Тьма

Глава 1

Периодически я помню… Своё имя… Маму… Причину, по которой я оказался здесь… Иногда память, как бодрящий ледяной бриз, приводит меня в сознание, и я действительно начинаю понимать, кто я и что со мной происходит. Сейчас я диктую текст новенькой медсестре. Она кропотливо вырисовывает буквы в блокноте, осторожно поглядывает на меня во время долгих пауз, в надежде, что завсегдатай пациент не отбросил коньки в её смену, переспрашивает по поводу конкретных слов и словосочетаний, ведь я так часто ошибаюсь, пытаясь вытянуть из себя разумные мысли…

Я не могу быть уверен наверняка, что написанное кто-то впоследствии прочитает, ведь я в принципе не уверен в реальности происходящего. Мой мир уже давно не насыщен красками, а мой разум словно пытается искоренить остатки сознания – мелкие крупицы моего собственного «я». И знаете… у него почти получилось.

С самого детства я серьезно болен. Врачи что тогда, что сейчас не знают, как именовать мой недуг. В науке попросту нет названия такой болезни или, вернее сказать, состояния, в котором я нахожусь. Нашим узким кругом тех, кому предположительно не плевать, мы называем это оторванностью от реальности. Проще говоря, всё в моей голове настолько перепутано во временных и пространственных рамках, что я не могу с точностью сказать, что реально, а что нет, что уже произошло, что только должно произойти или что и вовсе является фантазией. До определённого момента это проявлялось неприхотливо и ненавязчиво, как будто накапливая силу для основательного толчка. В школе я забывал слова, недавно выученные формулы и буквы, иногда путался в выражениях, краснея перед одноклассниками, а потом и дворовыми друзьями, которые, почуяв неладное, вмиг разбежались. В раннем детстве никто это всерьёз не воспринимал – на такое у нас же не принято обращать внимание! Недуг, он и есть недуг, незачем его лишний раз тревожить. Только маме было дело до того, что со мной происходит. Только она пыталась обо мне заботиться…

Но когда рамки реальности стали расходиться в гораздо больших масштабах, её опеки перестало хватать на то, чтобы я и дальше создавал впечатление пусть и немного странного и с виду глуповатого, но всё же обычного подростка. Когда я забыл дорогу домой, будучи в восьмом классе, когда не мог доесть завтрак, так как на время перестал воспринимать еду пищей, когда я впервые основательно потерял связь с реальностью и оказался на крыше высотки рядом со школой… Наверное, уже тогда я понимал, что меня ждёт, наверное, я уже тогда хотел со всем этим покончить…

Поначалу было много обследований у разных врачей. Большая часть из них открещивалась от такого нестандартного случая, кто-то же, напротив, с энтузиазмом отзывался на призывы о помощи. Но толку не привносили ни те, ни другие. Мой недуг не с чем было сравнить – и это играло решающую роль. Никто не мог по взмаху волшебной палочки воссоединить моё заведомо расщеплённое сознание. Им это было не под силу. Зато они могли рекомендовать мне больше времени проводить во сне. Каждый, кто меня изучал, утверждал, что хороший здоровый сон лечит даже самых матёрых больных. Вот только для меня сон совсем не был лекарством – он был, скорее, ещё одной плоскостью, в которой я жил, и с которой я путал настоящую действительность, ещё одним раздражителем, что только укоренял внутрь меня понимание того, что с каждым днём всё становится только хуже. Или же не днём?

Секунды, минуты, дни и месяцы для меня перестали играть какую-либо роль, когда по прошествии нескольких дней в этой больнице я случайно выяснил, что лежу здесь уже три года. Вряд ли моё состояние после этой новости можно было бы назвать шоком, потому как к тому времени я уже забыл, что такое шок, а неожиданности для меня перестали существовать. Наверное, втайне от самого себя я понимал, что для меня время с завидным постоянством меняет свою структуру, преобразуется в длинную, чуть ли бесконечную, бурную и одновременно спокойную речку, в которой секунда может показаться веком либо же час – мигом. Что мне предстоит от раза к разу преодолевать все её непостоянства, все её извечные настроенческие перепады. Я часть вечности – тот, кто живёт нигде и при этом везде и когда угодно. Впрочем, сейчас это неважно…

Вероятно, мне двадцать с небольшим. Пару месяцев назад, когда за окном бушевала пурга, я приходил в сознание, так же как и сейчас, и общался с матерью. По счастливому стечению обстоятельств, у меня тогда был день рождения, и они с лечащим врачом принесли в палату шарики с цифрами: «2» и «3». Хотя, может, я заблуждаюсь, и мне на самом деле исполнилось тридцать два… не суть. Я практически не помню, что мне тогда говорили, что желали. Помню только фразу доктора моей маме, которую должно бы произносить шёпотом: «Ему становится только хуже».

«Дядечка, хуже мне становится уже на протяжении десяти лет!» – хотелось крикнуть в ответ, но тьма, как чёрная краска, капающая на меня со стен и потолка, не позволила мне произнести хоть что-то. Она поглощала меня, словно мазутное пятно. Она поедала меня, и я чувствовал, как отнимаются пальцы ног, руки, а затем и голова. И я видел, как слезливыми глазами на меня поглядывает мать. Слезливыми не потому, что ей меня жалко, а потому, что она понятия не имеет, как прекратить мои мучения.

Тьма окружает меня и сейчас, пока я говорю. Ей не нравится моё понимание. Она не приемлет сознание.

Я сопротивляюсь. Осталось ведь совсем чуть-чуть… Но, не желая отступать, она пытается разорвать одеяло и прикоснуться ко мне. Я знаю, что она сделает всё, чтобы как можно скорее забрать меня отсюда – изъять меня из моей же головы…

Если бы мои мучения не сопровождались безумной болью в черепной коробке, наверное, можно было бы говорить о том, что моя осознанная на четверть процента жизнь имеет хоть какой-то смысл. Что мне дана уникальная возможность самостоятельно разобраться в том, что реально, а что является лишь плодом совокупления абстракций. Что рано или поздно я, седой и измученный, всё-таки отправлюсь домой с гордо поднятой головой, знаменующей новое начало. А так… Так это всего лишь надежда – плевок в лицо – непозволительная роскошь. Непрекращающиеся боли не дают мне даже права задумываться над тем, а как бы всё могло быть…

Впрочем, одна мысль никак не оставляет меня в покое. Её даже можно назвать проблеском надежды, благодаря которому я всё ещё держусь на плаву – не полностью поддался течению реки. Периодически мне хочется верить в то, что всё, происходящее со мной, не более чем занудный, весьма длинный и подробный сон. Мне будто спокойнее от этой мысли. Не потому что сон рано или поздно кончится, и я окажусь в далёком детстве – в такое у меня поверить уже не получится. А потому, что страдания, если видеть их нереальными, переживаются как-то легче…

Молоденькая и вроде бы даже симпатичная медсестра просит на несколько минут прерваться. Говорит, ей срочно необходимо проведать мать, у которой только-только закончилась операция. Собственно, поэтому она сюда и устроилась, чтобы как можно лучше всё организовать, изнутри, так сказать. Я соглашаюсь, отворачиваю голову, делая вид, что пытаюсь заснуть. Слышу тихий щелчок – дверь закрылась с обратной стороны.

Пытаюсь приподнять руки и понимаю, что ремень слева не закреплён – новенькая не подумала о том, что я собираюсь что-нибудь выкинуть. Снимаю ремень со второй руки, а затем и с ног. На долю секунды чувствую, что свободен. Вряд ли это надолго, поэтому стоит поторопиться…

Подымаюсь, подхожу к окну и отодвигаю занавеску, всматриваюсь в беспросветно-чёрное весеннее небо. Улыбаюсь. Открываю окно и забираюсь на подоконник. Ветер игриво приподымает подол халата, и я чувствую, как кожа от холода покрывается мурашками. Значит, всё должно закончиться в этот всё ещё морозный мартовский день? Именно так, и иначе никак.

Расправив крылья, дабы сделать всё красивее, прыгаю вниз.

Яркий свет уличного фонаря затуманивает мысли. Сосредотачиваюсь. Ага, вспомнил! Больница с этого ракурса кажется ещё более величественной. Восьмиэтажная постройка советских годов, окружаемая маленькими, практически незаметными трёхэтажными немецкими домиками. Отсюда я даже вижу своё неприметное окошко на седьмом этаже… В голове промелькнула мысль о той далёкой, как океан, песне про семь часов счастья на седьмом этаже – внутри приятно потеплело. И плевать, что я такого счастья не познал. Спустя минуту глаза приспособились к свету, и стало не так противно.

Нет.

Это просто с фонаря теперь свисает странная чёрная субстанция, загородившая желтизну лампы. Она капает вниз, капает на мозги, норовит пролезть через уши внутрь.

Вижу, как отовсюду появляется тьма. Здания вокруг обволакиваются ею с каждой секундой всё больше и больше, начиная с самых вершин. Моё окно – не исключение. Оттуда чуть ли не фонтаном выливается скверна.

Секунда, и тьма широкой поступью шагает ко мне по тротуару. Момент, и вокруг не остаётся свободного пространства.

Вот чёрт. Опять всё надо делать по новой…

Мгла.

Снаружи гудел ветер. В окно периодически ударялись особо крупные градины. «Ему становится только хуже, – произнёс мужчина в белом, – мы понятия не имеем, как это затормозить, я… я сожалею…» – внимательно слушающая его женщина невольно выпустила из руки шарик с цифрой два, и он ударился о потолок.

Хм. А ведь я это где-то уже видел…