Ткань памяти

Глава 1

Лена сказала, что уходит. Сказала, что терапия, видимо, не работает. Как будто я не знаю. Как будто я когда-то думал, что мне помогут разговоры. Сказала, что любит, но кажется, сама сходит с ума.

— Алексей, зайди к шефу.

Я иду в кабинет отца. Конечно все знают, что он мой отец. Это раньше я был непослушным. А после... после я не сопротивляюсь. А какой смысл?

Отец сует под нос очередную брошюру. Зачем он пытается меня поправить? Посоветовать ему тоже пойти к психологу, чтобы проработать чувство вины? Я слегка улыбаюсь.

— Это значит да? Ты сходишь к ним?

Я киваю. Понятия не имею, о чем он, но спорить я не намерен.

В офисе не принято задерживаться. Отец следит за тем, чтобы у сотрудников был work-life balance. Я обычно просто долго сижу в туалете на первом этаже, а потом поднимаюсь обратно. Сегодня в лобби меня поджидали Лена с отцом. Отец наплел Лене, что кудесники с брошюры точно помогут.

Белизна стен, полов и мебели в клинике резала глаза. Пустые коридоры. Брошюра обещала полную конфиденциальность. Отец шепотом пояснил Лене, что здесь занимаются не только нейропротезированием, но и контейнированием памяти, и по слухам, где-то в этих стенах целая кладезь знаменитых воспоминаний. Из кабинета выходит женщина в светло-голубом халате, руки в карманах. Мы встречаемся вглядами. Она смотрит на меня странно. Неужели по мне видно, что я больной? Меня это веселит. Неужели врачей здесь не учат этике? Я не знаю эту женщину. Она быстро отворачивается, и стремительно исчезает в изгибе коридора.

— Технология уже отработанная, волноваться не о чем, — врач поправил очки в тонкой оправе и доверительно улыбнулся. — Но все еще очень дорогая, конечно.

— И что же вы делаете, стираете память? – сам не ожидал, что встряну в разговор.

— Мы не стираем память, вообще не вторгаемся в вашу личность, — он не вскинулся, не вспылил, просто продолжил спокойно объяснять, — мы работаем с реакциями, создаем микросхемы из нейроткани, сконструированной с нуля, на основе здоровых паттернов. Образно говоря, у вас рана, к которой время от времени подается ток. Нейропротез не блокирует ток, он учит на него не реагировать.

Он говорил, я слушал, все это звучало, как волшебство, манкое и многообещающее. Я заметил робкую улыбку на Ленином лице.

— В любом случае, я ничего не буду делать без вашего согласия.

Стены и потолок начали растворяться, я потянул ворот рубашки, попытался расстегнуть верхнюю пуговицу. «Ничего не буду делать без согласия». Я не слышу, просто выжженые буквы бегут по внутренней стороне век, снова и снова.

Я очнулся от прохладного прикосновения ко лбу. Я лежу на кушетке, надо мной склонился врач, сзади напряженные лица отца и Лены.

— Алексей, вы меня слышите? Вы понимаете, где вы? Вероятно, это была вазовагальная реакция, сработал какой-то тригер. Я не могу вам рекламировать наши услуги, но вам стоит серьезно подумать про операцию.

Я понимаю, где я. И я понимаю, что я соглашусь на операцию.

***

Отец отказывался, чтобы я возвращал ему деньги за операцию. А меня переполняло чувство благодарности. За то, что он не сдавался, получается, за нас обоих. Где-то через пару недель после операции я понял, что просто сплю по ночам. Никто не дышит мне в затылок, не сжимает плечи. По утрам я больше не пялюсь в зеркало, пытаясь разглядеть, что со мной не так. Через месяц я решился пойти с Леной в кино, сел у выхода, готовый сразу сбежать, если на экране вдруг закачается в петле он, с выпученными на меня глазами, в которых я только и могу прочитать: «А что, если я не виноват?» Минут через пятнадцать после начала я уже следил за сюжетом, а после сеанса сидел, как приклеенный, пока нас не выгнали, не в силах поверить, что кажется, сработало.

У меня буквально сорвало башню. Лена говорила, что надо бы сбавить обороты, но я видел, что новый я ей нравлюсь гораздо больше. Я начал мурлыкать себе под нос, когда работаю. И стал разглядывать людей и улицы за окном по дороге домой. Я так осмелел, что наконец-то поехал посмотреть на наш старый двор, где мы жили до суда. Может быть не стоило.

В ту ночь я снова видел сон. Ничего из моих прошлых навязчивых картинок. Просто яркое солнце слепит через открытое окно. Пустые парты, забытый рюкзак, из которого торчит учебник истории. И щемящее ощущение внизу живота, поднимающееся к горлу горьким саднящим комком. Утром Лена спросила, что случилось. Я ответил, что ничего страшного, просто приснился сон, обычный, не мой. Я вытряхнул его из головы и забыл, продолжил наслаждаться своей безмятежностью. Пока мне не приснился другой. Тягучий и тошнотворный. Не столько образы, сколько маята и шкрябание внутри, как будто сейчас вырвет, тем от чего гниет внутри, но что нельзя из себя выпустить. А оно лезет, требует, выкручивается. Я написал врачу. Боялся позвонить и сразу услышать, что эффект был временный, что это были каникулы, погуляли и хватит. Потом все-таки позвонил, ждать оказалось еще тяжелее. Он не взял трубку. Я сказал Лене, что встречаюсь с друзьями, а сам слонялся по аллее возле клиники и зыркал на вход. Зачем я пришел сюда? Когда дверь дернулась наружу, я подался вперед, уверенный, что вот сейчас все прояснится. Но эта была женщина-врач, та которая странно посмотрела на меня в первый мой визит сюда. Она что-то листала в телефоне и подняла голову, только чтобы посмотреть, загорелся ли зеленый. Я приклеился к ней взглядом, в этот раз я был уверен, что где-то ее уже видел, до клиники, давно, до всего. Я почувствовал себя ужасно виноватым перед ней, мне захотелось догнать ее, прижать к себе, потом встать на колени и все рассказать. Что все? Я вздрогнул от вибрации телефона в кармане джинсов. Ответ от врача. Не дав себе времени на раздумья, я открыл сообщение. «Новые сны и неожиданные эмоции в порядке нормы, структура адаптируется, не волнуйтесь». Я купил Лене цветы и ее любимые эклеры.

***

Я попросился у отца в командировку. Он светился как тульский самовар. Лена собрала меня, как будто я уезжаю на месяц, а не на несколько дней. Но это даже хорошо. Я не знал, когда вернусь. Вообще не знал, стоит ли возвращаться. Я боялся засыпать. «Мои» сны перетекали во что-то чужое. Мне снилась мама, хмурящаяся от того, что подгорела яичница, и отчитывающая меня за порванные новенькие брюки. Мы вместе смеемся моим неуклюжим отмазкам. Ее лицо, как в кино, крупным планом, лукавые искорки в глазах расплавляются в слезы, укутывающие безнадежность и тоску, и бессмысленную мольбу, чтобы все стало как раньше. Она что-то сбивчиво и много выговаривает мне, обвиняет меня, она требует, просит, выплевывает бессильную ярость. Она говорит со мной, но я не ее сын.

Мне снится школа, которую у меня получилось забыть. Как я в пустом классе пишу мелом на доске тему урока, мне нравится запах мела, его прохладная шероховатость, передающаяся пальцам. Я наблюдаю, как класс заполняется, слышу смех, звуки отодвигаемых стульев. Я вижу, как я захожу в класс, рюкзак вечно расстегнут, робкая виноватая улыбка. Я отворачиваюсь обратно к доске, говорят, темно-зеленый успокаивает.

Я перестал узнавать себя в зеркале. Я ощупываю нос, уши, щеки. Они выглядят все так же. Но что-то изменилось, видимо, в мимике, во взгляде, в повороте головы. Я стал вести дневник. Даже не знаю, зачем. Я думал показать его врачу. Чем больше пишу, тем меньше уверен, что это хорошая идея. Я боюсь перечитывать записи.

Оказалось, что я люблю зеленый чай. И ходить в библиотеку археологического общества на Коминтерна. Первые несколько раз я просто сидел в холле, рассматривая стенды и пытаясь понять, зачем я здесь. Выяснилось, что у меня есть там читательский, еще со школы. Я взял первую попавшуюся книгу. Наскальная живопись. Несколько дней в обед я бегал в библиотеку и жадно рассматривал фотографии петроглифов. Восхищаясь моим неподдельным интересом, библиотекарь подсовывала мне все новые и новые издания. Наконец, зыркая по сторонам в почти пустом зале, шепотом она предложила мне альбом по археологии Севера из фондов. Я листал тяжелые глянцевые страницы. Черные, схематичные силуэты прыгали по каменным плоскостям, лодка, охота, лоси. И вдруг гладкую плоскость скалы вспороли резкие, торопливые линии. Две фигуры. Без лиц, без мускулов. Мне стало жарко, позвоночник горел, свело плечи, затылком я почувствовал чье-то напряженное срывающееся дыхание. И тут же пульсация внизу живота, чуждая, тревожная. Я быстро закрыл альбом и отшатнулся. Это не мое. Не было моим.

***

В чужом городе мне как будто стало легче. Проект надо было закончить, как всегда, вчера, и мы до поздна сидели в офисе заказчика. Усталые лица вокруг, раззявистые коробки из-под пиццы, сморщенные чайные пакетики меня успокаивали. Возвращаясь в отель, я падал на кровать и блаженно засыпал, обнимая прохладную подушку. Командировка закончилась, и я пошел прогуляться, надо было решить, куда ехать дальше. Я бродил по парку. Остаться здесь или перебраться еще куда-то казалось хорошей идеей. Под ноги прикатился мяч, я наклонился его поднять. Мальчик улыбнулся мне, протягивая руки. А у меня мгновенно вспотели ладони, и перед глазами двигались наскальные фигуры Бардала, и классная доска с ровными, наклоненными вправо буквами «ничего не буду делать без твоего согласия».

Всю дорогу из аэропорта я гипнотизировал минутную стрелку. Я вбежал в читальный зал, библиотекарь затравленно улыбнулась мне. Дрожащими руками я поднес формуляр альбома по археологии Севера к лицу, буквы прыгали, но через множество строчек я сумел разобрать фамилию своего учителя истории – Болдырев.

В этот раз я был рад, что в клинике пусто. Все сходилось. Болдырева Оксана Витальевна, кабинет тридцать восемь. Я постучал, я был уверен, она меня ждет.

— Зачем вы это сделали?

Как она могла носить в себе столько ненависти все эти годы? Я захлебнулся ею, когда она подняла на меня глаза. Она встала, отошла к окну и долго смотрела, куда я не знаю. Я ждал. Я разглядывал ее лицо. Оно стерлось из моей памяти, как и лицо ее мужа. Как все, что я любил и возненавидел.

— Я и не надеялась, что представится такая удача. Я просто сохранила его память. Да, воспользовалась служебным положением. И сделала это еще раз, не задумываясь, когда столкнулась с тобой здесь. Боже, я даже не могла мечтать о таком. Ты думал, ты мучился? ПТСР у него. Ты даже не был уверен, трогал ли он тебя. Но все равно дал показания в суде. Мразь... Вот теперь, я надеюсь, ты мучаешься. Мучаешься? Не отвечай. Я знаю, что да, иначе не прибежал бы сюда.

Я засмеялся. Громко, почти визгливо. Я не мог остановиться. Истерика, кажется, так это называется? Она не выдержала, подбежала ко мне, стала колотить меня по груди, пыталась достать лицо. Я согнулся пополам. Не от боли, от смеха. Упал на пол и стал перекатываться с боку на бок. Мне не хватало воздуха, рот застывал в беззвучной гримасе, затем звук прорывался и я заходился в очередном приступе гомерического хохота. Когда немного отпустило, я сел, отдышался и объявил новый приговор.

– Он виновен. Теперь я вспомнил. Я виновен.