало лагуны в обратном направлении. Недалеко от берега на глубине футов двенадцати скат лег на дно, наверное, в сотый раз. Бонд тоже остановился, едва двигая ластами. Он осторожно поднял голову и вылил воду из маски. Когда он опять посмотрел вниз, скат пропал.

У Бонда было подводное ружье «чемпион» с двойными резиновыми тяжами и хорошо заточенным трезубцем на конце гарпуна — оружие ближнего боя, но самое надежное для охоты в коралловых рифах. Бонд снял предохранитель и медленно двинулся вперед, плавно перебирая ластами. Он внимательно осмотрелся вокруг, стараясь как можно дальше заглянуть в туманный голубой сумрак огромного подводного холла лагуны. Джеймс Бонд пристально вглядывался в каждую подозрительную тень: ему вовсе не хотелось иметь свидетелем убийства акулу или крупную барракуду. Иногда раненые рыбы кричат, но даже если они умирают молча, бьющаяся в конвульсиях жертва и запах ее крови привлекает морских гиен. Однако в поле зрения не было ни одного живого существа, песчаный горизонт таял в дымке серо— голубых кулис, напоминая пустые подмостки перед началом действия. Теперь Бонд увидел расплывчатый контур на дне. Он подплыл и завис над ним, наблюдая едва заметное движение: два крохотных фонтанчика песка танцевали над похожими на ноздри брызгальцами ската. Позади фонтанчиков виднелась небольшая припухлость — тело твари. Вот она мишень на дюйм позади дышащих песчаных воронок. Бонд прикинул, достанет ли его хвост ската, плавно опустил ружье вертикально вниз и нажал курок.

Песок взорвался под ним, и на короткое страшное мгновенье Джеймс Бонд ослеп. Но тут же линь гарпуна натянулся, и он увидел под собой всплывающего ската, конвульсивно хлещущего вокруг себя хвостом. В основании хвоста ощетинились зазубренные ядовитые шипы. Считается, что от такого шипа погиб Улисс, но по свидетельству Плиния скат мог расщепить им ствол дерева. В индийском океане, где морские твари особенно ядовиты, единственная царапина шипом означала бы неминуемую смерть. Внимательно следя за тем, чтобы линь был постоянно натянут, Бонд с трудом справлялся с бешено сопротивляющейся рыбиной. Он старался держаться сбоку от ската, чтобы тог не обрубил капроновый шнур взмахом хвоста. Раньше на Индийском океане из таких хвостов делали бичи для надсмотрщиков рабов. Теперь их запретили, но во многих семьях на Сейшельских островах хвост ската передавали из поколения в поколение и по старинке наказывали им неверных жен. Если шел слух, что кто-то из женщин познакомился с la crapule (2) (местное название хвостокола), это означало, что распутница по меньшей мере неделю не встанет из постели.

Сопротивление раненого ската ослабло, и Бонд, заплыв спереди, потащил его за собой к берегу. На мелководье рыба совсем прекратила биться. Бонд выволок ее на пляж, по-прежнему стараясь держаться на расстояние. Его опасения вскоре подтвердились: внезапно, при каком-то движении Бонда, а может просто надеясь застигнуть врага врасплох, скат резко дернулся и легко взметнулся в воздух. Бонд отпрыгнул в сторону. Рыбина тяжело шлепнулась на песок, подставив солнцу белое брюхо и судорожно зевая огромным серпом своей пасти.

Бонд стоял и смотрел на ската, не зная, что делать дальше. Коротенький толстый человек в рубашке и брюках хаки вышел из-под пальм и направился к Бонду по пляжу, усеянному прибойным мусором и морским виноградом — высохшими под солнцем гроздями яиц каракатиц. Еще издали он закричал звонким голосом:

— "Старик и море"! Кто кого поймал? Бонд обернулся.

— Вы, наверное, единственный человек на острове, кто не носит мачете. Фидель, будьте славным парнем и позовите кого-нибудь из ваших людей. Эта тварь никак не подохнет и, кажется, не собирается отдавать мой гарпун.

Фидель Барбе, младшим из многочисленных Барбе, владевших на Сейшельских островах почти всем, подошел и стал рядом, рассматривая ската.

— Неплохой экземпляр. Вам повезло, что попали как раз туда, куда следует, иначе он бы отбуксировал вас за риф, и в конце концов вам бы пришлось бросить ружье. Они дьявольски живучи. Но хватит об этом. Я приехал за вами. В порте Виктории появилась одна любопытная штука. За вашим ружьем я пришлю кого-нибудь из моих людей. Возьмете хвост?

Бонд улыбнулся.

— Я не женат. Как насчет raie au beurre noir (3) вечером?

— Не сегодня, мой друг. Пойдем, где вы разделись?

Когда они выехали на прибрежное шоссе, Фидель поинтересовался:

— Когда-нибудь слышали об американце по имени Милтон Крест? Кажется, он владеет сетью отелей и еще основал некий Фонд Креста, точно не знаю. Но одно я вам скажу наверняка. У него самая лучшая яхта на Индийском океане. Встала на рейд вчера. Называется «Уэйв-крест». Около двухсот тонн. Сто футов длиной. Словом, все при ней, начиная от красотки-жены и кончая большим транзисторным проигрывателем на гидроподвесе, чтобы игла не ерзала при волнении. Вся от борта до борта выстелена коврами в дюйм толщиной. Кругом кондиционеры. С этой стороны от Африки только на ней можно найти сухие сигареты. А такого шампанского, как мы распивали после завтрака, я не пробовал с тех пор, когда последний раз был в Париже.

Фидель Барбе залился довольным смехом.

— Мой друг, заверяю вас, это просто обалденная посудина, и хотя сам мистер Крест, похоже, везунчик из породы хамов, нам-то, черт побери, что за дело?

— Как сказать. Но по правде говоря, я не пойму, какое отношение все это имеет к вам или ко мне.

— Самое непосредственное, мой друг. Мы с вами отправляемся в круиз вместе с мистером Крестом... и миссис Крест, прекрасной миссис Крест. Я согласился провести яхту к острову Шагрен, помните, я вам о нем рассказывал? Это чертовски далеко отсюда, еж за Африканскими островами. Нашей семье от Шагрена нет никакого проку, разве что птичьи яйца там собирать. Остров лишь на три фута выше уровня моря. Уже лет пять, как я не заглядывал в это богом забытое место. Но мистер Крест желает попасть на Шагрен. Он собирает образцы морской фауны, якобы для своего Фонда. А там оказывается есть какая-то паскудная рыбешка, которая, как полагают, больше нигде не водится. По крайней мере, как сказал мистер Крест, единственный в мире экземпляр этой рыбы пойман именно на этом острове.

— Звучит довольно забавно. Но при чем здесь я?

— Вы ведь скучаете и у вас в запасе еще целая неделя до отплытия? Так вот, я сказал, что вы — здешний подводный ас и сразу же отловите ему рыбу, если она вообще там есть, и, что в любом случае я не тронусь с места без вас. Мистер Крест согласился. Вот такие дела. Я знал, что вы убиваете время где-то на пляже, поэтому сел в машину и ехал вдоль берега до тех пор, пока один из рыбаков не сказал мне, что какой-то сумасшедший белый человек пытается закончить жизнь самоубийством в Белл-Анс. Я сразу понял, что это вы.

Закладка:

— Устроим праздник, Лиз. У нас был ужасный, ужасный день, но мы сбили последнюю мишень и теперь можем послать к чертям собачьим проклятые Сейшелы и вернуться к цивилизации. Как ты посмотришь, если мы возьмем на борт черепаху и этого дурацкого попугая и отправимся прямиком в Момбасу? Оттуда долетим до Найроби, пересядем в большой самолет, и дальше — в Рим, Венецию, в Париж, куда пожелаешь. Ну что скажешь, сокровище? — Он захватил в жменю ее щеки и подбородок и чмокнул в бледные выпятившиеся губы. Бонд взглянул ей в глаза, но они были плотно зажмурены. Крест отпустил жену. Она помассировала лицо. На щеках по-прежнему выделялись белые следы его пальцев.

— Фу ты, Милт, — слабо усмехнулась она. — Ты чуть не раздавил меня. Ты все время забываешь о своей силе. Давай отпразднуем. Мне кажется, мы прекрасно проведем время. А твоя идея насчет Парижа просто грандиозна. Поедем туда, ладно? Что мне заказать к обеду?

— Проклятье, икру, конечно, — мистер Крест развел руки. — Откупорим одну из тех двухфунтовых банок от Гаммахера-Шлеммера — зернистая икра номер десятый. Ну все остальное к ней. А пить будем розовое шампанское. — Он повернулся к Бонду. — Вас устраивает такое меню, приятель?

— Звучит аппетитно, — Бонд решил поменять тему. — Куда вы дели свой трофей?

— Плавает в формалине. Вместе с остальной гадостью, что мы набрали здесь, рыбами, ракушками. Не беспокойтесь, в моем домашнем морге полный порядок. Меня специально обучили хранить образцы. Когда вернёмся в цивилизованный мир, я пошлю эту проклятую рыбу авиапочтой. Но прежде организую пресс-конференцию. Мне необходим большой шум в газетах по возвращении в Штаты. Я уже дал радиограммы в Смитсоновский институт и всем телеграфным агентствам. Газетные вырезки помогут моим счетоводам прищемлять хвост этим подонкам из фискального департамента.

За обедом мистер Крест сильно напился. Впрочем, внешне это почти не проявилось. Круглая массивная голова поворачивалась медленнее. Прикуривал гасшую сигару он чуть дольше обычного и смахнул со стола один стакан. Вкрадчивый богартовский голос стал еще мягче и размеренней. Выдавало его лишь то, что он говорил. Слишком близко к поверхности у этого человека лежала жестокость, патологическая страсть причинить боль. Этим вечером его первой жертвой стал Джеймс Бонд. После обеда Милтон Крест по-дружески растолковал ему, почему Европа, и в первую очередь Англия и Франция утратили влияние. Сегодня в мире, по мнению мистера Креста, есть только три державы: Америка, Россия и Китай. Только они разыгрывают покер, у остальных нет ни фишек, ни денег, чтобы вступить в игру. Он, конечно, допускает, что какая-нибудь маленькая страна, в прошлом относившаяся к высшей лиге, может одолжить мелочь, чтобы поставить свою карту во взрослой игре. Но всем понятно, что это простая вежливость, так в клубе разрешают мной раз поставить на кон разорившемуся прихлебателю. Нет, в Англии приятные люди, неплохая охота и можно поглазеть на старые развалины, королеву и тому подобное. Франция? Единственное стоящее, что там есть, это хорошая кухня и доступные женщины. Италия? Солнце, спагетти, в целом же не страна, а большой санаторий. Германия? Здесь, пожалуй, еще можно встретить настоящих мужчин, но две подряд проигранные войны выпустили из них последний дух. С оставшейся частью мира мистер Крест расправился несколькими короткими замечаниями в том же духе, а затем поинтересовался мнением Бонда.

Джеймс Бонд смертельно устал от него. Он сказал, что точка зрения мистера Креста кажется ему чересчур упрощенной и даже, он бы сказал, наивной. Далее Бонд заметил, что доводы мистера Креста напомнили ему одну довольно остроумную байку об американцах.

— Хотите послушать ее? — спросил он.

— Разумеется.

— Все потому, что Америка от детства сразу перешла к старости, миновав стадию половой зрелости.

Мистер Крест задумчиво посмотрел на Бонда. Наконец он произнес:

— Что я могу сказать, Джим? Довольно тонко подмечено. — Прикрыв глаза веками и подняв подбородок, он повернулся к жене. — Кажется, ты согласна с Джимом, а, сокровище? Я припоминаю, как ты однажды сказала, что в американцах есть что-то от детей. Помнишь?

— О, Милт, — глаза Лиз Крест стали страдальческими. Казалось она прочла свой приговор. — Как ты можешь говорить так? Ты же знаешь, что я, не подумав, сказала один раз о комиксах в газетах. Конечно же, я не согласна с Джеймсом. Во всяком случае он только пошутил. Это ведь шутка, правда, Джеймс?

— Конечно, — ответил Бонд. — Я пошутил, точно также, как пошутил мистер Крест, сказав, что Англии нечем гордиться, кроме руин и королевы.

Милтон Крест по-прежнему, не отрываясь, смотрел на жену. Он проворковал свистящим голосом:

— Чушь, мое сокровище. Почему ты так нервничаешь? Конечно, я пошутил. Он сделал паузу. — Но я запомню это, сокровище, я обещаю тебе помнить это долго.

По оценке Бонда мистер Крест уже влил в себя около бутылки спиртного, преимущественно виски. Он решил, что если американец в ближайшее время не свалится сам, придется помочь ему. Дать в челюсть, один раз, но крепко. Теперь Фидель Барбе получал свою порцию.

— Когда я впервые увидел твои острова на карте, Фидо, то решил, что ее просто засидели мухи. — Мистер Крест хихикнул. — Даже попробовал сколупнуть мушиное дерьмо ногтем. Потом я немного почитал о них и убедился, что мое первое впечатление было верным. Они ни на что не годятся, признайся, Фидо. Удивляюсь, как умный парень, вроде тебя, может жить здесь. Разве это жизнь попрошайничать на пляже. Правда, я слышал, что кто-то из вашей семейки настрогал больше сотни ублюдков. Может поэтому тебе нравится здесь, а, шалун? — Крест понимающе осклабился.

Фидель Барбе ответил спокойным голосом:

— Это мой дядя Гасток. Его в нашей семье осуждают. Он сильно подорвал наше семейное состояние.

— Как, как, семейное состояние? — Милтон Крест подмигнул Бонду. — Из чего же оно состоит? Из ракушек каури?

— Не только из них. — Столь беспардонная манера американца была Фиделю Барбе в новинку. Он смутился. — Мы неплохо заработали на черепаховой кости и перламутре лет сто назад, когда они были в цене. Но главным нашим бизнесом всегда была копра.

— Ага, а на плантациях вкалывали ваши семейные бастарды. Кстати, неплохая идея. Надо будет и мне завести нечто подобное в моем семейном кругу. — Он взглянул на жену. Уголки его резиновых губ опустились еще ниже. Но прежде, чем он успел произнести очередную грубость, Бонд, отбросив стул, резко встал и вышел из салона на корму, плотно задвинув за собой дверь.

Спустя минут десять он услышал сзади крадущиеся шаги. Бонд обернулся.

Со шлюпочной палубы по трапу спускалась Лиз Крест. Она подошла к нему и произнесла вымученным голосом:

— Я сказала, что иду спать, но по пути решила зайти сюда и спросить, может вам что-нибудь нужно. Боюсь, я не слишком гостеприимная хозяйка. Вам удобно спать здесь?

— Да, я всегда предпочитаю свежий воздух. А кроме того, мне нравится смотреть на звезды. Никогда раньше не видел столько звезд.

Она живо откликнулась, словно обрадовавшись его словам:

— А я больше всех люблю пояс Ориона и Южный Крест. Знаете, в детстве звезды казались мне настоящими дырочками в небе. Я думала, что весь мир накрыт большим черным покрывалом, за которым вселенная наполнена ярким светом. А звезды — это обычные дырочки в покрывале, пропускающие лучики света. У детей всегда бывают ужасно глупые мысли. — Она подняла на Бонда глаза, и он увидел в них затаенную тревогу: она боялась получить в ответ грубость.

Он сказал:

— Наверное, вы были правы. Нельзя же верить всему, что говорят ученые. Они всегда стремятся сделать этот мир скучным. Где вы провели детство?

— В Рингвуде на юге Гэмпшира. Там прекрасные места для детей, очень красивые. Как бы я хотела когда-нибудь вернуться туда хоть ненадолго.

— Ну, с тех пор утекло много воды. Скорее всего, вам покажется там скучно, — рассудительно заметил Бонд. Она протянула руку и тронула его за рукав.

— Пожалуйста, не говорите так. Вы не понимаете... — В ее тихом голосе послышалось отчаяние. — Я больше не могу, я хочу жить, как все остальные люди — обычные люди. Я имею в виду... — Она нервно рассмеялась. — Вы не поверите, как я мечтаю поговорить, просто поговорить с кем-нибудь похожим на вас. Даже этого я лишена... — Она внезапно схватила его за руку и сильно сжала ее. — Простите меня. Мне захотелось пожать вам руку. А сейчас я иду спать.

Сзади послышался вкрадчивый голос. Он был нетвердым, но тщательно выговаривал каждое слово, отделяя его от следующего.

— Ну, ну. Как вам это понравится? Поцелуи и объятия с моим водолазом.

В проеме двери салона, вцепившись за притолоку, стоял мистер Крест. На фоне света черный силуэт с широко расставленными ногами и поднятыми руками сильно смахивал на бабуина. Из-за его спины тянуло холодом. Мистер Крест шагнул вперед и мягко задвинул за собой дверь.

Закладка:

Джеймс Бонд тоже сделал шаг навстречу, прикидывая расстояние до солнечного сплетения американца. Расслабив мышцы, он сказал:

— Не торопитесь с выводами, мистер Крест. И попридержите свой язык. Вам очень повезло, что сегодня вечером вы еще не получили трепку. Так что не испытывайте судьбу. Вы пьяны. Идите проспитесь.

— Ого! Вы только послушайте этого наглого юношу. — Мистер Крест повернул мертвенное в лунном свете лицо к жене. По-габсбургски презрительно оттопырив нижнюю губу, он вытащил из кармана серебряный свисток и покрутил им на цепочке. — Этот парень совершенно не оценивает ситуацию, не так ли, сокровище? Ты ему, наверное, еще не успела сообщить, что я держу тех ландскнехтов на баке не для мебели? — Он повернулся к Бонду. — Сынок, еще шаг, и я дуну вот сюда, один раз. И знаешь, что будет? Будет «раз-два взяли» мистера проклятого Бонда и... — Он махнул рукой в сторону моря. — Человек за бортом! Ужасное происшествие. Мы возвращаемся и начинаем искать, и ведь находим тебя, парень. Совершенно случайно находим и проезжаем прямо по твоей башке двойными винтами. Заверяю тебя в этом. Какое несчастье приключилось с этим приятным парнем Джимом, мы все его так любили! — Мистер Крест покачнулся. — Ты все понял, Джим? Окей, значит мы снова друзья и пойдем баиньки. — Открыв дверь салона, он снова повис одной рукой на притолоке, а другую протянул к жене и медленно согнул указательный палец.

— Иди сюда, сокровище. Время спать.

— Да, Милт. — Широко раскрытые испуганные глаза покосились на Бонда. Спокойной ночи, Джеймс. — Не дожидаясь ответа, она нырнула под рукой мужа и почти бегом ринулась через салон.

Мистер Крест поднял руку.

— Не принимай близко к сердцу, приятель. Не обижайся на меня, ладно? Бонд молчал. Он пристально смотрел мистеру Кресту в глаза. Тот неуверенно рассмеялся и пробормотал: — Ну, тогда окей. — Отступив, он задвинул за собой дверь. Через окно Бонд видел, как американец, покачиваясь, двигается по салону, выключая свет. Затем в глубине темного коридора мелькнул проблеск из двери капитанской каюты и тут же погас.

Джеймс Бонд пожал плечами. Боже, что за человек! Он облокотился на борт и стал смотреть на звезды над фосфорисцирующей кильватерной струёй.

Через полчаса, когда Бонд, приняв душ в ванной на баке, готовил себе постель из ворсистых диванных подушек, тишину тропической ночи разорвал короткий пронзительный крик. Кричала Лиз. Бонд опрометью пронесся через салон и по темному коридору. Лишь дотронувшись рукой до двери капитанской каюты, он пришел в себя. Из-за двери доносились всхлипывания девушки и перекрывающее их невнятное журчание голоса мистера Креста. Бонд убрал руку с щеколды. Проклятье! Ему-то что за дело? Если жена терпит издевательства мужа и не разводится, какой прок ему разыгрывать из себя сэра Галахада (9)? Бонд медленно побрел назад по коридору. Когда он шел через салон, его нагнал второй крик, на этот раз не такой отчаянный. Бонд, не останавливаясь, вышел на корму, разделся, и лег в свою постель. Он постарался сосредоточиться на мягком урчании дизелей. Почему у нее так мало силы воли? Или дело в ином? Может, женщины готовы терпеть от мужчин все, кроме равнодушия? Его мозг отказался развивать дальше эту мысль, погружаясь все глубже и глубже в сон. Часом позже, когда Бонду уже начало что-то сниться, со шлюпочной палубы раздался храп мистера Креста. На вторую ночь после выхода из Порта Виктории он тоже среди ночи пришел спать из своей каюты в гамак, специально для него подвешенный между катером и спасательной шлюпкой. Но тогда он слал тихо. Теперь же мистер Крест зычно храпел со свистом и всхлипами, время от времени оглушительно всхрюкивая.

Это было, черт подери, уже слишком. Бонд взглянул на часы. Половина второго. Если он не перестанет храпеть в течение 10 минут, придется заявиться к Фиделю в каюту и лечь там на пол, даже если бы это грозило к утру насморком.

Бонд наблюдал, как светящаяся минутная стрелка медленно крадется по циферблату. Все! Он поднялся и стал собирать вещи, когда с верхней палубы донесся тяжелый шлепок. Следом послышались какое-то шарканье, отвратительное бульканье и хрип. Наверное, мистер Крест вывалился из гамака и сейчас травит на палубе. Бонд раздраженно бросил шорты и рубашку, подошел к трапу и неохотно полез на верх. Когда его глаза были на уровне шлюпочной палубы, хрип прекратился. Он сменился другим звуком — зловещим! Частой барабанной дробью пяток о палубу. Бонд слишком хорошо знал, что это означает. Он прыжком залетел на верхнюю палубу и бегом бросился к телу, распластавшемуся навзничь под ярким лунным светом. Он остановился и медленно опустился на колени, объятый ужасом. Лицо мертвеца было чудовищным. Но самое страшное то, что торчало из его зияющего рта, не было языком. Это был хвост рыбы. Черно-розовый хвост. Изо рта Милтона Креста торчал раритет Гильдебранда!

Мистер Крест был мертв, и умер он жуткой смертью. Когда рыбу впихнули ему в рот, он проснулся и отчаянно пытался сначала выплюнуть, а затем вытащить ее. Но не смог — колючки спинного и анального плавников влились изнутри в щеки. Некоторые из них прошли насквозь и сейчас торчали наружу на испещренном капельками крови лице мертвеца. Джеймса Бонда передернуло. Смерть наступила примерно через минуту. Но что это была за минута для Милтона Креста!

Бонд поднялся на ноги. Он подошел к стеллажу со стеклянными банками для хранения проб и заглянул под защитный брезент. Пластмассовая крышка крайней банки лежала рядом с ней на палубе. Он поднял крышку, тщательно протер ее парусиной и, взяв кончиками ногтей, положил сверху на горло банки.

Затем Бонд вернулся назад и стал над трупом. Кто из них сделал это? То, что орудием убийства был выбран драгоценный трофей мистера Креста, говорило о нечеловеческой озлобленности против него. Это указывало на женщину. У нее-то причин для убийства было в избытке. Но и Фидель Барбе, с его креольской кровью, был способен на особо жестокое насилие, а кроме того ему был присущ черный юмор. «Je lui au foutu son sacre poisson dans la quelle (10).» Бонд слышал от Барбе нечто подобное. Если после того, как он покинул салон, мистер Крест продолжал дразнить сейшельца, особенно, если издевался над его семьей, Фидель Барбе, конечно, не полез бы в драку и не схватился за нож, но он запомнил бы все и, выждав момент, наверняка расквитался бы с обидчиком.

Бонд огляделся вокруг. Храп жертвы мог послужить сигналом для любого из них. С обеих сторон шлюпочной палубы на мостик поднимались трапы. Но рулевой сейчас был в рубке и за шумом из машинного отделения не мог ничего слышать. Вытащить маленькую рыбку из формалиновой купели и сунуть ее в открытый рот спящего было секундным делом. Бонд пожал плечами. Кто бы это ни сделал, он не подумал о последствиях — неизбежном расследовании и, возможно, последующем суде, на котором, кстати, и он, Джеймс Бонд, будет фигурировать в качестве подозреваемого. Убийца был явно не в себе, иначе бы он позаботился уничтожить следы.

Бонд заглянул вниз. Там вдоль всего борта яхты тянулась узенькая, фута три шириной, полоска главной палубы. С внешней стороны ее огораживали лееры высотой два фута. Если бы гамак, скажем оборвался, мог бы мистер Крест, упав покатиться под катером, перевалиться через край верхней палубы и, не задев борта, упасть в море? При сильном шторме мог, но при мертвом штиле, как сейчас, едва ли. Тем не менее, именно это решил инсценировать Джеймс Бонд.

Он энергично приступил к делу. Взяв столовый нож в салоне, Бонд надрезал одну из растяжек гамака, разорвал ее и тщательно разлохматил концы. Гамак вполне правдоподобно обвис одной стороной на палубу. Затем Бонд влажной тряпкой вытер с палубы кровь и дорожку формалиновых капель от хранилища проб. Далее предстояло самое трудное — избавиться от трупа. Джеймс Бонд аккуратно подтащил его к самому краю шлюпочной палубы, спустился на главную палубу и на всякий случай привязал себя к борту. Подняв руки он потянул на себя мистера Креста. Мертвец обрушился на него тяжким объятием. Бонд пошатнулся и, присев, перебросил его за борт. В последний раз промелькнуло перед ним омерзительная раздутая личина, обдало тошнотворным запахом перегара, и с тяжелым всплеском мистер Милтон Крест исчез в буране кильватерной струи. Бонд прижался спиной к переборке рядом с дверью салона, готовый в любой момент проскользнуть в свою постель и притвориться спящим, если вахтенный наведается на корму выяснить, что здесь происходит. Но с бака не доносилось ни звука, лишь приглушенно рокотали дизели.

Джеймс Бонд перевел дыхание. По-настоящему дотошным должен быть коронер, чтобы вынести иной приговор, нежели «смерть в результате несчастного случая». Бонд вернулся на шлюпочную палубу, все проверил еще раз, выбросил за борт тряпку и нож и, спустившись к себе на корму, лег в постель. Было пятнадцать минут третьего. Через десять минут Бонд спал.

Закладка:

Увеличив скорость до двенадцати узлов, они подошли к мысу Норт-пойнт в шесть часов вечера следующего дня. Сзади над аквамарином океана пылали багровые и золотые полосы заката. Двое мужчин и женщина, между ними, стояли на корме. Облокотившись на борт, они смотрели, как мимо проплывают зеленые склоны Маэ, отражающиеся в перламутровом зеркале моря. На Лиз Крест было легкое белое льняное платье с черным пояском и черно-белая косынка на шее.

Траурные цвета хорошо гармонировали с ее золотистой кожей. Все трое чувствовали себя неловко и принужденно, ибо каждый, скрывая тайну, делал вид, что ему ничего неизвестно.

Утром они, словно для конспирации, долго спали. Джеймса Бонда разбудило солнце лишь в десять часов. Он принял душ на баке, поболтал немного с рулевым на мостике, а затем спустился в каюту Фиделя Барбе. Тот еще спал. Открыв глаза, Фидель пожаловался на похмелье и обеспокоено спросил, чем кончился вчерашний обед. Не нагрубил ли он мистеру Кресту? Он абсолютно ничего не помнит, кроме того, что, кажется, рассердил чем-то мистера Креста.

— Помнит, Джеймс, что я вам сказал о нем в самом начале. Выскочка из хамской породы. Теперь-то вы со мной согласны? В один прекрасный день кто-нибудь заткнет ему навсегда грязную пасть.

Неубедительная улика. Бонд приготовил себе завтрак и ел на камбузе, когда сюда вошла Лиз Крест. Она была одета в бледно-голубое чесучевое кимоно до колен. Под глазами у нее темнели круги. Свой завтрак она съела стоя. Однако выглядела она совершенно спокойной и вела себя непринужденно. Тоном заговорщицы она прошептала:

— Я должна извиниться за вчерашний вечер. Я тоже слегка перебрала. И очень прошу вас простить Милта. Он такого вам наговорил. Это бывает с ним только, когда он выпьет лишнего и с ним не соглашаются. Но на следующее утро он всегда раскаивается. Вот увидите.

До одиннадцати часов никто из них не выказал ничего подозрительного, и Бонд решил нарушить идиллию. Он тяжело посмотрел на Лиз Крест, которая, лежа на животе на палубе, читала журнал, и спросил:

— Между прочим, где ваш муж? Все еще спит?

Она нахмурилась.

— Наверное. Ночью он ушел спать в свой гамак на верхней палубе. Я даже не помню когда. Я приняла таблетку снотворного и отключилась.

Фидель Барбе, забрасывая наживку на тунца, сказал, не оборачиваясь:

— Наверное, он на мостике.

Бонд заметил:

— Но если он до сих пор спит наверху, то сгорит ко всем чертям.

Миссис Крест воскликнула:

— Ой, бедный Милт. Я и не подумала об этом. Пойду гляну. — Она пошла вверх по трапу. Когда ее голова поднялась над шлюпочной палубой, она остановилась и взволнованно бросилась вниз:

— Джеймс, его здесь нет, а гамак оборвался.

Бонд равнодушно произнес:

— Вероятно, Фидель прав. Пойду посмотрю бак.

Он поднялся на мостик. Здесь были Фриц, помощник и моторист.

Бонд спросил:

— Кто-нибудь видел мистера Креста?

Фриц озадаченно ответил:

— Нет, сэр, а в чем дело? Что стряслось?

Бонд изобразил на своем лице беспокойство.

— И на корме его нет. А ну-ка, живо! Обыщите все кругом. Он спал на верхней палубе. Там тоже его нет, а гамак порван. Вчера вечером он быль сильно утомлен. Быстрее! Одна нога здесь, другая там.

Когда случившееся уже не вызывало сомнений, миссис Крест разразилась короткой, но вполне правдоподобной истерикой. Бонд увел ее в каюту.

— Успокойтесь, Лиз, — сказал он. — Побудьте здесь и никуда не выходите. Я все сделаю. Мы дадим радиограмму в Порт-Викторию. Фрицу я сказал форсировать двигатели, но боюсь, что возвращаться искать — безнадежное дело. С восхода прошло уже шесть часов, и за это время он не мог выпасть за борт незамеченным. Скорее всего, это произошло ночью. Мне жаль, но продержаться шесть часов в здешних водах невозможно.

Она с ужасом смотрела на него широко открытыми глазами.

— Вы имеете в виду... Вы думаете, что акулы?..

Бонд кивнул.

— О, бедный Милт! Мой дорогой Милт! Но почему все так получилось...

Джеймс Бонд вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Яхта обогнула мыс Кэннон-пойнт и сбросила скорость. Держась на расстоянии от отмелей рифа, она скользила к месту якорной стоянки по широкой бухте, лимонно— бронзовой в последних лучах заката. Городок у подножья гор уже скрылся в густой фиолетовой тени и мерцал россыпью желтых огоньков. Бонд наблюдал, как от набережной отвалил таможенный катер и направился им навстречу. Провинциальное общество, должно быть, уже гудело он новости, которая, разумеется, моментально просочилась с радиостанции в Сейшельский Клуб, а оттуда, через шоферов и прислугу, в город. Лиз Крест повернулась к нему.

— Я начинаю беспокоиться. Вы мне поможете справиться с этими ужасными формальностям" и всем остальным?

— Конечно.

Фидель Барбе сказал:

— Да не волнуйтесь вы так. Все эти люди мои друзья. Главный судья — мой дядя. Мы должны будем дать показания. Наверное, завтра начнется предварительное следствие. А послезавтра вы сможете уехать.

— Вы правда так считаете? — На переносице у нее выступила испарина. Беда в том, что я не знаю, куда мне податься и что делать дальше. Я бы хотела... — Она запнулась и, подняв глаза на Бонда, сказала: — Я бы очень просила Вас, Джеймс, проводить меня до Момбаси. Кстати, на яхте вы будете там на сутки раньше, чем на этом вашем пароходе «Кам...», как его?

— "Камлала", — Бонд закурил сигарету, чтобы скрыть растерянность. Провести с ней четверо суток на роскошной яхте!.. Но рыбий хвост, торчащий изо рта мертвеца. Хотя, конечно, это не она, а Фидель, который заранее рассчитал, что его многочисленные дядюшки и кузены на Маэ в любом случае замнут дело. Ах, если бы один из них проговорился. Бонд с готовностью ответил:

— Спасибо за предложение, Лиз. Конечно же, я с удовольствием провожу вас.

Фидель Барбе хихикнул.

— Браво, мой друг. И я припадаю к вашим стопам, но по другому поводу. Надо решить, что будем делать с этой чертовой рыбой. Не забывайте, что теперь вы оба — хранители научного «Кохинура» (11). Смитсоновцы забросают Вас телеграммами. Вы же знаете американцев. Они будут трясти из вас душу, пока не вытрясут раритет.

Бонд, прищурившись, смотрел на вдову мистера Креста. Слова Барбе, разумеется, уличали ее. Теперь надо подыскать предлог и отказаться от совместного путешествия. Что-то не нравился ему способ Элизабет Крест сводить счеты...

Но чистые голубые глаза ответили ему открытым доверчивым взглядом, миссис Крест повернулась к Фиделю Барбе и сказала очаровательным голосом:

— О, это не составит проблем. Я решила подарить раритет Гильдебранда Британскому Музею.

Джеймс Бонд заметил, что теперь капельки пота выступили у нее на висках. Но, в конце концов, вечер был ужасно душным...

Гул моторов затих, и в тиши бухты загрохотала якорная цепь.

1) — По Фаренгейту, или 26,7°С

2) — Негодяй(фр.).

3) — Скат во фритюре (фр.).

4) — Один из руководителей британской секретной службы, и непосредственный начальник Джеймса Бонда. М — не инициал, а псевдоним.

5) — Архиепископ Макариос III, будущий президент Кипра, в 1956-67 гг. был в ссылке на Сейшельских островах.

6) — Известный американский театральный киноактер, отличавшийся мягким вкрадчивым голосом.

7) — Презрительная кличка англичан (ам.).

8) — Стелющиеся, перевитые клоками лианы (фр.).

9) — Один из рыцарей Круглого Стола, образец благородства.

10) — «Обещаю заткнуть ему пасть этой проклятой рыбой» (фр.).

11) — «Кохинур» — «Горе света» — бриллиант (108 каратов) с самой древней историей. Известен с 1304 г. С 1849 — в короне королевы — матери (Великобритания).