Timeo Danaos

Глава 1

2037 (1)

«Канарейка» умерла.

Она не выдержала даже суток. Вчерашний патруль поместил ее вечером в насаженную на метровый столб, стеклянную клетку с просверленными в стенках отверстиями для доступа воздуха.

Это творение в сборе именуется «контрольной точкой».

На самом деле «канарейка» – белая крыса, но это ничего не меняет. Я долго вожусь с дверным замком. В толстых перчатках пальцы совсем ничего не чувствуют. Столь же неуклюже скручиваю крышку стеклянной банки и помещаю туда труп животного. Глаза крысы, оставаясь открытыми, потеряли красный оттенок, бывшие розовыми лапы и хвост стали серыми. Теперь надлежит отнести сей скорбный экспонат в логово к алхимикам, чтобы разобрались, от чего же она, несчастная, погибла. Можно подумать, вариантов великое множество.

Бессмысленное жертвоприношение, которое приобретает неприятный налет преступного расточительства во времена, когда любая тварь с историческим кодом ДНК становится музейной редкостью. У крысы не было ни одного шанса – все прекрасно знали, что животное погибнет, и от этого мне ее становится, по-настоящему жаль. Лучше, чем сейчас, условия уже не станут, и без толку надеяться, что крысы по волшебству перестанут дохнуть. Мы безвозвратно потеряли наш дом.

Я удерживаюсь от сочинения эпитафии, и заталкиваю банку на дно своего рюкзака, наклонившись, чтобы туда попало как можно меньше воды.

Сквозь сплошную завесу дождя я нахожу силуэт автомобиля, и спешу к нему, так и бросив клетку открытой. Рюкзак держу в руке. Я раза два поскальзываюсь, едва избежав несчастья растянуться в полный рост в грязи. Последние пятьдесят метров иду по ровному полотну дороги, обдирая с подошв налипшую глину. Голоса в наушнике на рабочей частоте приемника сливаются в бессмысленный шум, что гармонизирует со стуком крупных капель по кислотостойкому покрытию плаща. Небо молочно-серого цвета сливается с морем и размазанными деталями ландшафта. Береговая линия совсем неразличима. Силуэты гор на том берегу бухты, корявые скелеты полузатопленных портовых кранов и железные корпуса мертвых кораблей – как призраки из зловещей страшилки. Стекла очков заполнены изнутри зелеными схемами, что рисует программа дополненной реальности, завязанная на еще (как ни странно) не испустившую последний вздох систему глобального позиционирования. Все равно, что бельмо на глазу – чертовски мешает и вызывает головную боль. Но без нее трудно обходиться в условиях плохой видимости, когда рельеф непрерывно меняется, и постоянных ориентиров почти не осталось. Во всяком случае, ГП безошибочно указывает на то место в небе, где находится Солнце – невооруженным глазом его уже не отыскать.

Погода теперь что в тропиках – льет как из ведра почти круглые сутки. И парилка такая же, это в феврале месяце. Климат уже совсем не тот. После Вторжения все поменялось до неузнаваемости. Потепление, парниковый эффект и прочие прелести стерли времена года, и от географической широты почти ничего не зависит. Всюду одно и то же – нескончаемый сернокислый ливень, как во времена Всемирного Потопа, жара и ядовитый воздух.

Дверь в машине открывается вертикально, и, находясь под импровизированным козырьком, я пытаюсь отряхнуть плащ, но потом бросаю это бесполезное занятие, в ответ на раздраженную жестикуляцию и ворчание Нормы с водительского сиденья. Едва дверь закрывается за мной, Норма запускает вентиляцию на всю.

Я бросаю рюкзак за сиденье, опускаю капюшон плаща, снимаю очки и маску. Защитный гель, толстым слоем нанесенный на лицо, начинает нудно тянуть кожу. Извлекаю из-под полы карабин со спиленным прикладом и оставляю его лежать на коленях. Оружие хоть и считается надежным, я все же стараюсь содержать его сухим, чтобы не схлопотать осечку в самый важный момент. Пушка нынче стала обязательным атрибутом таких поездок, как наша. Есть от кого защищаться: бомжи, бандиты, мародеры и прочее отребье – реальная опасность на дорогах.

В салоне продолжает висеть щекочущий нос запах, будто из химической лаборатории – концентрация окислов азота и серы непременно присутствует, пусть не настолько высокая, чтобы сразу обжечь кожу и легкие, но, прогулявшись под дождем раз-другой можно навсегда приобрести для своей головы блестящую (или облезлую – кому как нравится) лысину.

– Ну что, поехали? – вещает Норма, заводя двигатель.

– Поехали, – отзываюсь я.

Мой напарник давит на акселератор, кладя стрелку тахометра в нижний правый угол шкалы. Меня первые секунды будто вплавляет в кресло. В машине чертова уйма лошадиных сил.Внедорожник – произведение еще старой эпохи автомобилестроения, и горазд на лихие выкрутасы.

Впереди сегодня остается еще две контрольные точки, каждая на дистанции одного километра друг от друга (так удобнее картировать поступающие сведения), все – вдоль береговой линии. Норма включает проигрыватель почти на всю громкость, заводя Con Te Partiro в исполнении какой-то бабы, кажется даже, той самой Сары Брайтман. Последнее время он прямо подсел на эту мелодию, и мне приходится внимать одну и ту же оперу по несколько раз в день. Не знаю, чего он там накурился, раз его стало тащить от таких мелодий. Сам собой поумнеть до восприятия академического вокала, во всяком случае, он не мог никак.

– Ну и как? Все-таки сдохла? – перекрикивает он динамики, кивая на рюкзак. Его короткая редкая борода и пучок волос на затылке делают смешные движения по одинаковой гармонической траектории, когда он мотает головой, переводя внимание с меня на дорогу, и обратно.

– Да. Жаль.

– Ты ещё всплакни по своей крысе. Да ладно, – машет он рукой в кожаной перчатке со срезанными пальцами, – переставай ты уже убиваться. Это же «экскременты»! О себе подумай: скоро и нас самих будут заставлять выходить на улицу голыми и дышать полной грудью.

«Экскременты», конечно – от исковерканного слова «эксперименты». Так Норма обзывает сотрудников научного отдела.

– Да уж, дождемся.

– И это – совсем не беда. Бомжи ведь живут под открытым небом, и совсем не собираются вымирать.

– Им, на самом деле, не так долго осталось.

Земля все быстрее становится непригодной.

Он задерживает эту мысль в голове ровно на три секунды. Даже изменяется в лице. Но потом, снова машет рукой.

– Переставай, толку ведь – ни на грош.

Земля быстро и уверенно превращается во что-то подобное Венере. До венерианских +4000С днем, конечно, вряд ли дойдет, но к концу этого года, по всей видимости, все стабилизируется градусах на пятидесяти-шестидесяти при стопроцентной влажности. Даже в нынешней экипировке, которая не оставляет открытым ни одного участка тела, находиться под открытым небом станет просто невозможно.

Я скручиваю с карабина и бросаю в бардачок лазерный прицел – самую бесполезную вещь при таком количестве влаги в атмосфере. Надо будет сменить его на оптику, если попадется что-то подходящее.

Сара в этот момент распевается в полный голос, который в образе частых мурашек пробегает по мне от затылка вниз вдоль спинного мозга и до самых пяток.

Музыка вдыхает в мир за окном какую-то монументальность, что ли... Рассыпающиеся сами собой в руины целые городские районы не выглядят привычным унылым хламом, что доживает свои последние дни. Нет, теперь они похожи на памятники былому человеческому величию, которое, похоже, все и сгубило, перейдя все разумные границы.

Водитель чертыхается и делает резкий поворот, когда дорожное полотно заползает прямо в море. Машина подскакивает на ямах разбитого тротуара, едва не задев попавшуюся на пути стену здания. Норма все же удерживает машину от потери равновесия, не дает ей сползти юзом в произвольном направлении, она не врезается в фонарный столб и не оказывается в недавно образовавшемся овраге.

– Вот, зараза! – причитает он. – Вчера тут никакой воды не было.

Норма, видать на полном автомате, зажигает и снова гасит гирлянду из прожекторов на крыше.

Я разжимаю мертвую хватку, которой свободной рукой схватился за низ сиденья.

Море прибывает с каждым часом. Вполне возможно, что поднявшийся уровень – это просто близящийся прилив (надо заглянуть в ГП: в каком месте сейчас Луна?), но показатели все равно не очень радостные. Старая набережная давно под толщей воды глубиной в два человеческих роста.

– Просто езжай осторожнее, – говорю я, наконец, справившись с собственным голосом.

Норма и сам нимало перетрухнул, поэтому совсем не спорит, ведя теперь машину заметно тише, даже вновь вернувшись на хороший участок дороги. Я выглядываю сквозь дождь следующий наш пикет, но машина останавливается не там, где я предполагал. Визуальный ориентир потерять легко и просто, и водитель, не поленившись, поглядывал на экран маяка.

– Все. Норма, – говорит Норма. – Приехали.

Я закутываюсь в плащ и выхожу в мир под громыхнувшее из динамиков крещендо «Барселоны» (подборка композиций в проигрывателе Нормы становится всё отчётливей в своей симптоматике). Старуха Мансерат очень старается. Оружие остается лежать на кресле, рюкзак я тоже не беру и дверь оставляю открытой настежь. Здесь все проще.

В четыре шага добираюсь до искомого столбика. Всех дел – выдернуть из кассеты картриджи с отработанными биообразцами и вставить на их место пачку новых.

Семь секунд. Я не успеваю даже намокнуть.

Каждый картридж – это органоид человеческой ткани, колония клеток, выращенная на фибробластовой мембране. По моему мнению, использовать эти образцы – гораздо более точный (и что там говорить – гуманный) способ получить информацию о влиянии внешней среды на живые ткани, чем дохлые крысы.

Я закрываю за собой дверь.

– Выключай музыку. Надоело.

Этот оркестр может привлечь кого угодно; о безопасности не следует забывать. О том, какие шакалы прячутся в городских развалинах лучше вообще не знать. Норма глушит проигрыватель. Мы едем в тишине. Слышен только частый перестук капель по крыше, да ровный гул мотора.

С последним «контрольным» ящиком все оказывается не так просто, как со всеми остальными. Приходится шагать вброд по пояс метров двадцать. Штангу едва не снесло – она наклонилась, чуть не погрузив образцы под воду. Здесь я ничего не собираюсь менять – свинчиваю и забираю с собой кассету целиком. Эта «точка» уже потеряна и придется устраивать новую после того, как определят ее положение по топографической сетке. Наверно, завтра это нам и предстоит – следующая вахта снова наша.

– Смотри! – перекрикивает непогоду Норма, когда я почти уже выбираюсь на берег. Он высунулся из машины почти во весь рост, и ему плевать на дождь, который льет на его непокрытую голову.

Я перевожу взгляд в направлении, куда он тянет руку. Бурая тень, метнувшись, исчезает за углом строения.

– Садись быстрее! – говорит он, захлопывая дверцу. – Давай за ней!

– Что это было?

Норма трогается, едва я успеваю запрыгнуть на сиденье. Слышно, как визжат покрышки.

– Не знаю. Собака. Может быть, лиса. Надо ее поймать.

Или, в крайнем случае, пристрелить.

Норма ведет, вцепившись обеими руками в руль. Шея вытянулась, как у гуся,, взгляд рыщет сквозь завесу дождя, с которой едва успевают справляться дворники, мечущиеся по стеклу из стороны в стороны в эпилептической лихорадке. Длинные волосы намокшими сосульками свисают со лба. Глаза прямо фосфоресцируют демоническим свечением.

Он загоняет машину в проулок – похоже (но это не точно), туда убежало животное. Резко останавливается, опускает боковое стекло, высовываясь в проем почти по пояс. Потом снова трогает, уже медленнее, правя одной рукой, в другой держа свою винтовку.

– Вон она!

Перепуганное животное исчезает за крыльцом многоэтажки. Норма выбирается наружу. Я выхожу следом, прихватив его снаряжение.

– Оденься. Облезешь к чертовой матери.

Норма на ходу накидывает на себя плащ. Мы поднимаемся по рассыпающемуся бетону широкой лестницы, ведущей на цокольный этаж, целиком занятый когда-то раньше торговыми павильонами.

Галереи, сформированные из рядов несущих бетонных колонн, пустые пролеты и искореженные стеллажи. Все серо и сумрачно, все потеряло свой цвет. Теперь сумрачно везде, и эта «сумрачность» становится определяющим признаком сегодняшней реальности мира. Если меня попросят, не задумываясь сказать, когда я в последний раз своими глазами видел Солнце в небе, то просьба тут же поставит меня в тупик.

Давно. Год? Два назад?

Не помню.

Под крышей звук дождя становится глуше. Зато все, что внутри здания, наоборот, отчетливо, будто пропущено через усилитель – слышен хруст каждого камня, попавшего под подошвы ботинок, шелест одежды, дыхание.

Норма выглядит как навостривший уши шпиц. Прислушивается к каждому шороху, ступает настолько осторожно, что не производит никакого шума. Взгляд следует за стволом ружья. Я иду позади, в некотором отдалении, занимая свое внимание поисками «собаки» в меньшей степени, чем наблюдением за Нормой, дабы он, чего доброго, отреагировав на неосторожное движение, случайно не подстрелил именно меня. Вообще, что мы будем делать с этой псиной, если вдруг пристрелим?

Мы проходим весь павильон насквозь. Норма сворачивает в служебный коридор, скрываясь в потемках. Потом загорается свет карманного фонаря – мой напарник осматривает склады и кабинеты. Должно быть, в таких заброшенных домах и живут бомжи, и возможность наткнуться здесь на них вовсе мне не улыбается. А ведь, правда, должны же они где-то жить.

Я представляю себе что-то вроде коммуны. Коридоры и жилые помещения перекрыты герметичными дверями, автономные источники энергии, системы терморегуляции, усиленная система очистки воздуха и фильтрации воды. Весь этот минимум должен комплексно присутствовать только для того, чтобы элементарно выжить. Наша «собака» должна была объявиться именно из подобных мест; в противном случае – она или привидение, или смогла приспособиться к внешней среде (каким образом – одному богу известно).

Именно вероятность реализации второго варианта и заставила Норму, вытаращив глаза, гнаться за животным. А это уже открытие, пользу которого невозможно переоценить. Даже если мы притащим домой только собачий труп – это будет хорошим трамплином к большому прорыву. Есть шанс, в этом случае, разобраться в механизмах, которые позволили ей выжить.

Я вожу лучом фонаря по стенам перед собой. Отслоившаяся потускневшая краска, осыпавшаяся штукатурка и оголившиеся электрические провода. Видна даже ржавая арматура. Внизу, в углах, где стены стыкуются с полом, прорастает иссиня-зеленая плесень. Эта зараза теперь всюду. Для нее среда самая благоприятная – жарко и влажно. Форма жизни, которая приходит на смену всему тому, что вымирает сейчас, не выдерживая стремительно меняющихся условий. Те научные авторитеты, которые утверждали, что Конец Света переживут крысы и тараканы, со своими прогнозами уселись задницами в лужу. Крысы дохнут, не выдерживая нескольких часов, тараканы, похоже, тоже оказались слабаками. Зато «плесень» процветает – экзобиологический мутант, который рассудительно и терпеливо вытесняет всех нас.

Норма добирается до конца коридора и в сердцах пинает пластиковую дверь. Потом идет обратно.

– Похоже, ушла, – говорит он, правя к выходу на улицу. – Здесь никого нет.

– Наверно, так, – поддакиваю я, думая, как лучше с ним сейчас обходиться, чтобы не усугубить его разочарование и не слушать потом всю дорогу до дома его нытьё.

– Блин… неужели мне показалось? – бормочет он себе под нос. – Нет. Она была здесь. Ты ведь тоже ее видел.

– Ну, да, – киваю я, уже не совсем уверенный в том, что видел на самом деле.

– Ладно. Прокрутим вечером запись. Она уж точно все покажет.

– Ну, да…

Мы возвращаемся в машину. Норма бросает свою винтовку за сиденье. Корпус оружия украшен лазерной резьбой, покрытой позолотой. Дело рук Нормы – он большой любитель такого выпендрежа. Причем, во всем остальном – тоже. Швейцарская механика «аппелла» на кожаном ремешке, хромированные цепи и заклепки на армейских ботинках, платиновая серьга в ухе.

Я убеждаюсь в том, что пушка вне его доступности, поворачиваюсь и хватаю Норму за шею, надавливая на болевые точки под ушами, чтобы он не мог сильно сопротивляться, и всаживаю в дельтовидную мышцу дозу доксициклина. Бросаю пустой инъектор в дверной карман, и ору Норме в лицо:

– Что ты вытворяешь, придурок?! Хочешь подхватить какую-нибудь гадость, а потом сдохнуть?

Он смотрит на меня округлившимися глазами.

– До сих пор до тебя не дошло, – продолжаю я, – что этим воздухом уже нельзя дышать просто так? Если самому надоело жить, то оставайся снаружи, черт с тобой! Но если нет – будь добр помнить о том, скольких людей может положить любая зараза, которую ты по своей дурости подхватишь.

Я отпускаю шею Нормы. Он тяжело переводит дыхание.

– Садись на мое место. Я поведу.

Веду машину минут десять. Дождь вроде становится тише. Норма не шевелится, уткнувшись в одну точку за окном. Наконец, он прерывает молчание:

– Успеем надышаться перед смертью?

– Не знаю.

– Сколько еще осталось? – Его голос звучит непривычно тихо. – Год, месяцы? Мы проиграли войну вчистую. И совсем скоро эта сука, что захватила Землю, добьет нас всех. Способ она найдет, можно не сомневаться. Мы сопротивляемся, пытаемся как-то выжить, и все без толку. Так есть ли смысл надрываться?

Иногда я сам думаю точно так же. Хотя ни я, ни он, ни любой живой человек на свете не имеем на это права.

– Мы победим, – говорю я, правда, не добавляя воодушевляющей интонацией в эту фразу еще больше лицемерия. – Обязательно.

Глава 2

2037 (2)

У Нормы, конечно же, есть имя. Валентин. Но никто его так не называет. Парень он своеобразный, в чем-то интересный и необычный, хотя и способен выкинуть неожиданный фортель. Мне отчасти жаль, что пришлось с ним так поступить. Ну, да ладно, это для его же пользы, во всех смыслах этого слова. Под конец пути я все же пускаю Норму за руль, скорее ради того, чтобы у других было меньше поводов о чём-то спрашивать.

Машина останавливается перед воротами КПП. Процедура допуска сдается мне излишней. Кой черт полоскать людям мозги, если все друг друга знают? Но таков порядок, не я писал эти правила, и приходится с этим мириться. Произносишь свое имя в микрофон рации, потом прижимаешь обе ладони к лобовому стеклу машины, чтобы лазер считал отпечатки. Сетчатку глаз контролируют когда оказываешься внутри – здесь, помимо сверки личности, еще проходишь тест на «нормальность»: не расширены ли у тебя зрачки и тому подобное – вдруг тебя угораздило снаружи надышаться какой-то отравой.

Нас пропускают.

Кондоминиум (от прежнего значения в этом понятии не осталось нынче ровным счетом ничего) – это такой небольшой город, наполовину уходящий в скальный грунт. Вначале идут обычные постройки, а затем архитектура плавно сливается с горой, и дальше превращается в переплетение пещер, ходов и галерей. Все меняется столь плавно, и порой, не всегда замечаешь, что оказался вот уже в катакомбах.

Все это укрыто куполом из невидимого силового поля. Экран считается самым надежным укрытием от внешней среды, не пропускает ни воздух, ни пыль, ни биологические организмы без доброй воли на то самих жителей. Принцип основан на вывернутых наизнанку законов физики. Мне пытались объяснить что-то об этом, но для понимания таких сложных материй мой мозг, видать, не проектировался. Технология принадлежит «альниатам» (кем бы они, их мать, ни были), впрочем, как и почти все так или иначе, созданное за последние пять-десять лет. Всего под этой энергетической мембраной живет тысячи полторы народу. Вот так мало нас осталось. Сам город (нынче рассыпавшийся в прах) во времена «благоденствия» вмещал больше четверти миллиона живых душ. Времена поменялись.

В Кондоминиум пускают не сразу. Приходится провести некоторое время в карантине. Заезжаешь в бокс с площадкой, где тебя накрывают силовым пузырем поменьше, все с себя снимаешь и отправляешь на стерилизацию. А сам голый мерзнешь до самого конца процедуры. Иначе никак. Проектировщик по части систем безопасности – клинический параноик, но, видать, благодаря этому свихнувшемуся индивиду мы все до сих пор живы.

– Обо всем придется доложить? – спрашивает Норма.

– А что делать? – Я пожимаю плечами. – Все и так записано. Смысла нет кормить кого-то байками.

– Блин, ладно, – машет рукой Норма и, толкнув дверь машины, выходит на платформу. – Извини, – добавляет он.

– Проехали.

Я складываю образцы (мертвую крысу, подложки с клеточными колониями) в алюминиевый контейнер, разделенный изнутри на несколько отделов. Раздеваюсь до гола – кладу одежду, ботинки и всю прочую экипировку вместе с оружием на транспортерную ленту, которая убегает в узкую шахту. Норма совершает те же самые действия.

– Как там, в мире?

– Отвратительно, как всегда, – говорю я.

– Вы можете все сделать, не нарушая инструкции? Хотя бы раз, а? – Голос принадлежит высокой женщине, которая входит в бокс, одетая в пластиковый костюм биологической защиты. Ей чуть меньше сорока, у нее резкие (но отнюдь не мужские) черты лица, настоящая блондинка, и зовут ее Лира. Сегодня она – начальник караула.

– Непредвиденные обстоятельства, – отзывается Норма.

– Мепевивенные бьсятаятельства, – передразнивает его Лира. – Вот теперь сидите до утра в карантине, и думайте о своих «обстоятельствах».

– Ты жестокий человек, оказывается, – говорю я.

– Не я жестокая. Жизнь такая.

– Слушай, постыдилась бы. – Я прикрываю руками гениталии, отчего, наверно, выгляжу весьма жалко.

– Сдались мне твои причиндалы. – Она забирает контейнер. – Лучше подумай, что расскажешь начальнику СБ.

– Мне не за что перед ним каяться.

– Там разберутся. Ладно, занимайтесь. Потом жду вас в кабинете.

Я долго стою под душем. Вода смывает пот, грязь, гелевый антисептик, которым вымазана почти треть кожного покрова. В воду что-то добавляют, и химический запах преследует меня даже после того, как я закрываю кран.

Чистая одежда лежит на стеллаже в раздевалке: льняные штаны, футболка, тонкий шерстяной свитер – мои вещи, которые я сдал перед патрулем, вернувшиеся из прачечной (сегодня комплект соответствует – ничего не перепутали).

Лира выходит из закутка для персонала, отгороженного стеклянной перегородкой от основного зала лаборатории. Вижу там письменный стол, вращающееся кресло за ним. На столе единственный заметный предмет – настольная лампа в образе атакующей кобры. Корпус – старинная 3D-печать. Я прохожу мимо никелевого блеска оборудования, стеклянных шкафов, полных склянок и коробок с маркировкой, литографии человеческого тела в разрезе, сплошь исписанной латынью.

– Садись.

Усаживаюсь на стул на металлическом каркасе возле обширного лабораторного стола. Лира одета в белый халат.

– Без своего скафандра вы прекрасны, моя дорогая…

Мой сарказм ей по боку. Никак не реагирует.

– Давай руки.

Она осматривает меня, берет кровь на анализ, соскабливает на подложку немного кожи, светит фонариком в глаза, вглядываясь в них через черную планку с увеличительными стеклами.

Опасения не беспочвенны. «Плесень» вездесуща. Споры можно подхватить любым способом: через воду, прикосновение, просто вдыхая зараженный воздух. Эпидемия никому не нужна, а опасность ее донельзя реальна.

И чем дальше – тем хуже. Опаснее. Я слышал, что внешняя среда начинает менять тактику, подсаживая в человека идеовирусную «инфекцию», досылая информацию через зрение и слух, что впоследствии выводит субъекта из психического равновесия. Похоже, что сошедшая с ума природа теперь основательно озадачилась вопросом истребления людского рода.

– Открой рот. Встань, вытяни руки. Так. Можешь садиться.

Следующая очередь Нормы. Та же процедура.

– Может, отпустишь? – говорю я. – Я вроде соблюдал все меры предосторожности.

– Сиди. – Лира загоняет наши биообразцы в чрево анализатора. – Вы оба были в непосредственном контакте друг с другом.

– Не целовались же.

– Какие гарантии?

Я глотаю смешок, видя каменное выражение на лице Лиры, и следующие десять минут благоразумно помалкиваю. Разглядываю стены, пол, потолок, пока компьютер выдает результаты по антителам на разные штаммы.

– Все нормально, – говорит, в итоге, она. Дает мне две капсулы. – Радуйтесь – вам повезло. Изолятор сегодня не светит. Это выпей, на всякий случай. Ты тоже.

– Что это?

– Какая тебе, к черту, разница?

– Должен я знать, чем ты меня пичкаешь.

– Одна таблетка от головы, другая – от задницы. А так, обе – пурген. – Лира строит недовольную гримасу, мол, надоел уже. – Иди. Если почувствуешь себя не так – сразу же ко мне.

– Все понятно. А начальник СБ?

– Вам повезло опять. Не принимает сегодня.

* * *

По пути в свою «конуру», я заглядываю на кухню. Сдаю пайковую карточку в обмен на коробку с дневным рационом. Горячий комплексный обед избавляет меня от траты времени на готовку. Заворачиваю ее в блестящий пакет, сую егопод мышку. Я дико голодный после всех этих уличных патрулей. Несмотря на то, я все же не спешу домой. Задерживаюсь в крытом парке, некоторое время сижу на скамейке, наблюдаю за рыбинами (наверно, карпами) в прозрачной воде пруда, слушаю шелест листьев, наполняющий кленовую аллею, слушаю, как чирикают птицы. Тихий пасторальный уголок в самой середине тесной норы, в которую забились остатки цивилизации. Одни слёзы, да и только. Кто-то из прохожих здоровается со мной.

Воздух чист и свеж. Совершенно другое дело, чем дышать фильтрованной отравой через маску. Я покидаю парк, иду по административному району вдоль аккуратных строений, стриженых газонов и декоративных статуй. Дальше идут залитые искусственным светом сады, многоэтажные плантации, опоясывающие центральную часть поселения широким кольцом. В воздухе и на земле в запрограммированном вальсе деловито кружат сельскохозяйственные дроны, что-то неустанно орошая, сажая и выращивая. Кажется, что в этих механизмах сейчас жизни больше, чем в людях, которые каждый день только и делают, что хоронят надежду на будущее.

За сельскохозяйственным кольцом начинаются ряды промышленных строений, район вплавляется в скальный массив, прогрызая его насквозь. Гражданские постройки расположены рядом. Здесь тягучая заунывная атмосфера, будто мы живем в дряхлеющем от старости тысячелетнем городе, который покидает последний житель. И это притом, что Кондоминиум построен всего три года назад. На улицах мало звуков, будто все обитатели попрятались в своих берлогах за глухими дверями. Спальный район, куда возвращаются только ради ночлега. Играющие дети или праздничные торжества – исключительная редкость; обычно досужие мероприятия стараются переносить в парковую зону. Здесь же все замерло, будто в ожидании чего-то неотвратимого. Половина домов пустует: проект рассчитывался на людскую популяцию раз в пять многочисленнее, чем есть ныне; надежда была на приток беженцев с пустеющих земель – не случилось. Конечно, люди, живущие в гибнущей местности, мигрируют в поисках лучших мест, но предпочитают не менять привычки настолько, чтобы образ жизни или среда обитания стали другими. Это большая загадка нашего времени, поскольку всем известно, что подобные «убежища» обеспечивают не самые плохие условия жизни. Еда, кров, одежда, безопасность – всего этого в них в достатке. Вся система жизнеобеспечения полностью автономна и способна проработать хоть десять веков. Всё тебе на ладони. Но бомжи и кочевники так и остаются бомжами и кочевниками. Мародеры продолжают заниматься своими делами, а городские все теснее сбиваются в кучу под силовыми куполами. Чем это объяснить? Упрямством? Упадничеством и фатализмом, будто должно жить так, как разумеет судьба, и нечего стремиться к чему-либо? На фоне угрозы окончательного вымирания человеческий вид потерял стремление цепляться за свое существование – последнюю оставшуюся ценность. Мы устали бороться за жизнь и будто замерли в покорном ожидании последнего часа.

Моя улица – широкая прямоугольная галерея с врезанными в камень жилыми блоками. Вход в дом обозначен скромным садиком: пара кустов, да крошечный газон за импровизированной оградой, в середине – короткая мощеная тропа.

Жилище общим размером шесть на четыре. Есть кухня, укомплектованная всем этим высокотехнологичным барахлом, каким любили пользоваться домохозяйки на закате короткой эпохи благоденствия. Там же – тесная столовая. Кухней я почти не пользуюсь – хватает готовых пайковых харчей и того, что иногда есть в холодильнике. Кроме того, есть санузел, и даже ванна. Единственная жилая комната вмещает в себя диван, встроенный шкаф для одежды, рабочий стол, кресло, стеллаж с книгами, домашнюю медиа-систему и не шибко большой производительности фабрикатор. Пол устлан ворсистым ковром, стены в орнаменте, потолок – целиком люминесцентная поверхность регулируемого освещения. Вроде, всё.

Я располагаюсь за крошечным столиком в столовой, разворачиваю коробку с пайком. Полоски говядины, выращенной в автоклаве, макароны под соусом, салат из натуральных овощей, пшеничный хлеб. Отдельно: одноразовый квадратный контейнер с супом и коробка сока из разведенного концентрата. Все свежее, вкусное и, очевидно, полезное. Вполне хватает для плотной трапезы. Столовые приборы прилагаются. В кухонную нишу я лезу только за пустым стаканом.

За едой просматриваю новостные сайты на смарт-поверхности обеденного стола. Жизнь, в привычном ее проявлении, еще не исчезла с лица Земли. Происходят какие-то события, принимаются решения, совершаются какие-то действия. Правительство готовит социальную программу для людей, живущих «снаружи»: гуманитарная помощь, врачебные «миссии спасения», строительство поселений и пунктов временного проживания, закладка новых куполов в районах, где плотность населения относительно высока. Трансляция литературного вечера, вот еще и выездной театр со странным названием «Душа» отправился по городам побережья с новыми постановками. Ну, прямо вопиющий контраргумент моим упадническим мыслям по пути домой. Все не так мрачно, как кажется, если мы находим силы думать не об одном только выживании? Не все еще потеряно? Или мы просто хотим создать иллюзию, поскольку ничего больше у нас нет? Одна из главных новостей – успешная войсковая операция Министерства обороны – совсем недалеко от нас: авиация и отряды спецназа разнесли к чертям недавно выросший альниатский промышленный комплекс и центр связи. Очередной автоматический завод по производству смерти взлетел на воздух. Такие новости с заметной периодичностью выплывают на первые полосы, внушая подобие оптимизма, будто мы не окончательно выбились из сил и, шанс переломить ситуацию в этой странной войне, все-таки есть.

Все съесть за один раз не получается – что-то остается на ужин. Я упаковываю остатки трапезы по коробкам и отправляю их в холодильник.

* * *

Ближе к вечеру приходит Лира.

– Привет, Вадим.

– Заходи, Лира.

– Лира Сергеевна, если что, – поправляет она.

Я отрываюсь от чтения.

– Тогда иди-ка ты знаешь куда, «Лира Сергеевна» – какой я тебе в этом случае «Вадим»?

Ее дежурство закончилось, и она одета не в форму. В бежевом костюме она выглядит вполне даже привлекательно. Распущенные волосы и неброский макияж неплохо сочетаются. Короче, ее внешность чем-то согревает ледяное сердце холостяка. Зачастую окружающие забывают видеть в ней женщину. Тут, оказывается, в этом смысле она вовсе не безнадежна.

– Обижаешься?

– Нет. Но, приходя с дружеским визитом, так не начинают.

Я откладываю книгу и перемещаю свое тело на диване из горизонтального положения в «частично вертикальное».

– Ладно, извини.

– Я же говорю, что не обижаюсь. С чем пришла?

– Ни с чем. Просто решила посмотреть, как живешь. Можно, я присяду? – Она смотрит на кресло.

– Да. Могла и не спрашивать. Как будто в гости пришла.

– Давно здесь не была, поэтому и забыла все правила.

– Ну, да, так часто заглядываешь, что и дорогу скоро забудешь.

– Ты тоже не жалуешь мой дом.

– Чтобы был повод обвинить меня в домогательствах? Нет уж, увольте. – Я совершаю поход к холодильнику. Выношу бутылку красного вина, плитку шоколада (пардон, из патрульного пайка), жестянку с консервированными фруктами. Кормить даму недоеденным салатом не додумаюсь даже я, и таким образом, на этом изобилие подходит к концу. Ставлю все на раскладной столик перед диваном. – Прости, что так скромно – никто не предупредил о твоем визите… Ты ведь не на пять минут ко мне?

– Расслабься, у меня много свободного времени.

– Свечи зажигать не буду.

– Много чести.

Я иду на кухню за бокалами.

– Включить музыку?

– Перебьюсь.

– Как хочешь.

– Мы не на службе, так что не надо вокруг меня пританцовывать.

– Хорошо, на этот вечер забуду, что ты мой начальник. Ухаживай за собой сама. Кстати, может, предпочитаешь чего крепче?

– Вино сойдет. У меня нет намерения напиться.

Я разливаю вино по склянкам. Лира ломает шоколад.

– Ну давай, за прожитый день и за день грядущий.

Она только пригубляет из бокала. Я удовлетворяюсь половиной того, что налито у меня. Похоже, алкоголь сегодня совсем не к месту.

– Думала, застану у тебя здесь полный беспорядок. Оказалось – наоборот.

– Прямо – в первый раз, можно подумать. Здесь некому мусорить. Я ведь живу один. – Сажусь на противоположный край дивана.

– И ни одной картинки с голыми бабами на стенке.

– Я уже вышел из подросткового возраста, если заметила.

– Можно подумать, вы, мужики, когда-нибудь из него выходите.

– Ну, наверно я – исключение.

– Сколько тебе уже?

– Забыла? Каждую смену в досье смотришь. Тридцать четыре.

Я обращаю внимание на детали. У Лиры на шее золоченый кулон в виде танцующей цапли, подвязанный на цепочке. Ногти на руках покрыты бирюзовым лаком. Тонкие морщинки, начавшие проступать вокруг глаз. Запах духов почти неуловим, чувствуется где-то на границах обоняния.

– Так и живешь один.

– Как видишь.

– Нашел бы себе подружку.

– Не знаю. После всех этих потерь…

– Избитый аргумент. Конец Света положил в могилу шесть миллиардов людей на Земле. Спроси любого – и каждый скажет, что кого-то потерял.

– Я – не все.

– Ага. Все так и говорят. Все люди одинаковы. Все, как один.

– Слушай, Лира Сергеевна, переставай лезть в душу.

– Мы просто разговариваем. – Она произносит это с грустными нотками в голосе.

– Хорошо. Наверно, я просто не готов к серьезным отношениям.

– Тогда заведи кошку, или собаку, в конечном итоге.

– Заведу, если настаиваешь. Ты ведь тоже живешь одна. В чем дело?

Она пожимает плечами и вновь берется за вино.

– В чем дело? Да, просто, я – такая же дура, как и ты.

– Выходит, общий язык мы с тобой как-то нашли.

Стук стеклянной ножки по столу выходит в тишине слишком громким.

– Перестань меня смешить.

Я ищу тему для беседы в образовавшейся паузе.

– Норма уже ушел?

– Нет. Остался в гараже. Возится с машиной.

Норма прямо помешан на этой тачке. Большую часть свободного времени он ковыряется в ее железных кишках. Что-то регулирует, ремонтирует, что-то неустанно натирает. Впрочем, у каждого есть право сходить с ума как заблагорассудится. Хоть внедорожник и числится как общественное имущество, Норма считает машину своей. Он много чего в ней сделал: взять хотя бы ту иллюминацию, которая блещет на крыше, или новые кресла, или широкие диски, что ему посчастливилось снять с брошенного кем-то давно на обочине автомобиля. То, что он хороший механик, у него не отнимешь.

– Может, сходим куда? – предлагаю я.

– Куда уж тут ходить? Кроме куцего парка под куполом нет никаких достопримечательностей.

– Ты права, все очень утилитарно.

– В нормальные дни было, где провести время. Сходили бы в кино, в театр, или, на худой случай, просто прошлись бы по набережной. Кто бы мог подумать, что все так перевернется? – Лира смотрит на пустую стену.

– Хорошее было время. Мы жили в пяти минутах от рая. И ещё находили повод гундеть, дескать всё не так.

– Думаешь, мы не вернем себе все это?

– Не знаю. Я теперь редко думаю о будущем. Кроме сегодняшнего дня, по сути, ничего и нет. Но, в мире возможно все.

– Да, ты прав. Извини. Я не хотела надоедать тебе нытьем. Само так получилось. Ты смотрел новости?

– Да, МО разнесло какой-то комплекс. Считают это весомой победой.

– Пошел слух, что там нашли одну из этих разумных тварей.

– Бред. – Я доливаю вино. – Такие слухи возникают с регулярностью раз в месяц. Уже не обращаешь на это внимания. ГП засекла бы их прибытие. Но, пока космических кораблей еще никто не видел. Похоже, что еще не все для них готово. Или их вовсе нет?

– Интересные мы существа, люди. Эти скоты поставили нас на колени, а мы до сих пор не верим в их существование.

– Таков наш век, – констатирую я. – Мы перестали верить в то, чего не видим.

За пять минут до того, как пришел Сигнал, ни одна собака не верила, что жизнь существует не только на Земле. А об инопланетном вторжении никто даже и не помыслил до самого последнего дня. Но вот, случилось. Нас будто по лбу дубиной стукнули, специально, чтобы у нас, наконец, раскрылись глаза.

– Может, мы просто не поняли друг друга? Люди и Они? И нам стоит поговорить?

– Не неси ерунды, Лира. Мне, к примеру, вовсе не хочется искать понимания у тех, кто разрушил мой дом, отравил мою землю и убил всех, кто мне был дорог. Я пристрелю любого из них, кого увижу первым.

– Ты смотрел запись? – меняет она тему, сбивая меня с волны, которую я оседлал.

– Мы о работе?

– Ну, не о любви же.

До меня доходит, что она имеет в виду сегодняшний патруль.

– Нет, еще не смотрел. – Если честно, то я совсем об этом позабыл. – Надо куда-то идти?

– Зачем? Можно посмотреть прямо здесь. Файл уже лежит в сервере.

– Ты знаешь сегодняшний пароль доступа?

– Конечно. Я ведь, пока еще, начальник караула.

– Хорошо, доставай.

Лира с минуту колдует у моего компьютера. Запускает запись – демонстрация проецируется на стену.

Серый размытый пейзаж, рассыпающиеся подряхлевшие строения, дождь. Моя фигура в серо-зеленом балахоне мелькает в кадре.

– Интересное дальше. Здесь я иду за крысой. Кстати, что с ней случилось?

– Ничего из ряда вон. Отравление диоксидом серы. Отек легких, удушье.

– Мучительная смерть.

– Да, весьма, – соглашается она.

Это другая часть записи. Я включаю прокрутку, добираясь до того момента, как мы с Нормой останавливаемся у бывшего торгового центра. Опять я выхожу из машины и шагаю к контрольной точке.

– Останови.

Метнувшаяся тень хорошо заметна. Животное попало в кадр лишь на пару секунд.

– Собака, – комментирую я. – Точно.

Рыжий пес лишь на мгновение задерживает на нас взгляд, а потом несется прочь.

Машина в кадре трогается и едет вслед за собакой. Животное появляется в записи еще всего один раз. Остановка. Мы с Нормой бежим в здание, оставив двери автомобиля распахнутыми настежь.

– Как думаешь, сколько он так прожил?

– Похоже, что с самого момента, как ощенилась его мамаша.

Песику, судя по размеру, не меньше года или двух.

– Крыса сдохла меньше, чем за сутки, – говорю я. – Какой механизм приспособления у этой собаки? Должна быть гибкая и надежная система, учитывая, что внешняя среда постоянно совершенствуется в способах уничтожения «эндемичных» видов.

Современная медицина дошла до весьма высокого уровня. Теоретически, нет таких болезней, которые она не может излечить (спасибо Сигналу), но ксеноморфная зараза слишком быстро меняется, и мы просто не успеваем вовремя найти нужный способ лечения. Счет, обычно идет на часы. Это похоже на гонку на опережение, и если чужеродная биология обгоняет нас хотя бы на шаг, мы получаем жестокие эпидемии, зачастую получая средства борьбы уже тогда, когда нанесен серьезный ущерб.

– Надо поймать собачку и посмотреть, какие колесики в ней крутятся, – заключает Лира. – Чего тут еще думать?

Глава 3

2027(1)

Если брать за точку отсчета начало проекта SETI, то события этого мы ждали дольше шестидесяти пяти лет. Не так долго по историческим меркам, и целая эпоха в сравнении с той быстротой, с которой пришли перемены.

Азиз Гатлиф оказался первым, отчего его имя и вошло в историю как величайшего благодетеля и одновременно того, кого сделали виноватым во всем. Хотя, не будь его, то же самое бремя досталось бы любому другому из тех, кто был «вторым».

– Почему, молчит космос? Возможно, мы не так слушаем. Зачем до хрипоты кричать всей Вселенной: «мы здесь», если можно просто поговорить с братьями по разуму, для начала узнав их местонахождение? Нас нетрудно заметить, если, конечно, находишься относительно недалеко. Сколько лет существует радио? Сто двадцать. И если они живут в пределах пятидесяти световых лет от нас, то просто не могут нас не услышать. В этом случае, они обязательно нам ответят. Если дальше – то они просто о нас еще не знают.

– Считаете, что наши братья по разуму живут так близко к нам?

– В искомом радиусе находятся около пятисот звезд, а по другим оценкам – больше, чем полторы тысячи. Достаточное количество, чтобы хотя бы одна из них была населена существами, которые нас услышат.

– Азиз, Вам, конечно, известна знаменитая формула Дрейка…

– Думаю, Фрэнк Дрейк был излишне пессимистичен в своих оценках. Они гораздо ближе к нам. Посмотрите на Солнечную систему. Никто еще не отменил вероятность существования жизни на Титане, Европе, Энцеладе, даже в случае Марса не доказано обратное. Добавьте к списку, собственно, Юпитер и Сатурн. Итого – шесть вполне достойных кандидатов, плюс седьмая – Земля. И это не окончательный перечень. В одной только Солнечной системе! Умножьте полторы тысячи звезд на вероятность «семь к одному», и получите больше десяти тысяч возможных кандидатур. По мне – это не мало, а как по-вашему? Одна разумная цивилизация на десять тысяч «вероятностей» – это чересчур скромно.

– Выходит, космос, все-таки не молчит? Почему мы не слышим его голос?

– Радио – не единственное средство связи. Вернее, его использование говорит о «молодости» технологической цивилизации. Сколько пройдет времени до того момента, когда мы полностью откажемся от радиоволн?

– Думаю, еще очень много.

– Не больше лет тридцати – пятидесяти. За последние пять лет уровень радиоизлучения, идущего с Земли снизился в четыре раза благодаря внедрению более совершенных инструментов. Оптоволокно, лазеры, нейронные сети и прочее приходят на смену радиоволнам. Я нисколько не хочу приуменьшить важность этого достижения, но, простите – это уже «вчерашний день». Что мы получаем в итоге?

– Действительно, что?

– Допустим, что наши звездные соседи находятся в пятидесяти световых годах от нас. И, допустим, опередили нас в технологиях совсем ненамного. Скажем, на двести лет, иначе, изобрели радио, скажем в 1650 году (если учесть еще то, что нас разделяют сто лет «относительности» - туда и обратно). То есть, в 1800-м они «переросли» радиоволны. Последнюю радиопередачу мы могли от них услышать в 1850-м, то есть, за половину столетия до того, как у нас появилась возможность эти «послания» услышать. Но это вовсе не говорит о том, что они этого не могут. Земля как «радиозвезда» погаснет для них в 2100-м. Следовательно, если имеет место какое-то послание, то оно будет адресовано непосредственно нам.

В 2018-м Азиз Гатлиф – выпускник Техниона, соискатель докторской степени по биотехнологиям. Его отец, крупный акционер нефтяной вышки в «Триасовом бассейне» Алжира, мог, в отличие от подавляющего большинства соотечественников, позволить оплатить иностранное высшее образование для своего отпрыска.

– Я с самого раннего детства мечтал о космосе…

– И верили в инопланетян?

– Верил? Я знал, что они существуют. И сейчас знаю, что они есть. По-другому просто быть не может.

В 2021-м, он же – создатель «Красной линии», одной из перспективных систем в структуре IT-технологий. Аспирант биологического факультета, внезапно проявивший экономическое чутье в сфере, совсем (или почти) не связанной с его основной профессией. К концу года он успел заработать первый миллион, к концу следующего – становится одним из крупнейших игроков в сфере информационных систем, грамотно распорядившись деньгами и собственным даром успешного бизнесмена. По всей очевидности, отцовские предпринимательские гены в крови Азиза прогрессировали с прытью революционного галопа, оставив далеко позади медленную поступь поэтапной эволюции. Столь стремительный взлет, конечно, не может объясняться тривиальным трудолюбием. В нем было то редкое зерно, которым не обладали другие. «Этот парень? Да он родился с бриллиантом «Тиффани» в заднице».

Созданный им консорциум сетевых компаний «КонТек», как оказалось, был только стартовой площадкой для развития.

– Я всегда хотел помогать людям. Понимаете, я вырос в стране, где рядом, прямо на моих глазах несчастные умирали от болезней, голода и нищеты. Однажды я поклялся себе, что приложу все усилия, чтобы исправить это положение. Сделать их жизнь хоть немного лучше. Теперь у меня есть для этого все силы и средства.

Следующим шагом стало создание сети биотехнологических лабораторий. В 2024-м результатом именно их деятельности была победа над «амазонской лихорадкой» и вирусом LI-12b-NN1, выкосившим за предыдущие полтора года треть населения Центральной Африки. Успешное решение фундаментальных проблем в сфере фармацевтических нанотехнологий и усовершенствование механизма синтеза нуклеиновых кислот поставили «Гатлиф Биотех» в один ряд с «Киаген», «Файзер», «Селлтех» и «Актив Биотех», откуда, что уж кривить душой, он же, Гатлиф, переманил изрядную долю специалистов.

– В чем секрет Вашего успеха, Азиз?

– «Аллах с теми, кто совершает благое дело». Этим все объясняется.

В возрасте двадцати шести лет Азиз Гатлиф вспомнил о другой своей мечте, обратив свой взор к звездам. «Вита Стеллари» (или «ВС Ко»), куда была вложена едва не пятая часть баснословного, к тому времени, состояния, уже на второй год своего существования стала заказчиком элементов разветвленной сети космического поиска. Ее целью была жизнь вне солнечной системы. Мало того, искали не просто жизнь – искали разум.

В 2026-м на орбиты Лагранжа в течение всего двух месяцев вывели сразу восемнадцать аппаратов, объединившихся в поисковый зонтик «Мориссон», развертка которого позволяла одновременно прослушивать на предмет внеземных посланий тысячи объектов на площади едва ли не в десятую часть неба. За основу приняли метод выделения направленных сигналов и взялись за дело с таким размахом, что, вероятно, если даже весть «извне» не существовала, ее все равно бы обнаружили. Кроме собственных антенн, из активов «Вита Стеллари» были выделены средства на оплату рабочего времени чуть ли не всех мало-мальски значимых наземных телескопов и обсерваторий космического базирования по цене, завышенной настолько, что весьма редко такое предложение встречало отказ.

В этом деле деньги не имели никакого значения.

– И как скоро вы надеетесь найти наших внеземных братьев?

– Уверен, долго ждать не придется. С использованием разработанных нами методов поиска, мы рассчитываем услышать их в течение года после окончания работ по настройке и синхронизации системы.

Азиз Гатлиф оказался пророком. Ожидание заняло немногим более шести месяцев.

Глава 4

2037 (3)

Сегодня все обходится без крыс. В моем рюкзаке только биохимические образцы. Я выхожу наружу, меняю кассеты, Норма правит дальше. С собакой мы решаем оставить все на конец патруля – сначала выполним предписанное инструкцией. Все, что после – наше свободное время.

Погода – помесь плохой и отвратительной. К дождю добавился ветер, который сдувает с ног. В море шторм наверно баллов семь-восемь. Иногда ветер набирает силу и сдувает облака с неба, дождь на некоторое время перестает, и сквозь пелену проглядывает солнце. Прохладней не становится – в костюме я мокну, как мышь, пот заливает глаза, а в смеси с гелем, которым измазано лицо, щиплет нестерпимо. Я почти ничего не вижу перед собой; один раз даже промахиваюсь мимо «контрольной точки», а потом почти на ощупь ее разыскиваю, пока не спотыкаюсь о стойку. Норма вовсю потешается, глядя на меня из машины.

– Сейчас вытолкаю тебя на улицу, мокнуть под дождем, а сам буду отсиживаться за рулем, – говорю. Сдираю с лица маску и плююсь. С рюкзака, брошенного между ногами, течет, и на резиновом коврике образовалась приличная лужа.

– Кто на что учился, – продолжает Норма ржать, как конь.

– Веди уж лучше.

Последний патруль в этом месяце, дальше нас сменят в этой обязаловке. Потом будет четырехдневная диагностика на предмет ошибок в генах, совмещенная с плановым курсом терапии. Как ни защищай себя костюмами, перчатками, очками и мазями, внешняя среда действует на человеческий организм не лучшим образом. Даже если удалось не надышаться пылью, полной взвешенных спор инопланетной биомассы или мутировавших вирусов земного происхождения, фоновая радиация никуда не девается. С этим у нас, как у космонавтов, которых силится облучить всё, чему не лень, начиная от Солнца, и заканчивая нейтронными звездами и активными ядрами далеких галактик. Озоновый слой истощен донельзя с тех пор, как планета начала меняться, да, вдобавок к этому, мы и сами во время Конца Света напачкали немало.

Норма, как обычно, прилипнув к лобовому стеклу, всматривается в дорогу. Сегодня мы держимся в стороне от береговой линии. Волны нахлестывает все дальше на сушу, поэтому, к морю, мы подъезжаем только для того, чтобы выпотрошить ящики. Норма останавливает машину дальше, чем обычно, опасаясь, что ее может смыть с дороги. Насчет меня, похоже, у него таких опасений нет. Выплыву. А если нет, то захлебнусь, и того лучше.

– Ну, ни хрена ж себе!

Справа волны выбрасывают дальше на мель стометровый корпус сухогруза: разворачивают его бортом вдоль фронта и тащат на берег. Мы очень близко, не дальше полукилометра. Хруст камней, скрежет металла, всё на низких частотах животного ужаса. Все огромное, аж становится жутко от осознания той силы, которой обладает стихия. Норма останавливает машину и едва не наваливается на меня, чтобы разглядеть в окне происходящую картину. Корабль массой в тысячи тон, кидает будто игрушку. Служебные мачты ломает, как спички, что-то отваливается и падает в воду. Сухогруз кренится набок и окончательно замирает на отмели. Волны с оглушительным шумом набрасываются на побежденное судно, разбиваются о металл и перехлестывают корпус фонтанами брызг. Удивительно, что он не разломился надвое.

Завороженный титанической мощью события, я не могу сказать Норме, чтобы он, наконец, ехал. Говорю только:

– Надо сворачивать мероприятие. Погода нелетная. Не стоило вообще выезжать.

До большинства «контрольных точек» сегодня не добраться. Да и что о них говорить, их уже давно смыло.

– А как же мой пёсик?

– Да, плевать на него.

– Как так? Ни хрена не угадал! Если мы не найдем его сегодня, то потеряем уже навсегда. Если ты там что удумал, то давай, вылезай. А я поеду дальше.

– Норма, у тебя в башке мозги остались?

– Остались. Я же не совсем с ума сошел, и не собираюсь лезть к воде. А на берегу все вполне нормально.

– Все в любую минуту может поменяться.

Норма откидывается на сиденье и дергает рычаг переключения скоростей.

– Да не бзди ты так. Если станет совсем уж худо, то повернем и поедем назад. Думаешь, мне самому жить надоело?

– Сразу, как только скажу, едем назад. И не вздумай тогда со мной спорить – не забывай, кто из нас старший.

– Хорошо, герр генерал. – Он дает машине хорошего жару, аж ведущие колеса поначалу проскальзывают. – Тут открытие тянет на Нобелевскую премию. Я тебе не прощу, если мы эту псину сегодня не возьмем.

– Грош цена твоей Нобелевской премии сейчас, – ворчу я, отворачиваясь к окну. – Хоть всем ее раздай.

Ладно. Не у одного Нормы к этой шавке интерес. Пойду на поводу, хотя бы для Лиры.

Перевернутый корабль меня заворожил. Титан ушедшей эпохи, побежденный зловещим настоящим. Я не отрываю от него взгляда до тех пор, пока не затекает шея.

Двигатель машины работает тихо, почти успокаивающе. Видно, Норма не зря пролежал под ней весь остаток вчерашнего дня. Шум дождя и волн не так слышен, отчего разыгравшаяся стихия вовсе не кажется такой свирепой и ветер становится тише, когда капли бьют не по лобовому стеклу. Машина сворачивает на объездную дорогу; двигать прямо без толку, вода не даст проехать.

Руины промышленных построек обступают нас с обеих сторон. Потемневший рассыпающийся бетон, ржавый металл. Как окаменелые кости динозавров. Вот и к нам подобралась участь древних рептилий.

Наверно, я что-то произношу вслух на этот счет: Норма корчится в кислой гримасе.

– Может, хватит этого нытья?

– Что?

– У меня хорошее настроение. Не хочу, чтобы ты мне его портил. Не грузи меня, будь человеком.

Я, наконец, выплываю из нирваны собственных мыслей.

– Чему ты так обрадовался?

Норма чешет свою бороденку.

– Скоро женюсь, друг мой.

Вот такой он весь. Молчит, молчит, потом возьмет, и вывернет душу наизнанку.

– И вот этим ты так окрылен? Нашел чему радоваться.

– У меня начнется новая жизнь.

– Смотри, чтобы не пришлось скорбеть по старой.

– Ты не рад за меня?

– Почему? Рад. Мне даже не так противно смотреть на тебя, как раньше. И кто же та несчастная жертва, жених? Надеюсь не твоя Светка?

– А кого еще ты хотел?

– Смотри на дорогу.

Норма берет резко влево, объезжая выбоину достаточную, чтобы угодить туда колесом и посадить транспорт на брюхо. Меня бросает чуть ли не в объятья к Норме. Видимость стала опять ни к черту.

– Езжай потише.

Он сбавляет ход.

– Так ты что, против?

Я немного запоздало понимаю, к какой части диалога относится последняя его фраза. Норма навечно застрял в возрасте тринадцати лет. С этим уж ничего не поделаешь.

– Мое-то какое дело? Твой выбор. Завари щи – вот и расхлебывай сам. Блин, поверить не могу, что она согласилась до конца своих дней стирать твои вонючие носки.

Эти двое встречаются почти целый год. Впрочем, мне казалось, что это дело не окончится так скоро женитьбой. Неплохой выбор, хочу отметить. Девчонка вполне здравомыслящая. Есть надежда, что хоть Светлана, в итоге, вправит Норме голову.

Ловлю себя на том, что немного ему завидую. По вечерам одиночество частенько подтачивает мое душевное равновесие. Может, стоит, наконец, подкатить к Лире с нескромным предложением, разделить кров? Мы неплохо могли бы поладить вместе.

Я периодически сверяюсь с картой на дисплее, опасаясь, что можем проскочить искомый район. Какой ареал обитания уличной дворняги? Надеюсь, не слишком большой, иначе наш поиск превратится в бесполезную трату времени.

Промышленная окраина заканчивается, сменяясь монотонной серостью гражданских зданий. Дождь опять становится тише, на лобовом стекле оседает лишь мелкая изморось и «дворники» с ленивой периодичностью метронома вытирают капли со стекла. Видимость вроде бы улучшается. Надолго ли?

Нам везет. Нужный адрес все еще находится на суше, оказавшись достаточно высоко от уровня моря. Норма притормаживает, оглядывая окрестности.

– Какой район поиска определим?

– Черт возьми, Норма, это ты должен был все заранее придумать. В конечном счете, это твоя голубая мечта, а не моя.

– Хорошо, давай свалим все на меня. Только, я вот не могу вспомнить, кто в нашем звене старший.

– И это обстоятельство, конечно, должно освободить тебя от необходимости думать. Совсем. Не так ли?

– Слушай, перестань. Мы же одна команда, и работаем сообща.

Его не исправить.

– Только что ты пел совершенно о другом, – вздыхаю я, осознавая, что бороться с ним бесполезно в принципе. – Давай начнем с одного квартала, что ли?

– Ну, хорошо, тогда начнем отсюда.

Норма поворачивается и перегибается через спинку кресла, дотягиваясь до вязанки «пищалок» – лазерных детекторов движения, каждый из которых насажен на заостренный штырь длиной чуть более метра. Если расположить все правильно, они должны создать периметр с выводом информации на контрольное устройство. Надеяться на ГП не следует. Спутниковая карта обновляется слишком медленно, чтобы следить за целью в онлайне. К тому же, она не покажет того, что находится внутри зданий, поскольку не видит сквозь крышу. От инфракрасного диапазона тоже толку никакого – температура воздуха никак не ниже температуры живого тела и пятна на карте просто не появится. Норма вытаскивает первую из «пищалок», выходит из машины и втыкает устройство в почву, где помягче.

Едем дальше, объезжая квартал с четырех сторон. Каждая остановка – новая зеленая точка на карте. Потом сужаем радиус поиска. Еще один квадрат с уплотняющейся сеткой наблюдения. Последние четыре из двенадцати кольев Норма расставляет в проулках. Между делом из подствольника закидывает в пустые окна зданий кассеты, взрывающиеся облаками «пыли» из микроскопических датчиков движения. В комплексе, облако должно среагировать, если сквозь него пройдет что-то крупное, например, та же собака, и воздействие отразится на контрольном дисплее. На улице устройства применять бесполезно – дождь сразу же прибьет «пыль» к земле и смоет, а вот в помещениях минут на тридцать их должно хватить, пока вся пудра не осядет. В наш знакомый торговый центр Норма закидывает сразу несколько «гранат», все еще не оставляя надежды найти животное именно там.

– Ну и, что делаем дальше? – спрашиваю я, когда Норма, наконец, возвращается, покончив со всем этим.

Он опускает капюшон своего ОЗК и трясет головой.

– Дальше – сидим здесь и смотрим телевизор.

– Прекрасная идея, – отзываюсь я и закрываю глаза.

Не очень хорошая идея, долго стоять на месте. Лучше постоянно передвигаться, обладая некоторой мобильностью, хотя бы для собственного успокоения. Неподвижная цель, как правило, самая легкая. Но и мне самому никакой идеи в голову не приходит, поэтому я не спорю.

Ветер снаружи накатывает порывами, сопровождаясь резкой короткой дробью стука капель по металлу обшивки. Потом снова все стихает. И так – каждые три минуты. Мерная трель. Молчание. До меня доносится тиканье часов на руке Нормы. Этот ансамбль меня убаюкал. Я прихожу в себя от возгласа:

– Вот он, родной!

Норма пихает дверь ногой, выскакивает на улицу, едва не поскользнувшись в грязи, при такой-то прыти.

– Ты так орешь, чтобы твой «тузик» с перепугу забился в такой глубокий угол, где ты его за всю жизнь на найдешь. – Моя реплика повисает в воздухе – услышать ее уже некому.

Норма пригнувшись, пряча под полами костюма пневматическое ружье на инъекционных дротиках с тилетамином, рысью спешит к входу в здание. Я выхожу и захлопываю обе двери. Тактическая раскладка высвечивается на стекляшках очков.

Я спешу к дверям, больше чтобы укрыться от дождя, чем увлеченный охотой.

– Тише, – сквозь зубы шипит Норма, едва я захожу внутрь.

Он крадется совершенно бесшумно. Его фирменный стиль. Из детства мне вспоминается соседская такса, что вцепилась в котенка, которого загнала в щель меж стенами. Собаку оттаскивали даже за хвост, но так и не смогли до тех пор, пока она насмерть не задушила свою жертву. Что-то от неё в Норме сейчас есть.

Норма осторожно обходит полуразвалившуюся кирпичную перегородку. Я слышу, как шелестит противокислотная ткань, следом за ним – глухой хлопок и короткое взвизгивание откуда-то с дальней стороны павильона.

Норма кидается за удирающей собакой.

– Что там? – кричу я вслед.

– Кажется, попал!

– Смотри, не упусти.

Тилетамин должен подействовать минут через пять. За это время несчастное животное может унестись километра на три. Я вижу Норму лишь мгновение. Он снова исчезает в тени. Остаюсь на месте и просто жду продолжения. Я не горю желанием носиться вслед за этими двумя. Где-то там слышатся шаги и возня. Возглас издали:

– Ах ты, зараза!

В итоге, Норма вновь выходит из тени, неся в одной руке обмякшее чучело собаки. Другой он сжимает морду животного.

– Этот кобель меня чуть за руку не тяпнул. Хорошо, вовремя успел одернуть.

Пес весь растрепанный и грязный. Шерсть серо-коричневого оттенка, а на брюхе и лапах вовсе черная, повисает свалявшимися сосульками. Закисшие стекленеющие глаза полузакрыты, веки подергиваются. В полуобмороке он то ли пытается рычать, то ли хрипит. Если у него еще потечет слюна, я заставлю Норму оставить кобеля здесь, а не тащить его в машину. Пусть хоть как сопротивляется.

– Ты правильно рассчитал дозировку? – спрашиваю я.

– Надеюсь, – отвечает Норма. На самом деле, ни хрена он там не считал. Этого должно хватить на два часа беспробудного забытья. Несчастный кобыздох может погибнуть от болевого шока при введении той лошадиной дозы препарата, которая была в автоматической ампуле.

Ладно, может, обойдется, и мы довезем чуть больше, чем окоченевший труп.

– Ничего. – Норма треплет не реагирующую ни на что собаку по загривку. – Хорошая псина. Отмоем его, полечим, он нам еще спасибо скажет. – Да, Полкан?

Я скромно молчу о том, что «полкана» скорее всего, разделают и препарируют на лабораторном столе. Не сразу, конечно, но именно этим все должно закончиться. В интересах науки – ничего личного.

В машине Норма укладывает сонного пса позади водительского кресла, подстелив пластиковый мешок. Он что-то ободряюще приговаривает. Я, почему-то, думаю о дезинфекции.

Когда он закрывает дверцу, до моих ушей доносится отдаленный хлопок.

– Слышал?

– Ага. – Норму звук настораживает всего на секунду.

– Что это, по-твоему?

– Не знаю. Может, еще одну баржу поволокло волнами? При таком-то шторме.

Я прислушиваюсь, но определить, с какой стороны пришел звук, никак не могу.

– Нет, что-то другое.

– Начинаешь верить в привидения, а?

– Да, отвали ты. Надо проверить.

– Собираешься остаться тут до самой ночи?

Я пожимаю плечами.

– Наверно, и правда, волны или ветер. Лист сорвало с крыши?

– Поехали. А то трофей проснется, потом с ним возиться.

Я сажусь в кресло.

– Нет. Надо все-таки проверить. – Склоняюсь над дисплеем, машинально протирая влагу с очков у себя на коленях. – Район, вроде как – зона нашей ответственности.

Глава 5

2037 (4)

От ГП совсем мало толку. Спутники сквозь облачность видят плохо. Картинка размазанная, зернистая – ничего толком не разглядеть. Система валяет дурака, накладывая позиционирование на старый космический снимок, видать, выбирая самый удачный. Если его убрать – остается бессмысленная мазня безо всяких очертаний. Так не пойдет.

Норма нервничает.

– Мы надолго тут застряли? Так будем стоять на одном месте – дождемся кого-нибудь на свою голову.

– Когда ты ловил свою траханную собаку, – раздраженно отзываюсь я, – тебя это не сильно волновало.

Я даю увеличение и прокручиваю кадры за последние четверть часа. ГП загружает картинку каждые шестьдесят секунд; надеюсь, этого достаточно для того, чтобы разобраться происходит ли что-либо вообще. Задача оказывается не столь простой, как я думал вначале. Даже задав масштаб в километр на километр, различить удается очень немногое. Паразитных пятен и других помех в избытке: ветер постоянно гоняет по улицам всякий мусор.

– Вот это похоже на чей-то транспорт.

Норма наклоняется, будто хочет увидеть больше, чем позволяет такое поганое разрешение.

– Просто черное пятно. Катафалк?

– Что б у тебя язык отсох.

– Едем туда? Где это?

– Влево от магистрали. Давай, прямо.

– Может, одумаешься?

– Я не страдаю глупым любопытством. Езжай.

Норма вздыхает, понимая, что проще будет согласиться. Теперь он едет не спеша, аккуратно объезжая все препятствия. Тянет время, явно мне назло. Я помалкиваю – терпения на Норму у меня пока хватает.

Чем ближе мы подъезжаем, тем больше я понимаю, что не ослышался. Стрельба.

– Там кто-то устроил разборки! – взвизгивает мой товарищ. – Еще не передумал туда лезть?

Не услышав ответа, он поддает газу.

– Не туда. Стой, черт возьми.

– Чего?

– Давай с тылу. Хочешь попасть под перекрестный огонь? Въезжай в дворовую часть.

Норма сворачивает, выдерживая дистанцию между нами и зоной перестрелки в один квартал. Он правит вдоль многоэтажки, потом сворачивает снова, чтобы можно было выглянуть из-за угла. Место он выбирает все же, неплохое. Театр событий как на ладони, а нас, вроде, с первого взгляда не заметить.

Перестрелка идет через улицу, по обе стороны дороги. Перевернутый набок автобус валяется на обочине. Машина снаружи тюнингована стальными листами с четырех сторон, включая окна – на их месте вырезаны лишь узкие бойницы, лобовое стекло, чья площадь уменьшена раза в три, забрано сеткой. Подвеска прилично усилена, двигатель, скорее всего, тоже заменили на что-то принадлежавшее раньше грузовику – все то, что навешано, тянет тонны на три лишней массы. Чем был этот броневик изначально, угадать практически невозможно. Зачем вообще было так измываться над гражданским транспортом, если в нынешнее время нетрудно разжиться даже брошенным БМП?

За машиной прячется мужчина с охотничьим обрезом в руках. Рядом, прямо на земле скорчилась еще одна фигура, но с такого расстояния сложно определить, живой ли это человек или уже труп. Тому, что с обрезом, тоже приходится несладко: ребятишки, что укрылись в здании напротив, видать, палят из АК-47 – пули, оставляя облачка испаряющейся латуни, пробивают защищенную слабее крышу и днище навылет. Защищенного от поражения пространства едва больше квадратного метра. Стрельба почти не смолкает. Обстреливают из окон первого этажа, человека четыре или пять. Парню под таким плотным огнем долго не продержаться.

Какого лешего я здесь делаю? Не моя, по определению, забота, лезть в эту разборку. Однако, когда представляю себя на месте этих двоих бедняг, внутренний голос окончательно затыкается. Любая прямоходящая двуногая особь, даже будь она самой прожженной сволочью, не заслуживает оказаться добычей этих озверевших мразей. Учитывая, что учиненные ими в не столь отдаленном прошлом набеги на Кондоминиум сопровождались жертвами среди «наших», а патрули иной раз недосчитываются парней, как-то им нагадить – мой прямой гражданский долг.

Вряд ли кто-то решился напасть в одиночку на этих головорезов. Те двое, что прячутся за перевернутым автобусом, определенно жертвы. Посему, я считаю себя имеющим полное право включить в себе Робин-Гуда. К тому же, я всегда «за», если появляется возможность сократить их популяцию хотя бы на одного-двоих. Разумно, конечно, вызвать Кондоминиум и попросить подкрепления, если уж решил вмешаться. Но, на все сборы и дорогу у команды поддержки уйдет не меньше часа. Боюсь, когда группа сюда доберется, спасать будет уже некого.

Фигура «бомжа» в кислотостойком балахоне до пят, и в маске сильно смахивает на тускенского рейдера из «Звездных войн» – этот тип, пригнувшись, обходит с другого края здания, откуда улица хорошо простреливается вдоль.

Я тянусь за карабином, навешиваю на него прицел, и выбираюсь из машины. «Рейдер» меня так и не увидел – я снимаю его одним выстрелом. Неслыханная удача, аж самому не верится. Тело, как было сгорбленным, валится на тротуар, даже не поменяв позы.

Основная часть группы не видит своего товарища. Все проходит гладко.

Прицел карабина никак не связан с сеткой ГП, он состоит из трех датчиков, нивелирующих направление выстрела в трех проекциях относительно центра Земли. Лазер служит дальномером, определяющим дистанцию до препятствия. Все это связано с процессором, встроенным в очки. Цель задается в оптическом диапазоне по принципу сравнения, то есть обработка происходит по заложенным в систему «знакомым» контурам и динамическим образцам. Иначе говоря, программа точно определяет параметры: живая ли это мишень или другой объект, плюс дает ориентировку «свой - чужой». В неразберихе уличного боя, к примеру, система оказывается весьма полезным подспорьем.

Вторую цель я нахожу за краем оконного проема. На дисплее прорисовываются очертания человеческой фигуры с информационным сопровождением о наиболее приемлемой тактике. Последняя опция приходится очень кстати при снайперской стрельбе, но в ближнем бою, когда обстановка меняется слишком быстро, она только отвлекает внимание. Единственное мое опасение, что при таком количестве водяной взвеси в воздухе, лазер будет врать, рассеивается, когда фигура в пустом окне оседает вниз. Не знаю, насмерть или нет. Времени размышлять над тем, что получилось, я не нахожу.

Пальба с первого этажа по инерции продолжается еще секунд пять, пока бандиты не обнаруживают, что оказались под обстрелом. Я кидаюсь к машине.

– Не сюда! – кричит мне Норма. – Садись за руль.

Он уже перебрался на пассажирское сиденье. Чертов засранец. Двойное короткое посвистывание я слышу прямо у своего уха. Что-то рикошетит о бетон. Из-за Нормы я теряю драгоценные секунды на то, чтобы попасть в другую дверь, и после, чтобы разобраться с управлением.

Даю задний ход. Все, пока, к счастью, обходится.

– Ты что вытворяешь, Норма? Меня чуть не подстрелили.

– Да вижу, вроде, цел. – Он деловито загружает гранату в подствольник. – Давай, с другой стороны. Сейчас я задам этим друзьям.

– Рэмбо хренов.

Я разворачиваю машину и несусь по дворовой стороне многоэтажки, притормаживая в самом ее конце. Мне без слов понятно, что задумал Норма. Давлю на газ, выезжая на главную улицу, и несусь к перевернутому автобусу. Две или три пули пробивают обшивку внедорожника до того, как я загоняю его за корпус броневика.

Норма выскакивает под дождь. Открывающаяся наверх дверца мешает ему сделать выстрел сразу. Он выскакивает из-за нашего нового укрытия и по навесной траектории забрасывает гранату в оконный проем. Раздавшаяся было очередь глохнет одновременно с взрывом в здании.

Норма оказывается рядом, когда я, наконец, выбираюсь из салона.

– Черт! Сука! – ругается он, роняя оружие на землю.

– Что там?

– Дерьмо, ааа! – продолжает он, держась теперь обеими руками за живот.

Диагноз понятен – Норма схлопотал пулю. Я едва сдерживаю себя, чтобы не разразиться тирадой касательно его героизма.

Я запихиваю своего напарника на пассажирское сиденье, кидаю его оружие к нему под ноги, и закрываю за ним дверь.

Лежащая фигура на земле – совсем еще молодая девчонка. Похоже, жива. Мокрые слипшиеся волосы разметались по земле, лицо все в грязи.

– Что с ней? – кричу я.

– Не знаю. – Голос человека искажен фильтрующей маской. Я не могу разглядеть лицо.

Глаза закрыты, но точно неясно, в сознании она, или нет. Ее всю бьет мелкая дрожь, руки и ноги подергиваются как-то апериодически. Похоже на припадок, хотя, возможны и варианты. Мне некогда думать о том, что она больна чем-то опасным – пока и других забот выше головы.

– Справишься с ней сам?

– Наверно.

– Забирайтесь назад.

Я помогаю ему затащить «подружку» в машину, укладывая на расстеленный спальный мешок рядом с собакой (черт бы ее побрал). Сажусь за руль, решая уносить ноги сразу, под прикрытием временной неразберихи, которую внесла брошенная в окно граната. Не стоит дожидаться, пока «бомжи» очухаются – тогда они уж точно нас добьют. Рву машину с места, прямо по улице, видя краем глаза, как ложится вправо стрелка тахометра, и счетчик мгновенного расхода накручивает больше сотни литров. Двигатель тачки вполне себе мощный, и даже это может стать плюсом к тому, что мы выберемся отсюда живыми.

Я веду прямо вдоль улицы, не сбавляя скорость. Бронированный автобус и та часть местности, где разыгралась перестрелка, уменьшается в зеркалах заднего вида. Дорогу выбираю по памяти, не ища короткого пути на карте ГП, чтобы не наткнуться на препятствия, о которых нет сведений в памяти сервера. Не помню совсем, как выезжаю из города – все происходит на «автопилоте». Лишь на прямой трассе вспоминаю о том, что половина «экипажа» нуждается в первой помощи. Норма выглядит не очень. Лицо бледное, все в крупных каплях пота, маска болтается на шее. Он тяжело и часто дышит, но при этом не издает больше ни звука. Из того, что происходит за спиной, мне видать слишком мало. Для остановки выбираю открытую местность, чтобы видеть все вокруг: погони не наблюдается, но это вовсе не значит, что ее не будет сколько-то времени погодя. Город – основная среда обитания «бомжей», они считают его своей территорией, и после того, какого шороху мы там навели, заезжать туда без усиленного сопровождения будет опасно.

Я открываю сразу все двери, и обхожу машину. Пули, что прострелили корпус, похоже, ничего «жизненно важного» в ней не задели. Транспорт в относительном порядке, чего не скажешь о его пассажирах.

– Там, сзади, желтый пластмассовый ящик, – говорю я.

– Нашел, – отзывается мужчина. Он снял экипировку с лица, оставив накинутым только капюшон костюма. Парню лет двадцать пять, может, даже меньше. Светлые волосы, остриженные так небрежно, будто ножницами по металлу, трехдневная щетина синеет на подбородке и щеках, глаза ввалились под темными кругами. Похоже, он долго не спал. Выглядит ужасно усталым.

– Давай сюда.

Я склоняюсь над Нормой. Стаскиваю с него плащ и бросаю его прямо на землю. Черная водолазка пропиталась кровью, я разрезаю ткань армейским ножом, добираясь до раны. Сильного кровотечения нет, артерии не задеты, к тому же в тканях уже начался процесс тромбоза. Думаю, обошлось без сильных кровоизлияний.

– Ты как, Норма?

– Ясен пень, хреново – меня же подстрелили!

Он напуган, весь бледный, как полотно, сердце бешено колотится – явные признаки болевого шока. Пуля прошла навылет, задев только мягкие ткани, хотя я и не знаю, чего там, у него внутри, натворила ударная волна. Ему пришлось бы гораздо хуже, будь на нем бронежилет, и пуля, пробив внешнюю сторону, пройдя через тело, срикошетила от внутренней. Калибр 7,62 достаточно тяжелый, так что пуля не начала кувыркаться у него внутри и не изменила траекторию, наворотив дел где-нибудь под ребрами. В этом Норме, короче, повезло.

– Что там? Я не вижу, – стонет он.

– Не на что там смотреть. Сиди, лучше, и не дергайся.

– Я умираю?

– Ты что, рехнулся? От этого не умирают.

Конечно, если протянуть время, он может умереть от кровоизлияния или перитонита или чего там еще. Но, думаю, на оставшуюся дорогу мы потратим меньше часа. Мои слова, вижу, ничуть его не успокаивают, но он хотя бы перестает скулить и не отвлекает меня от дела. Я разрываю ткань на части, складываю несколько раз и накладываю на оба отверстия, потом заматываю нижнюю часть торса, использовав весь запас бинтов. Норму приходится туда-сюда наклонять, чего, по возможности надо избегать, но по-другому не получается. Накачиваю его гидрохлоридом морфина и анатоксином.

– Дай воды.

– Тебе нельзя. Пока придется терпеть, извини.

– Твою мать…

– Все. Готово. Теперь сиди, не шевелись.

Я закрываю с его стороны дверь, чтобы он случайно не вывалился из машины, и перехожу к девушке. Лет ей от семнадцати до двадцати, на мой взгляд. Исхудавшее лицо напряжено, кожа даже бледнее, чем у Нормы.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я мужчину, который топчется теперь возле меня.

– Алексей.

– Твоя подружка?

– Двоюродная сестра.

Подергивания не прекращаются, хотя они уже не так явно выражены, как во время перестрелки. Я поднимаю веки, заглядываю в зрачки – они не так сильно расширены. Крови нет, значит, язык не прикушен. Напоминает эпилепсию, но может быть, что-то другое.

– Часто с ней такое?

– На моей памяти, в третий раз. Я долго не виделся с Эллой.

– Сколько прошло времени?

– В городе, – отвечает Алексей. – Я и остановился там именно из-за этого ее припадка. А потом появились эти…

– Понятно.

Моих познаний в невралгии явно не хватает, поэтому я осторожничаю с препаратами.

– Чем ты это снимаешь?

– Оно само проходит, со временем. Через час, или два.

Девчонка сдавленно стонет, но в сознание не возвращается.

Я копаюсь в аптечке и разрываю ленту трансдермов с триметином, чтобы снять остаточные спазмы. Наклеиваю ей сразу три штуки на кожу

– Все, садись. Поехали.

Он мнется.

– Эта собака…

– Она тоже едет с нами. Ничего страшного не случится – мы скоро приедем. – Сам-то я верю в то, что сказал? – Садись, говорю. Мы теряем время.

Алексей забирается назад, стараясь расположиться возле сестры так, чтобы меньше ее тревожить.

Я веду машину, стараясь соблюдать баланс между скоростью и осторожностью, чтобы поменьше трясло. Запрашиваю диспетчерскую, коротко объяснив ситуацию, чтобы к нашему прибытию все было готово для встречи.

– Мы вышлем вам навстречу машину с группой.

– Не нужно. Мы доедем раньше.

– Хорошо. Держитесь там.

Нож я втыкаю внизу в щель между сиденьем и металлической дугой каркаса кресла, чтобы, в крайнем случае, до него легко дотянуться. Я не знаю этого парня, и не знаю, как он поведет себя дальше. На его чувство благодарности за спасение стараюсь особо не рассчитывать.

– Откуда вы? – спрашиваю.

– Из Нового Рубежа. – Алексей отвечает не сразу, занятый, видать, мыслями о девчонке.

– С вами больше никого не было?

– Нет. Я думал, что сам справлюсь.

– И куда же вы собирались?

– В Колычев. Друзья из общины договорились с тамошним врачом, что он поможет Элле. Говорят, лекарь очень хороший, и ставил на ноги людей, которых все уже считали безнадежными. У него есть нужное оборудование, а я хочу спасти сестру.

– В такую даль. Ближе врача не могли найти?

– Я же говорю – так договорились.

– И давно у нее такое?

– Говорят, месяца три. Я живу сам в другом месте. Мне просто позвонили, и сказали, чтобы я забирал ее, иначе ее просто «спишут». А я хочу спасти ее. У меня, по сути, кроме нее никого больше и не осталось.

Надеюсь, болезнь не заразная. Алексей вроде как, живой, значит с ней что-то иное, а не инфекция, которая передается по воздуху.

– С ней все так плохо?

– А разве не видно?

– Так что же с ней, все-таки?

– Я не знаю, честно.

Это «честно» больше походит на вежливый вариант «отстань». Хорошо. Не хочет говорить – пускай. В Кондоминиуме, надеюсь, разберутся, что с ней происходит.

– Ладно, – говорю, – извини. Уверен, у нас ей смогут чем-то помочь.

В зеркало я вижу, как парень молча кивает.

– Сам-то ты как?

– Пока не жалуюсь. Да и по фигу мне на себя, признаться.

Ран у него я никаких не замечаю. Так только, ссадины на лице и на руках. Стоит отметить только, что в нынешнее время даже царапина может оказаться весьма серьезной штукой, если, конечно, упустить время.

– Понятно. Норма, как себя чувствуешь?

– Чуть отлегло.

Морфин начал действовать.

– Не вздумай заснуть.

– Постараюсь.

Только бы довезти его. Ранение достаточно серьезное и затягивать с операцией никак нельзя. Я настаиваю:

– Говори со мной.

– Издеваешься? Мне даже дышать больно.

– Ничего не поделаешь.

– Как там мой пес?

– Все еще дрыхнет. Похоже, ты все же дал маху с дозой, и он пробудет в отключке дольше положенного. А так, сейчас ему лучше всех.

– Надеюсь, не зря. Хоть кому-то это поможет, надеюсь. Хоть о чем-то хорошем в моем личном деле запишут.

– Да ты у нас святой. Прямо нимб над головой.

Норма корчится от боли.

– Гад чертов, не смеши меня. Говорю же, больно. Я так с тобой до больницы не доеду.

– Не бойся, довезу, жених.

Элла начинает что-то нараспев бормотать в бреду. Ни одного слова я разобрать не могу, будто она говорит на незнакомом языке. Монотонная убаюкивающая интонация не меняется во времени. Думал, что это скоро закончится, но, не угадал: эту литанию приходится слушать почти всю дорогу до того, как впереди становится отчетливо видна туманная дымка над силовым полем купола.

– Держитесь, – говорю я. – Мы почти приехали.

Глава 6

2037 (5)

На КПП нас не задерживают, очевидно, по прямому приказу начальника СБ.

Я загоняю машину в «карантинный» бокс. Освещение внутри вполне нормальное, но после дневного света мне все равно темно. Глазам требуется какое-то время, чтобы привыкнуть. Вокруг люди. Я насчитываю человек восемь-десять. Все в пластиковых костюмах биозащиты, поэтому всех я узнать сразу не могу. Лира здесь. Врачи «экстренной помощи» и несколько человек из служебной вахты охраны.

Я помогаю вытащить Норму из машины и уложить его на носилки.

– Все будет нормально, – говорю ему вслед.

– Тебе легко говорить. Ковыряться-то будут во мне.

– Я больше тебя перепугался.

– Да иди ты.

Его уносят. Надеюсь, все будет в порядке, иначе, я не смогу себе простить, если все сложится наоборот.

Эллу тоже достают из салона, с предельной осторожностью. Алексей все время находится рядом.

– Хреново выглядит твоя подружка. Чем она больна?

– Не знаю. Вы же тут – врачи.

Кто-то из охраны склоняется над ней.

– Эй, – говорит этот крупный мужик. – Да у нее «трясучка». – Он пятится на пару шагов назад. – Она же заразит весь город. – Мужчина вертит головой, ища поддержки. – Что с ней делать? Нам нужна эпидемия?

– Давайте, в изолятор лазарета. – Лира подходит ближе.

Мужик отходит от девушки, как от прокаженной.

– Я не буду к ней прикасаться. Какого хрена? Лучше, выкинем ее за периметр, да и этого друга – тоже. – Он смотрит на меня. – Зачем ты их вообще сюда привез?

– Ты что, мужик? Надо было оставить их на растерзание «бомжам»?

– Заткнись, Георгий. – Резко говорит Лира. – Ей нужна срочная помощь. Куда девались все врачи? Забирайте ее поскорей.

– Послушай, дорогая, – вещает Георгий. – У меня двое детей. И я не хочу видеть, как они умирают у меня на руках из-за заразы, о которой ты даже не слышала. Ты дашь гарантию того, что этого не случится? Ты их знаешь, вообще-то?

– Никаких гарантий я давать не собираюсь. Мы во всем разберемся. И нечего разводить панику на пустом месте. Ты, если не ошибаюсь, находишься на дежурстве. Так что давай, ступай на отведенный тебе пост.

– Так не пойдет, – говорит Георгий, поворачивая свою грузную фигуру к Алексею. – Тогда, я сам вытолкаю их отсюда.

Он прекрасно знает, что кому-то из присутствующих сладить в одиночку с ним будет трудно, все пока в замешательстве, а стрелять в него, конечно же, никто не станет. Тем и пользуется, естественно. Зато очень хорошо сейчас расположен, чтобы я огрел его прикладом по голове. Чего делать я не собираюсь.

Алексей отшатывается назад, раскидывает руки в стороны, ощупывая пространство:

– Всем стоять на месте! – орет он. – Иначе, я взорву здесь все к чертям собачьим!

Чертов дурак. В итоге, все могло решиться по-хорошему. Мужик бы, в конце концов, остыл.

– Не валяй дурака, друг.

– Не веришь, сука?

Народ отступает в стороны. Кто его знает, что у него там под плащом.

– Эй, не гони, давай, – наступает Георгий. – Сканеры не показали никакой взрывчатки.

– Постой, – обрывает Лира, становясь между парнем и Георгием. – Он сам – взрывчатка! Ты не слышал о таких?

– Вот же, мать его… – останавливается мужик. До него, похоже, доходит.

– Не вздумайте, только, в него стрелять, а то нас всех тут на запчасти разбросает.

И до меня тоже доходит, о чем она говорит.

В зале повисает тишина. Никто не шевелится. Слышно, как работает вентиляция, шелестит транспортерная лента, поскрипывает механика, стонет Элла – носилки, вместе с ней, оказались на полу. У парня решительное выражение на лице. Онв отчаянии, и его слова – чистая правда.

– Чего ты хочешь? – спрашивает его Лира.

– Чего хочу? Да ничего особенного, черт! Будьте людьми, просто. Вот и все. Помогите сестре. Больше мне ничего от вас не надо, неужели непонятно? – Он опускается на колени рядом с девушкой и кладет ей ладонь под голову. Девчонка стонет и мелко дрожит. – Можете потом делать со мной что захотите. Наконец, я сам уйду подыхать на улицу. Только, спасите ее.

– Чего застыли? – зычно орет на врачей Лира. Ее тирада отражается эхом от стен. Чертовски властная баба. Я даже в этом ей завидую. – Не знаете, что делать?

Медики подхватывают носилки.

– Сделайте все, как полагается, – доносит она им вслед.

Алексей так и продолжает стоять на коленях.

– Вы даже не знаете, как я вам за это благодарен, – говорит он Лире. Я замечаю выступившие на его глазах слезы. – Пожалуйста… – Он не успевает закончить. Часовой, стоявший позади, наконец, приходит в себя и коротким поступательным движением бьет парня прикладом по затылку. Тот с шумом валится на пол.

– Я давала команду? – сквозь зубы цедит Лира, прожигая часового взглядом. Наклоняется, проверяя пульс прикосновением к сонной артерии. Потом устало вздыхает. – Надеюсь, ты не перестарался. – Отнесите этого в обезьянник. Когда очнется, мы его допросим.

Два человека из наряда подхватывают обездвиженное тело под руки и волокут его прочь.

– Ну и денек выдался, – Качает она головой. Смотрит на меня почти с мольбой в глазах. – Это все?

Я киваю головой в сторону машины.

– Еще собака…

– Ааа. – Лира тычет пальцем в первого, кто ей попадается рядом. – Ты! Вон контейнер. Забери животное, отнеси в лабораторию. Я сейчас приду.

Худой светловолосый парнишка, без вопросов (видать, опасается даже слово молвить), подхватывает прозрачный контейнер за ручку и идет к автомобилю.

– Только смотри, чтобы она не задохнулась там.

В дно контейнера вмонтирована склянка с перекисью водорода. Парень засыпает туда из пакета таблетки активированного угля, чтобы вырабатывался кислород, а потом, Героически преодолевая брезгливость, возится со спящим кобелем.

– А ты, – она поворачивается ко мне, – давай, переодевайся, и шагом марш к начальнику СБ. Он тебя уже ждет. Доложишь обо всем по порядку. Наворотил же ты…

* * *

Игорь Меркулов, начальник Службы Безопасности вовсе не выглядит суперменом. Обычный человек, не такого уж высокого роста и мощной комплекции. Моложавое лицо кажется вполне дружелюбным. Но я уже давно избавился от привычки судить о людях по внешности. Известно о нем не так много. Сколько ему, на самом деле, лет, никто не знает. До войны он служил в ГРУ, вышел в отставку в чине майора, сражался на передовой во время Конца Света. Впрочем, кто в те дни там не был? На чьей стороне – никто не расскажет, да и какая разница? У него есть какие-то награды, и это почти все, что о нем знают простые обыватели. Остальное – не их ума дело. Что касается его нынешних обязанностей: в Кондоминиуме порядок, а большего от него и не требуется.

Кабинет просторный. Посередине кабинета – стол красного дерева, скорее всего, синтетическая имитация, отпечатанная фабрикатором, но не менее красив, чем настоящий. На столе только лоток с бумагами и набор перьевых ручек, высокий стакан с водой. Встроенная в крышку лазерная панель проецирует голограмму дисплея, но из-за кодирующей завесы, я не могу прочесть никаких сведений оттуда – нужны контактные линзы с сеткой ключа. Кресло, четыре стула с твердыми сиденьями, выстроенные в ряд у стены. Два угла заняты горшками с настоящими кофейными деревьями. Стены пустые, не украшены ничем, кроме колерованной штукатурки: ни картин, ни транспарантов и портретов, дверцы встроенного шкафа почти не видны.

– Берите стул, – говорит хозяин кабинета. – Садитесь.

На начальнике серый костюм-двойка, без галстука, зеленая рубашка в тоненькую полоску.

– Чай не предлагаю, кофе – тоже. Перебьетесь.

– Не очень и хотелось.

– Рассказывайте, теперь, как вы умудрились притащить в город «шахида».

– Вы же смотрели записи. Там все подробно.

– Не ваша забота следить за тем, чем я занимался. Мне интересно услышать все от вас.

Я пересказываю, как было, иногда отвлекаясь на подробности, что всплывают в памяти задним числом. Меркулов ни разу меня не перебил.

– Как думаешь, то, что он рассказал о своем маршруте – правда?

– Видно, врет. Учитывая его выпад в гараже. Вообще-то, я бы тоже много не рассказывал первому встречному.

– Да, верно.

– Он точно из этих камикадзе? – спрашиваю я.

– Да. Он уже очнулся. У него взяли ткани на анализ. Он не блефовал, когда угрожал взрывом. Половина жидкости в его организме – перфторид, связывающий производные нитроглицерина.

Наслышан о таком. Эндокринная система настроена на выработку катализатора, высвобождающего взрывчатку, например, в состоянии сильного волнения, или по команде. Человек-бомба, которого не определит ни один сканер. Правда, биотехнологи прекратили творить эти ужасы над людьми уже года три назад. Так что, с нашим новым другом вариантов может быть два: или нашелся какой-то лекарь, у которого хватило средств воссоздать технологию (здесь, вероятно, не обошлось без целой группы этих ботаников под прикрытием некой влиятельной компании), или парнишка – живой артефакт времен Конца Света.

Немудрено, что он так плохо выглядел. С таким-то количеством яда, который циркулирует в его организме.

Его собратьев боялись до начала войны, а после Конца Света, не брали в плен. Они были пробивным тараном диверсионных отрядов и группировок.

–Только вот, не пойму, как он смог выжить, – продолжает шеф Службы, видать, задумавшись о втором варианте, – обычно, такие «экземпляры», даже не выполнив прямую задачу, взрываются от прогрессирующего дисбаланса компонентов, или умирают от токсического действия всей этой химии.

– Вы уже допросили его?

– Нет еще. Позже. Пусть сначала отойдёт и начнет хоть немного соображать.

– Могу я, потом ознакомиться с протоколом допроса?

– С чего бы это? – Он поднимает бровь, видать, опешив о такой наглости. – Не кажется, что ты хлебнул через край?

– Говорите, я много на себя беру? Ну, это ведь и моего ума дело тоже. Не так ли, раз на меня хотят повесить непонятно чего?

– С чего ты взял, что на тебя что-то собираются «вешать»?

– По косвенным признакам.

– У тебя мания преследования, дорогой товарищ. Ты спешишь с выводами. Правда, мало кто в восторге от случившегося. Всем добавил хлопот.

Норме как раз сейчас делают операцию.

– А как бы вы поступили на моем месте? Неужели я что-то сделал не так?

Он задумчиво смотрит на меня. Изучает?

– Да нет. Все правильно. – Он легонько постукивает кончиком пера по крышке стола. – В том-то вся и беда.

Он спохватывается, тянется к ящику, достает оттуда салфетку и стирает капельки чернил.

– Ладно, может, получишь свой протокол. Во всяком случае, я подумаю.

* * *

Иду в столовую, забираю паек. Зал почти пустой – обеденный час уже закончился. Разгар дня – я смотрю на табло. Думал, скоро вечер, но до него еще далеко. Что-то не так с моим ощущением времени. Столько событий уместилось всего в половину дня.

В углу, за столиком замечаю Светлану. Я почему-то боялся ее встретить именно здесь. Сидит одна над стаканом морса и тарелкой жареной картошки. Не ест, скорее, ковыряет вилкой еду.

Светлана меня видит – по-тихому уйти незамеченным не получится. Я иду к ней, сажусь напротив, поставив свою коробку на край.

– Как дела? – спрашиваю. Самый неподходящий вопрос. Но, уже сказал.

Она молча пожимает плечами. Слез в ее глазах я не вижу, но лицо выдает тревогу. Все же выдавливает:

– Пойдет, наверно.

– Ты была у Нормы?

– Да, заходила в больничное крыло. Говорят, что все будет хорошо. Врачи справятся и поставят его на ноги за неделю. Все равно переживаю.

Светка – симпатичная особа. Гладкая кожа, черты лица пропорциональны, все линии плавные, если не сказать, изящные. Глаза подведены черным, темно-бордовая помада на губах. Черные волосы острижены повыше плеч причудливой лесенкой. На ней лаковая куртка с рельефным орнаментом, выведенным горячим прессованием – цветы.

– Когда пустят?

– Только завтра утром. Все, к счастью, обошлось.

– Я тоже боялся.

– Угу. Сам-то как?

– Нормально.

– Не заклевали? А то публика нынче такая, палец в рот не клади.

– Вроде, все пока тихо.

– Ну, тогда, надеюсь, проблем не будет.

– Думал, ты меня станешь в чем-то винить.

– Это за Норму? – Она добавляет короткую усмешку. – Он сам дурак. У меня есть сводка. К тому же, это патруль. Все может случиться там, снаружи, так что, при чем здесь ты? Не забивай себе голову ненужной галиматьей – будет жить легче.

– Хороший совет, ничего не возразишь.

– Ну, все. Теперь, проваливай, – произносит она беззлобно. – Мне что-то не хочется сейчас ничьей компании.

Поднимаюсь на ноги, сую коробку под мышку.

– Не переживай.

– Хорошо, – кивает она.

* * *

Добираюсь до своей конуры. Коробку бросаю в холодильник. Надо было ничего с собой не набирать – со вчерашнего дня еще осталось порядком. Кусок не лезет в горло. Все обходится парой галет.

Оставляю все, как есть, на столе – уберу потом. Заваливаюсь на диван и лежу так, наверно, целый час, тараща глаза в потолок. Потом, даже не заметив, засыпаю.

Снится Оксана, Артем, но лишь немного. Потом – в серо-черных тонах какой-то бред, из которого я ничего почти не помню. Просыпаюсь, чувствуя себя еще хуже, чем до сна – будто меня хорошенько поколотили и бросили здесь валяться. Холодный душ ни капли не помогает.

Я одеваюсь и иду в научное крыло. Снова через парк, мимо пруда с лениво качающимися водорослями и живыми рыбами. Чтобы попасть в научное крыло, отдельный пропуск не требуется, как например, в оружейное хранилище и реакторный зал. Я уверен на все сто процентов, что Лира до сих пор там, вместо того, чтобы пойти отдыхать после передачи наряда.

Не ошибся.

– Уже время позднее. Будешь ночевать здесь?

Она за консолью терминала, двигает по воздуху диаграммы, начерченные в синих и желтых красках.

– Чьими молитвами, знать бы. – Она не оборачивается.

– Знал, что ты здесь.

– Знала, что ты придешь, вот и приперлась сюда на ночь глядя. Заходи.

– Уже зашел.

– Пока сядь где-нибудь в уголке и не мешай мне минуты три.

Я нахожу стул. Ставлю у края идеально гладкого стола длиной сразу метров в пять, сажусь, и вежливо жду, тих, как мышь. Разглядываю укрытые керамикой стены, всю эту белую и блестящую лабораторную утварь.

Лира встает, выгружает образцы из центрифуги и пичкает ими молекулярный анализатор. Потом, снова садится, уже непосредственно рядом со мной, и бросает, наконец, защитные очки на стол.

– Ну что, отдышался?

– Как тебе сказать…

– Понятно. Покажи мне глаза.

– Началось. Я же не пришел к тебе на осмотр.

– Завтра я занимаюсь твоей диагностикой лично. Но, только вначале. Полдня, или около того, пока не подыщут мне сменщика. Потом меня переводят под начало главврача. Буду следить за твоей девицей. Ту, что ты сегодня привез с собой. Это моя награда за сегодняшний цирк. Вместо выходного. Так что, надо составить предварительные соображения на твой счет.

– Сказать тебе «спасибо»?

– Перебьюсь. Не дергайся, и не моргай. – Она заглядывает в мои зрачки. – На первый взгляд, все в порядке.

– «На первый взгляд», – передразниваю я. – Брось ты. Я нормально себя чувствую.

– Хоть что-то обнадеживает. Меньше завтра с тобой возиться. Норму прооперировали, знаешь?

– Еще нет.

– Все пока успешно.

– Что значит, пока?

– Думаю, для опасений особых поводов нет. С травмой справились, его заштопали. Теперь дело за лечением инфекций, которые он нахватал. Пока его нужно держать на иммунодепрессантах, а это не лучшим образом сказывается на борьбе с ними. Впрочем, проблема решаема – нужно только не прекращать терапию.

– Как он себя чувствует?

– Вполне. Рвется домой. Его любовь к нему пока не пускают, и он от этого бесится.

– Выходит, все почти хорошо.

– Ага.

– Как поживает его новый друг?

– Ты про кого так?

– Про собаку.

– А, эта псина. Дрыхнет. Его накололи транквилизаторами – вел себя слишком агрессивно. Надеюсь, такое поведение – временное, связанное просто с адаптацией. Иначе мы много упустим, не получим достаточно адекватных результатов, если будем держать постоянно на наркотиках или просто убьем его.

– Выходит, ложный выстрел.

– Ну, почему так сразу. Несколько часов – еще не показатель того, что у животного плохие манеры. Его выкупали, сейчас он в вольере, за стенкой. Как раз с его анализами я тут и хлопочу. Результаты будут завтра, когда аппаратура расшифрует все данные. Подождем до утра – там будет видно.

– Что-нибудь слышно про этих двоих?

Лира встает и снимает лабораторный халат, вешает его в шкаф.

– Ты меня допрашиваешь так, будто я тут Всевидящее око. О них особо не распространяются, так что, пока даже части правды нам не узнать.

– Но слухи всё равно ходят.

– Да. – Она накидывает жакет и гасит свет в зале, оставляя лишь несколько светильников включенными. Я встаю, и следую за ней к выходу. – Парень очнулся после того, как Сыч к нему приложился прикладом, – продолжает она. – Вроде, ведет себя тихо. Допрашивать его будут завтра. Кстати, готовься, что и тебя временами будут таскать к Меркулову.

– Я у него уже был.

– Ну, ты ведь знаешь, как работают наши ищейки. То одно спросят – успокоятся, а потом начинают все по новому кругу.

– Верно. Методы всюду одни.

– Вот именно. – Она толкает дверь. Мы идем по лабиринту служебных коридоров. Выходим на улицу с названием Перспектива. – С девицей пока не знают, как правильно поступить.

– В смысле?

– Медицинская команда пока пытается справиться с ее припадками, а потом будет решать, что делать дальше. У нее необычная биохимия. Некоторые реакции гипертрофированы, других нет вообще. Похоже, им придется все начинать с нуля. Сперва надо понять, каким образом у нее все работает, определить химические взаимосвязи, потому что, есть вещи, с которыми пока не сталкивались.

– То есть, непонятно, как функционирует ее организм?

– Функционирует он так же, как и любой другой. Только, есть некоторые показатели, с которыми жить-то невозможно. Подробностей нет, поэтому, я рассказала тебе все, что знаю.

Возможно, Лира что-то не договаривает. Или я излишне подозрителен.

– Я думаю об их автобусе.

– А что с ним?

– Может, они что-то в нем везли.

– Решаешь несуществующие ребусы?

– По-моему, с этими двумя не все так просто.

– Эти двое – весьма мутная компания, – соглашается она. – Чтобы все раскопать, потребуется не один день. Но это уже не наша с тобой задача. Есть специально обученные ребята – пусть они этим и занимаются.

Я признаю, что в этом она полностью права.

Мы сворачиваем на центральную аллею. Самая романтичная улица Кондоминиума. Лучи света, льющиеся с подвешенных за несущие фермы купола люминесцентных панелей, проникая сквозь листву клёнов, рисуют на мостовой кляксы Роршаха.

– Послушай, – начинаю я. – Мне очень не хочется сегодня засыпать в одиночестве. Не очень приятные сны. Может, составишь мне компанию?

– Соскучился, оказывается, по маминой сиське?

– Зачем сразу вот так?…

На ее лице появляется улыбка, вовсе не подразумевающая насмешку или снисходительность. Скорее, от нее веет чем-то теплым.

– Эх ты, горе мое. – Она протягивает руку и ерошит мне волосы. – А я уж думаю, долго ты будешь ходить вокруг да около. Идем. Так уж и быть – согрею тебя сегодня.

Глава 7

2027(2)

Послание пришло в день рождения Танзиля Гатлифа, сына Азиза. Как бы скептически не относился сам идейный отец «Вита Стеллари» к изъезженному теоретиками Контакта диапазону частот радиолинии нейтрального водорода, сигнал оседлал волну именно в 1420 мегагерц. Длительность устойчивого приема составила 280 секунд – вполне приличный интервал, чтобы понять для первого раза, что все это не просто так. Сигнал не был безликой кривой изменения мощности, из чего следовало, что это не бессмысленный «звонок», а нечто, несущее в себе некую информацию

Первоначальная матрица послания, закодированная на коэффициент SNR[1], поделенная на пятисекундные интервалы настройки приема включала в себя 298 символов. Приведение частотной характеристики к среднему значению, исключившему разброс частот в пределах ста килогерц, дало последовательность из 73 ненулевых знаков, разделенных четырьмя «интервалами молчания» с продолжительностью десять и пятнадцать секунд. То есть, гипотетическое послание состояло из пяти «слов», набранных в алфавите, вмещающем в себя 32 «буквы» от 1 до 9 и от А до Z.

8 5 4 8 7 4 9 5 4

3 9 5 5 9 7 6 9 A 6 4

8 I A B E I A A A 6 6 A 8 I B A J A B Z Q J Z Y J A B 7 7 B Z Y I Z X J A B 7 7 B Z V

J Z V J S Z J E B 7 7 B 7 7 B 6 7 J I J A 8 B 9 J J I B 8 A 6 5 6 Y V Y H I G D

3 I D I H E 5 X V H G X W M 4 1

Приближение, исключившее последовательности из повторяющихся символов, сузило послание до 55 знаков. Простая фильтрация, примененная к наиболее часто повторявшимся элементам (8, 5, A, I, Y и Z) явно указывала на квадратичную зависимость интенсивности отдельных элементов сигнала. Иначе говоря, получался набор, чем-то схожий с азбукой Морзе. Только включавший в себя не два, а четыре значения, и соответствующий пропорции 4:8:16:32, то есть, кроме «точки» и «тире» добавлялось еще «длинное тире» и «очень длинное тире». Таким образом, первоначальная логарифмическая шкала сжалась до линейного графика, имеющего четыре значения аргумента 4, 8, G и W, определяемых одним показателем местоположения для каждого из них. Получилось следующее:

8 4 8 4 8 4

8 4 8 4

8 G 8 G 8 4 8 G8 G W G W G W 8 4 8 W G 8

G 8 G 8 4 W G

G 4 W G W G

На этом все пока останавливалось. Антенна спутника, принявшего «послание» имела чувствительность существенно большую, чем прием тех самых 298 символов за четыре с половиной минуты, однако вычислительные мощности «Вита Стеллари» настраивались на обработку сигналов со множества аппаратов, которые следили едва не за половиной всего неба, в результате чего, в первом приближении оценка оказалась слишком грубой.

Сигнал получил имя собственное «Танзиль». Определили, что источником должен быть некий объект в созвездии Скорпиона, предположительно обращающийся около звезды Аль-Ният. Характеристики сигнала, в частности, доплеровское смещение частот, указали на то, что вероятная планета, откуда должно было исходить «послание», находится очень близко к родительской звезде – орбитальный период оценивался в пределах от десяти до двадцати дней.

Желтая пресса поспешила раструбить по всему миру об открытии века, Первом Контакте, о необходимости ответного послания и встрече с «братьями по разуму», которых, без долгих раздумий, обозвали «альниатами», или укорочено «ниатами».

Однако «ВС Ко», в этом смысле поступила, осторожнее, ограничившись скупыми заявлениями о лишь «некоторой вероятности» обнаружения следов внеземного сигнала. Конечно же, новость оставалась, в общем смысле, не более, чем спекуляцией до тех пор, пока не будет получено подтверждения событию.

Повтора дождались спустя четырнадцать дней.

Послание в точности соответствовало предыдущему. Перенастройка вычислительных мощностей на расшифровку поступающих данных и фиксация позиционирования приемных антенн на искомое направление позволила увеличить длительность приема до 312 секунд. Научная группа, занятая расшифровкой поступающих сведений, путем наложения двух имеющихся символьных матриц, смогла отфильтровать первоначальные ошибки. Длительность единичного всплеска соответствовала 4,1 секунды, что внесло поправку в смещение условной частоты. Трафик теперь приобрел довольно элегантный вид:

BbBbBb

BbBbBb

CcCcBb BCcCcDdDdBb BDdDdBbBb

CCccCCccBBDDdd

CCCADCDAA

Причем, по всеобщему мнению, сведения содержались только в последней, пятой части послания. Первые четыре содержали цепочку повторяющихся знаков, причем шли они парами: «основной» с верхней амплитудой и следующий за ним «проверочный», обязательно меньший по амплитуде на один квадратичный порядок. Получалась следующая зависимость:

W = D

G = C = d

8 = B = c

4 = A = b

2 (элемент с половинной амплитудой) = a

Сам сигнал, вероятно, был ни чем иным, как средством настройки приемника, калибровочной таблицей. Или первыми четырьмя буквами «языка контакта».

BBB

BBB

CCBB’CCDDBB’DDBB

CCCCBBDD

CCCADCDAA

В другом варианте:

B (калибровочный)

В (калибровочный)

CBCDB (калибровочный)

CCBD (калибровочный)

CCCADCDAA (основной), упрощенно CADCDA или G4WGW4

Отсутствие индекса «В» в той части сигнала, которая принята за основную, вселяло надежду на то, что невидимые отправители сигнала настроены на продолжение контакта.

Повторное получение послания повысило вероятность того, что оно не явилось простой случайностью, ошибкой в интерпретации или каким-то физическим явлением, попадающим в рамки классических знаний. Это не было солнечной вспышкой, или выбросом энергии от другой звезды, не было шумом от шлейфа кометного хвоста. Конечно, версий, исключающих «разумность» или «иноразумность» источника, все еще хватало: выбросы энергии нейтронной звездой, переменной с правильной периодичностью, затмением или, наоборот усилением излучения в двойной звездной системе – это только то, что касалось естественных причин, к которым можно было приплюсовать еще с десяток похожих версий. Сигнал мог быть чем угодно. Отражением земного импульса от обломка искусственного спутника, от поверхности Луны или пролетавшего мимо астероида, секретными переговорами военных, занявших диапазон неприкосновенных радиочастот. Не исключено было также, что послание – это тривиальное запудривание мозгов обывателей во всем мире каким-нибудь выскочкой-радиолюбителем или действиями хакера, вломившегося в электронные мозги «ВС Ко».

Возгласы многих скептиков утихли буквально на следующий день, когда подтверждение о получении идентичных сигналов пришло сразу из четырех обсерваторий на Земле.

Уточнение положения источника «Танзиля» с вероятностью более, чем в 75 процентов указывало на желтую звезду HD147513, которая находится в нескольких небесных градусах в стороне от Аль-Ният. Звезда относительно близка – всего в сорока двух световых годах от Солнца. Местом, откуда был послан G4WGW4, мог быть гипотетический похожий на Землю спутник похожей на Юпитер планеты HD147513b. Спутник должен иметь орбитальный период, равный четырнадцати дням, и быть всегда повернутым к планете одной стороной. Если брать за эталон все тот же Юпитер, то обитель наших инопланетных братьев должна обращаться вокруг него примерно по орбите Каллисто, то есть выше экстремальной зоны радиационного пояса. Поправку на период обращения самой планеты в 540 дней еще предстояло принять. В этом случае процент попадания HD147513b в статус неоспоримого источника сигнала приближался к ста. Тем более, расстояние 42 световых года очень хорошо вписывалось в радиус действия теории слышимости радиосигналов.

Тогда-то всех и проняло.

Вспыхнувший вокруг программы поиска ажиотаж резко достиг уровня всеобщей истерии. Теперь даже самый ленивый радиолюбитель не гнушался потратить свое время на то, чтобы обратить электронные уши к небу (не говоря уже о близких к астрономии структурах всех мастей) в ожидании продолжения аттракциона, начавшегося вступительной речью из невнятного бормотания «G4WGW4». Число подписчиков SETI@home за дни выросло почти на порядок. СМИ, надрывая глотки, силились перекричать друг друга в торжественном вопле «Свершилось!», взахлеб освещая тему загадочного кода длиной в шесть «букв», пытаясь выудить сакральный контекст из бессмысленного, на самом деле, набора морфем.

МАС[2] объявил в Сети конкурс на присвоение HD147513b и ее «обитаемому» спутнику имен собственных.

Третий сеанс наступил через запланированные четырнадцать суток после второго. Нес в себе он, в точности, то же самое, что и два предыдущих.

КАКАЯ ОНА – «ДРУГАЯ ЗЕМЛЯ»?

Ответ на этот вопрос мы можем поискать на примере нашей с вами Солнечной системы. Для начала, давайте рассмотрим характеристики звезды HD147513 и ее окрестностей. Сама звезда имеет такой же спектральный класс, как и Солнце, желтый цвет, она на десять процентов меньше по массе и лишь очень ненамного холоднее нашего Солнца. Орбита планеты-гиганта находится примерно в районе орбиты Марса, поэтому света она получает в 2,25 раза меньше, чем наша Земля. Спутник должен быть довольно прохладным миом, где температура воды в океанах (если допустить, что океаны там существуют) находится очень близко к точке замерзания или вообще существовать только в виде льда, который тает лишь на очень непродолжительное время, в середине лета. Не очень верится в зарождение жизни где-нибудь в Арктике или Антарктиде, не правда ли?

Однако, не все так безнадежно в этом мире, как это кажется на первый взгляд. Присутствие рядом столь крупного соседа, как планета-гигант размером с Юпитер в корне меняет ситуацию. Столь массивные тела отличаются от тел земной группы тем, что могут не только поглощать солнечный свет и отдавать лишь малую его толику в количестве, которое отражается от верхних слоев их атмосфер, но способны излучать и собственное тепло вследствие наличия избыточной энергии, появляющейся в процессе внутреннего гравитационного сжатия. Например, тот же Юпитер отдает в три раза больше энергии, чем получает от Солнца, в основном в тепловом спектре. Кроме того, воздействие радиационных поясов и магнитного поля планеты-гиганта становится дополнительным источником притока тепла к ее естественному спутнику. Следующий фактор, который способствует дополнительному разогреву спутника, это мощное приливное воздействие огромного «хозяина». Приливные силы будут деформировать ядро спутника, приводя к появлению избыточного тепла, которое станет подниматься к поверхности. Третьим слагаемым явится собственное внутреннее тепло HD147513b-I, наличие которого весьма вероятно для объекта, по размерам сравнимого с Землей.

В результате, мы получаем мир с довольно комфортными условиями для жизни. Не исключено, что HD147513b-I по большинству параметров – это почти полный двойник Земли.

Все остальное зависит от плотности и состава атмосферы, а также от площади водного зеркала морей и океанов. Воздушная оболочка должна содержать сравнительно большое количество углекислого газа и сернистых соединений вследствие довольно высокой, вызванной мощными приливами, сейсмической активности литосферы. Эти парниковые газы способствуют еще большему нагреву атмосферы. Те же приливы, помноженные на воздействие существенной энергии внешних магнитных полей, рождают в верхних слоях мощные циклоны. Это мир ураганов и проливных дождей. А в те редкие часы, когда облака расступаются, даже днем небеса озарены вспышками полярных сияний.

Высокая влажность и благоприятствует процветанию буйной растительности, а следовательно, и изобилию высших форм, которые этой растительностью питаются. Теплые моря богаты планктоном.

Вполне возможно, что этот новый мир даже более благоприятен для существования на нем жизни, чем сама Земля.

Сигнал «G4WGW4» повторился в четвертый раз, повторился и в пятый, и в шестой... С тем же четырнадцатидневным интервалом, те же 308 секунд. Космический монолог «альниатов» (название так и приклеилось к адресантам послания, даже после того, как стало ясно, что ни Тау, ни Сигма Скорпиона[3] к нашим невидимым собеседникам никак не относятся) становился предсказуемым. Интерес к посланиям стал постепенно спадать. Теперь начали появляться предположения, что мы имеем дело не с живыми существами, а с автоматическим передатчиком, который непрерывно посылает в космос один и тот же сигнал. Вероятно, сами создатели послания исчезли, а робот продолжает выполнять задачу, поставленную ему когда-то очень давно, и ничего нового мы от них не услышим. Другая теория гласила, что инопланетяне непрерывно шлют один и тот же шифр, в надежде, что будут услышаны и когда-то дождутся ответа. В этом случае момент предположительной встречи, или хотя бы первого межзвездного диалога, откладывался сразу на восемьдесят четыре года, в том случае, если ответное послание мы отправим прямо сейчас. Учитывая, что передач с обеих сторон должно быть несколько, чтобы хотя бы научиться понимать друг друга, радужная перспектива переносилась теперь на неопределенный срок, измеряемый веками и тысячелетиями.

«Они существуют – ну и что? Раз мы не можем с ними поговорить, какой смысл в том, что они есть?» Взлетевший было интерес обывателей к теме, стремительно катился под гору, становясь лишь академическим. К существованию планет у других звезд тоже все привыкли, когда их начали открывать по сотне штук за месяц. Открытие жизни за пределами Земли также грозило превратиться в обыденное явление, упоминание о котором занимает несколько скупых строк на последних полосах газет.

Волна наблюдений схлынула. Даже сама «Вита Стеллари» отказалась от дальнейших контрактов по резервированию «на стороне» рабочего времени космических антенн. Правда, спутники «Моррисона» никто пока сворачивать не собирался. «Я нашел то, что искал», – коротко отозвался об этом Азиз Гатлиф, переводя капиталы «Вита Стеллари» в другом направлении. Строительство двух крупных северных станций глубоко под скалами пустыни Сахара и сети релейных антенн, связанных миллионами погонных километров оптического волокна, при этом не прекращалось ни на минуту. Менялась стратегия, но цель не исчезала никуда. Гатлиф ожидал «золотого звонка» с небес и теперь наращивал вычислительные мощности в ожидании грядущей конкурентной борьбы.

Он не переставал верить.

Сентябрьский, седьмой по счету, сигнал обозначился смещением приведенной частоты на 0,8 мегагерц. Восьмой сдвинулся еще на 1,6, девятый – на 3,2. Та же квадратичная зависимость заставила насторожиться в ожидании более крупных перемен. «Альниаты» калибровали сигнал, плавно выводя его в другой спектр, причем градиент шума оставался тем же, что указывало на неизменность источника, то есть «G4WGW4» исходил из той же самой антенны. Это было похоже на плавное ведение получателя на некую новую рабочую частоту.

Десятый стал еще на 12,8 мегагерц плотнее, и принес известие. Послание теперь оказалось совершенно новым, заставив проснуться давно заскучавших слушателей. Оно пришло в двоичной раскладке, сменив прежний четвертичный код, и за 308 секунд успело прозвучать 6 раз подряд.

Это было изображение, явный аналог «послания Аресибо», емкостью 880 бит. В сжатом виде он выглядело как pCSD4x26Ea01SmaaDm. Четырнадцать двоичных строк, наделенных смыслом. Первые четыре строки прописывали размерность картинки. Дальше – звезда и пять планет с соблюдением пропорций удаленности от центра системы. Еще ниже – восемь четырехбитных символов, очевидно, цифр и их перевод в двоичную систему, плюс линейка размерности, с единичной протяженностью в те же четыре бита. Последняя короткая строка выглядела как 10110111.

Насчет цифр все вроде понятно. Вариантов было два: 1,2,3,4,5,6,7,8 или 1,2,4,8,16,32,64,128. Если сигнал не последний, то подробности окажется нетрудно уточнить.

Они обучали нас языку, на котором собирались общаться. Первый урок в первый «день знаний».

С планетной системой пришлось немного подождать, пока не сообразили, что значит пропорция 1:5:9:19:30. Это была не HD147513. Пробел соответствовал одной астрономической единице. Они прислали нам Солнечную систему, вернее то, что знали о ней. Понятно, что с расстояния в сорок световых лет не разглядишь всего. Они видели Солнце, Землю, которая сияла в радиодиапазоне не слабее, чем звезда, и крупные планеты, которые сравнительно легко заметить издали – Юпитер, Сатурн, Уран и Нептун. О существовании Меркурия, Венеры и Марса «альниаты», видимо, только догадывались.

Адрес получателя, недвусмысленное уведомление, что письмо адресовано именно Земле.

Последнюю строку в первом приближении «перевели», как выражение степенного показателя размерности. 1, 2 и 3: «длина», «ширина», «высота».

«Альниаты» не столь сильно отличались от людей. Во всяком случае, ничего такого, что мешало бы договориться. Они видели мир в трех измерениях, причем, настоящим зрением. Конечно, знали математику. И так же, как и люди, смотрели на звезды.

[1] Параметр принимаемого радиосигнала, отношение «сигнал/шум».

[2] МАС – Международный Астрономический Союз

[3] Звезды Тау Скорпиона и Сигма Скорпиона имеют одинаковое название «Аль Ният»

Глава 8

2037(6)

Большую часть следующего дня я провожу в отделении терапии. Лира таскает меня по кабинетам. Осмотры, анализы, всякие инквизиторские тесты. Меня препарируют так и этак, отчего я чувствую себя похожим на ту самую крысу, которая лежала в прозрачном ящике у побережья. На меня это действует угнетающе. Чем старше человек становится, тем больше времени он проводит в этих однотонных утилитарных коридорах. Конечно, все вокруг чисто и ухоженно, успокаивающие тона, комнатные цветы в горшках, врачи предельно вежливы и терпеливы, но от этого только тошно становится ещё сильнее.

Мне вводят лошадиные дозы химических коктейлей, витамины, ингибиторы, поддерживающие препараты. Апофеоз всей этой наркомании – болезненная инъекция раствора с программой «перепрошивки» векторных тел в моем драгоценном организме. Наноустройства, которые непрерывно размножаются в крови, перенастраиваются на исправление точечных мутаций в генах и очагов поражения внутренних органов, которые успеваешь наловить в свое нутро из внешней среды.

Потом два часа подряд валяюсь на больничной койке, просто «переваривая» весь этот набор продуктов современной медицины. Организм, конечно, реагирует на такую проникновенную заботу. Если начать слоняться по коридорам – просто упаду в обморок.

Борясь с неизбежной скукой, пытаюсь сложить в упорядоченную стопку все произошедшие вчера события. Но потом бросаю это занятие – все эти потрясения и без того надоели, чтобы снова, испытывая мазохистское удовольствие, пытаться их пережить, на этот раз, разукрашенные собственным воображением, которое разбавляет обрывки реальной памяти.

Когда врач, наконец, разрешает вставать, отправляюсь в другое крыло медчасти навестить Норму.

– Как жизнь? – спрашиваю, присаживаясь на табуретку рядом с его койкой. Палата на четыре места, но здесь Норма в гордом одиночестве.

– Самое прекрасное, что она до сих пор есть, эта жизнь. Остальное все – бытовые мелочи. Скучно.

– Тебе тут не долго валяться. Наслаждайся покоем, пока он есть.

Норма ворочается под одеялом.

– Ты же знаешь, я не такой человек, который может надолго увлечься глядением в потолок.

– Да, – соглашаюсь я. – Нужно много терпения. Или стать мыслителем.

Оба этих качества у Нормы напрочь отсутствуют. Вряд ли какая мысль держится в его голове дольше трех минут.

– Как себя чувствуешь?

– Порядком лучше. Как видишь, меня заштопали, теперь жить буду. Сам ты как?

– Да, все хорошо. Я беспокоился о тебе.

– Да, ладно, не надо было. – Однако, видно: ему приятно, что о нем не забывают.

– Видел Светлану вчера в столовой.

– Она заходила сегодня. Ждала с самого раннего утра, пока ее не пропустили.

– Успокоилась?

– Прогнозы обнадеживают, и причин для беспокойства нет. Так что, да – успокоилась. Врач убедил ее, что со мной все хорошо. Я как-то, получается, беспокоюсь о ней больше, чем о самом себе. Не хочу, чтобы она огорчалась из-за меня.

– Норма, – начинаю я, уже не в силах держать себя в рамках порядочной тактичности, – с каких это пор вдруг в тебе проснулась забота о ком-то еще, кроме себя?

– Наверно, – говорит он серьезно, – с того момента, как я осознал, что легко могу оказаться на «той стороне».

– Все мы думаем, до поры, до времени, что всё непоправимое происходит с кем-то другим, но не с нами.

– Вот именно. И я подумал: а что бы вспомнили обо мне, если из этой переделки я бы не вернулся? И вот думаю – да ничего! Жил так, куда ветер дует, а ничем особенным не отличился. Вроде ничего плохого не совершил, но и ничего хорошего – тоже. Вот похоронили бы меня, и никто бы не сказал, что я, например, всю жизнь спасал кого-то от смерти, или придумал лекарство от страшной болезни. Не покорял вершины, не переплыл океан. Жил себе, как живется, и ни о чем другом не думал. – Он задерживает дыхание, подчеркивая важность своих рассуждений. – А ведь надо по-другому. Я понял это. И теперь знаю, что хочу по-другому. И у меня есть на это силы. Просто, я не понимал того, что, на самом деле, могу. Главное ведь – очень хотеть. И не лениться, чтобы потом это делать реальностью.

– Да, Норма. – Я похлопываю его по плечу. – У каждого человека наступает однажды момент, когда он понимает, что следует начинать жизнь по-новому. Только, не у всех хватает терпения и сил на это.

– У меня хватит. Я знаю.

Меня, прямо, до слез доводит эта его детская непосредственность. Сколько лет ему еще предстоит прожить, прежде чем он повзрослеет? Даже лицо у него детское. Эта борода, и все его татуировки – просто для того, чтобы выглядеть старше.

– Я верю в тебя, Норма, – изо всех сил стараюсь я говорить серьезно.

Мы некоторое время просто молчим. Я не могу найти темы для разговора, видать, мы, все же, разные с ним люди.

– Мы решили со Светланой не переносить дату свадьбы, – наконец он прерывает тишину. – Думаю, успею полностью поправиться к тому дню.

– Меня пригласишь?

– А как же. Теперь мы с тобой – братья по крови. Ты спас мне жизнь.

– Ну, по-другому я не мог поступить. Не бросать же тебя умирать там, на улице.

– Все равно. Я тебе очень благодарен.

– Что ж, спасибо.

Несмотря на ту белиберду, что только сейчас нёс, он в чем-то все же прав. Норма, теперь, далеко не последний человек в моей жизни. Что-то нас, все же, связывает.

– Ты слышал новость?

– Какую? – спрашиваю в ответ я.

– Того парня, что мы привезли с собой, тоже перевели в медкорпус.

– Да ну? Что с ним такое?

– Не знаю. Но, его теперь не держат в «обезьяннике». У него отдельная палата. Туда выставили охрану, и никого не пускают.

– Насчет охраны – все понятно, – рассуждаю я вслух. Норма не очень хорошо понимает, что я этим имею в виду, ведь инцидент с угрозой взрыва он пропустил. – Да и выглядел он не очень здоровым. Что с ним – не говорят?

– Я не знаю. Но многие нервничают из-за этого. Человек, ведь, долгое время провел под открытым небом. Что с ним такое? Никто, ведь, не знает.

– Я бы тоже на их месте забеспокоился. – Интересно, насколько далеко распространились слухи о том, что случилось вчера в гараже? Теперь, похоже, все по «бабкиному радио» передают, дескать внутри этого парня ни больше, ни меньше, ядерная боеголовка.

Меня, по правде сказать, эта весть удивляет. Думал, Алексея еще неделю, минимум, продержат в камере для предварительных заключенных. О чем-то договорились? К примеру, об облегчении режима в обмен на интересные сведения?

Что ж, схватить начальника СБ за воротник – мордой не вышел. Но, думаю, нужный источник я сумею найти.

– Ну что, Норма, – говорю я, вставая с табуретки. – Будь здоров. Не скучай. Навещу тебя в первый удобный момент.

– Спасибо, что зашел, – с чувством отзывается он.

Немножко подождать – и увижу слезы в его глазах.

На ночь меня отпускают домой, при условии, что утром снова вернусь в терапию, отлёживать положенный медицинским протоколом срок.

До столовой добраться не удалось, поэтому я готовлю ужин «на двоих» из тех запасов, что скопились в моем холодильнике. Я не договаривался с Лирой насчет сегодняшнего вечера, но уверен, что она придет ко мне, вместо того, чтобы коротать ночь в одиночестве у себя дома. Достаю, на мой взгляд, удобоваримые полуфабрикаты, и колдую на кухне битый час.

Не знаю, куда себя деть. Новость, которую пересказал Норма, вроде, ничего особого не значит, но меня она держит в напряжении.

В итоге, не удерживаюсь, звоню Лире.

– Как твои дела?

– Устала.

– Не скрасишь сегодня мое одиночество?

– Думала, вообще обсуждать не стоит.

– Так как?

– Ночую сегодня у тебя. Или есть другие планы?

– Нет-нет, конечно же, я – за. Когда придешь?

– Поздно. Много работы.

– Слушай, у меня уже готов романтический ужин.

– Недоваренные макароны и полусырые котлеты?

– Я старался.

– Понимаю, – говорит она устало. – Честно, не знаю, когда вернусь. Сегодня очень суетной день.

– Что ж. Жду.

Я слоняюсь по квартире без дела. Включаю терминал с настройкой на службу новостей. Не нахожу там ничего нового для себя – сегодня только сухие сводки: ухудшающийся климат и сведения о найденных людях, числящихся в региональном списке пропавших без вести. Отчеты правительства, экономическая программа на ближайший месяц, опять таки, на территории региона, расположенного вдоль побережья.

Чем-то заниматься не вижу смысла – какая-то апатия, наверно, «откат» больничной атмосферы, которая впитывалась в меня весь сегодняшний день. В итоге, включаю какое-то кино, и без единой мысли в голове, тупо таращусь в ящик.

Лира приходит около полуночи. Выглядит усталой.

Говорю:

– Я уже собирался уходить.

От неё – улыбка одними губами.

– Надо было еще минут пятнадцать подождать. Был бы шанс спокойно лечь и уснуть.

– Все на столе.

Она сбрасывает жакет.

– Так уж и быть, поужинаю, раз ты так старался.

Она идет в душ. Потом, одетая в мой халат, садится за стол. Ест, не перебирая, все, что я ей приготовил, несмотря на усталость – успела проголодаться.

– Как прошел день?

Вилка в ее руке застывает на полпути.

– Издеваешься, что ли? По мне не видно?

– Судя по кругам под глазами – сегодня было особенно весело.

– Ну да. Первый рабочий день, и все свалилось вместе. Будто специально припасли все прелести жизни, чтобы вывалить их мне на голову именно сегодняшним утром.

– И как, было что-то интересное?

– Прямо роман в стихах – не оторвешься. С девчонкой все… – она запинается на пару секунд, вероятно, подбирает синоним помягче к слову «плохо», – странно.

Я молчу, ожидая продолжения.

– Она не приходит в себя. Припадки удалось только лишь несколько успокоить – не снять. Промежуточное состояние ремиссии, наверно так это можно обозвать. Целый день прокудахтали над ней, как квочки, и никаких заметных результатов в итоге. У нее взяли анализ ДНК. Кажется, есть зацепки насчет того, почему она еще жива.

– Вот как?

– Ей пофиг на сероводороды, – продолжает он свой монолог, даже не остановившись. – Молекулы интегрируются в ее ткани. Похоже, девчонка адаптировалась к этой новой среде. Может дышать нефильтрованным воздухом, пить воду прямо из лужи – и для нее это уже не будет столь опасным, как для других людей. Она выживет в этих условиях. Определено замещение рибозных цепочек на треозу. Это странно – так быстро все измениться просто не может. Она – совершенно новый организм, другой вид, понимаешь? Уже не человек, но и еще не что-то иное. Психиатры и вовсе в замешательстве. Говорят, потребуются годы на то, чтобы разобраться, как у нее все работает.

– Думаешь, все объясняется простой адаптацией?

Лира энергично мотает головой:

– Да хрен уж там. Я не знаю других способов, кроме генноинженерного вмешательства. Обычно, организмы предпочитают вымирать при столь радикальных потрясениях в условиях внешней среды. Вопиющий пример – наши дохлые крысы. Чтобы такие изменения в организме произошли естественным путем, потребуются миллионы лет эволюции. Можешь себе представить, что половина ее молекул заменена чем-то совершенно иным!

Усталость Лиры как рукой сняло. Эмоции сегодняшнего дня, вернувшиеся вновь, впрыснули в кровь изрядную дозу адреналина.

Сам же я чувствую – замотался от всех этих шатаний по больничным коридорам настолько, что ее слова не вызывают в моем гиппокампе никакого отклика. Белый слог, просто информация.

– А что расскажешь насчет Алексея?

– Кого?

– Того парня с бомбой.

– А что с ним? – Она изображает искреннее непонимание вопроса.

– Его перевели сегодня в терапию. Ты должна знать.

Лира смотрит мне прямо в глаза.

– Откуда у тебя эти сведения?

– Сорока на хвосте принесла. – Меня забавляет ее реакция. – Признаться честно, весь медицинский корпус об этом наслышан.

– Вот как?

– Не хмурься – морщины появятся.

– Мать их. – Я не совсем понимаю, кого она этим имеет в виду. – Это же закрытая информация.

– Ага. Какие могут быть секреты внутри консервной банки, где все друг друга знают?

– Мать их, – повторяет она. Выпрямившись, Лира выбрасывает одноразовую посуду с остатками еды в лоток переработки. – Тебе помочь с уборкой на кухне?

Мы перемещаемся в жилую комнату. Лира прямо в одежде без сил падает на диван и закрывает глаза.

– Ты мне что-нибудь расскажешь об этом? – не отстаю я.

– В карцере ему стало плохо. Фельдшер осмотрел его и направил в стационар. У парня лучевая болезнь второй или третьей степени.

– Он говорил, что жил в Новом Рубеже. Это, вроде, далековато от любого из Кратеров, – пускаюсь я в рассуждения. – Если не там – то почему он это скрывает?

– Притормози, – машет Лира рукой, будто отгоняет комаров, при этом, не меняя принятого горизонтального положения и не открывая глаз. – Ты не туда забрел, друг мой.

– Что не так?

– Доза облучения больше четырехсот рад. Если он схлопотал ее там, где ты думаешь, то он давно мертв. А первичные симптомы проявляются только сейчас. Правда, однозначное суждение составить трудно из-за того, что он напичкан по самое горло этим «гексогеном», отчего получает дополнительную интоксикацию. Но, в любом случае, он бы просто не доехал сюда.

– Следовательно, источник радиации должен быть где-то рядом.

– Ну, наверно.

Я сажусь на край дивана.

Копии сегодняшнего протокола допроса Алексея, что обещал мне начальник СБ, мне естественно не дождаться.

– Мне нужно с ним встретиться.

– Не выйдет. Там охрана.

– И ты не сможешь мне помочь?

Лира резко садится, и я по-настоящему опасаюсь, что она на меня сейчас кинется.

– Не впутывай меня в свои дела.

– Но, ты же пришла ко мне. Причем, мы с тобой с самого начала в одной упряжке.

– Чего ты от меня хочешь?

– Сделай мне допуск в эту часть терапии.

– Я похожа на Золотую Рыбку?

– Ты ведь в этом «проекте» – первый человек после главврача. Включи меня в штат. Скажем, каким-нибудь, медбратом. Система это пропустит, поскольку медицинская подготовка у меня имеется, и на этот счет есть отметка в базовом реестре. Только пропуск – и ничего более. А главврача вовсе не обязательно ставить в известность.

– Ты соображаешь, – шипит она, – чем это чревато, если нас застукают за такими махинациями? СБ имеет к делу непосредственный интерес.

– Самое страшное, – я пожимаю плечами, – трибунал, наверно. С другой стороны – можно спустить дело на тормозах, приняв во внимание благие намерения. Оба варианта одинаково вероятны. – Так что? Завтра.

– Разбежался. Дело не такое скорое, как тебе того хочется. Зачем я вообще к тебе сегодня приперлась? – усталым голосом ворчит Лира. – Шла бы домой. Нет же, разыскала для себя еще одну головную боль. Если б знала, что ты не угомонишься, если тебе взбредет что-то в голову.

Она снова ложится, отворачиваясь ко мне спиной.

– Говнюк, – слышу я. – Самый настоящий маленький засранец.

Глава 9

2028(1)

«Танзиль» переместился вверх по частотному графику и оказался зафиксированным в трех «рабочих» диапазонах со средними 3333,4 мегагерц, 16440 и 42655 – все в строгом соответствии с первоначально избранной квадратичной зависимостью. Новых сведений после тех 256 бит со схемой Солнечной системы не поступило, но это, как оказалось, до поры, до времени.

К концу 2027 года частотная полоса сигнала окончательно стабилизировалась на тех самых указанных величинах. Теперь, теоретически земные антенны были готовы принимать сразу гигабайты данных за одну трехсотсекундную передачу. Массивы информации, главным образом, матрицы из четырехбитных элементов, не несли в себе никакого смысла, похожие на хаотичный шум безо всякой системы, будто послание составлял трехлетний ребенок, не знакомый с азбукой. Система ключей, пришедшая в четвертый сеанс «стабильной связи», состоящая, как и было запротоколировано изначально, из тех же четырех символов (то есть, «точки», «тире», «длинного тире», «очень длинного тире», плюс «пробел») расставило все по полочкам. Оказалось, что все пакеты данных, обновляемые теперь с двухнедельной периодичностью, могли работать с довольно продуктивными программами сжатия и распаковки данных. Казалось невероятным, но на Земле появилась техническая возможность просматривать в реальном времени без зависания видеоряда даже плотные телепередачи с HD147513b во всех цветах и неплохим звуком, если гипотетические существа вдруг сподобились бы транслировать их с расстояния полсотни световых лет.

Матрицы содержали язык, или, по меньшей мере, его логические элементы. Массивы символов демонстрировали все признаки языка: в нем была линейность и, никто в этом не сомневался, логическая связность. Конечно, до того, как на нем начнут говорить, должно пройти какое-то количество времени, но этот вопрос переходил теперь уже в чисто техническую плоскость. Главное, сама идея послания стала понятна даже без расшифровки контекста. В том было нечто символичное, и очень… трогательное. «Мы можем говорить друг с другом» – это откровение способно из кого угодно выбить слезу.

Подернутая тихой рябью поверхность мирового «коллективного бессознательного» всколыхнулась отчетливо зримой волной, будто в середину этого омута бросили увесистый булыжник. Послания из космоса, если и не занимали первые полосы, то уж точно вновь поползли вверх по шкале новостных рейтингов. Организм общественного мнения ответил на них в полном соответствии с законами Ньютона, передав импульс наверх. Общественные организации и, в разной степени, политизированные круги, лениво зашевелились. Соответствующий пункт по резервированию канала связи, на котором принимались теперь послания, с изменением установленного регламента радиочастот удалось протолкнуть в МСЭ на удивление быстро, при этом, уговорив «подвинуться» даже военных. С момента принятия документа отныне запрещалось вести передачи в тех самых трех заветных диапазонах во всех случаях, за исключением отправки ответных посланий инопланетянам. По сути дела, сей документ, оказался первым фактом официального признания того, что «братья по разуму» действительно существуют. Громких дебатов этот факт не породил, но идею «застолбили».

Вторым шагом в том же направлении стала регистрация полученных символьных матриц в системе ISO639. Таким образом «альниатский» был признан официальным языком межзвездного общения.

Был ли язык, на самом деле, родным языком «альниатов», никто не знал. По этому поводу существовало достаточно сомнений. Расшифровка первых текстов показала, что язык нарочито прост и не содержит избыточности, присущей любому из «живых» языков. То, скорее, была упрощенная система условных символов, обозначающих основные универсальные понятия. К набору символов прилагались утрированные схемы и пиктограммы, облегчающие их понимание. Искусственный лингвистический набор, специально созданный по случаю отправки телеграммы соседям по Галактике.

«Интерстеллар бейсик».

Земля, тем временем, жила своей жизнью. Экономические потрясения, лихорадившие мир вот уже десять лет к ряду, вроде, сходили на нет, обозначив какую-то надежду на будущую стабильность. Локальные войны в Африке, странах Континентальной Европы и Южной Америке возникали, вспыхивали короткими яркими огнями и иссякали, теряя скудные запасы идеологических или экономических катализаторов. Северная Америка и Россия шли нос к носу в обозначившейся «лунной гонке», ставшей еще одним этапом завоевания стратегических высот в «новой холодной войне», которая в итоге, несмотря на обозначившиеся «космические» масштабы, уже перестала быть бесконечным сражением двух мировых половин. Она обрела локализацию в пределах двух держав, при неявном участии стран из оскудевшего списка сателлитов. Великий Китай стремительным броском подмял под себя как экономически, так и стратегически, Индийскую Республику, Юго-Восточную Азию и заявил свои амбиции (которым, как оказалось, сопротивляться стало особенно тяжело) на Ближний Восток. В мире устанавливался новый «трехполярный» порядок с началом эпохи пробуждения Великого Дракона, грозящий в обозримом будущем превратиться в структуру с единственной мировой сверхдержавой.

Это процесс окрестили тогда последней эпохой Гигантов. Мир стоял на пороге Сингулярности, которая, в понимании многих, станет фактором, который неизбежно сотрет любые границы между «старыми» государствами.

Поднебесная забила еще один гол в ворота слабеющим оппонентам, уже не на Земле. Пилотируемый экипаж корабля высадился на Марсе близ Ацидалийской равнины, с целью закладки постоянной обитаемой базы. А одновременная посадка автоматических модулей в том же 2028-м на спутники Юпитера, и вовсе стала причиной объявления Европы, Ганимеда и Каллисто территориями Китайской Народной Республики. Всхлипывания остальных участников «Договора о космосе» мало повлияли на реализацию сего факта односторонней денонсации столь глобального соглашения. Ответ Председателя и, в его же лице, Генерального секретаря, на специальном заседании Генеральной Ассамблеи ООН, вкратце умещался в несколько слов: «придите, и возьмите сами».

На фоне упомянутых перемен глобального масштаба яркость большинства новостей о сигналах с HD147513b медленно угасала до 6-й звездной величины[1]. Матрицы с символами продолжали представлять собой тот самый «словарь», который неспешно расширял межзвездный семантический запас. Стало понятно, что ничего принципиально нового мы не получим еще продолжительное время. Цель оказалась вполне ясна: ничего другого мы не услышим до тех пор, пока не научимся бегло читать трактаты на пресловутом «бейсике», или, как гласит стандарт, на «inbs-906».

Даже самые отчаянные оптимисты осознали, что нечто похожее на чертежи межзвездного двигателя или некий философский трактат, который волшебным образом перенесет нас на иную ступень духовного развития, мы получим не так скоро, как того хотелось, если получим когда-либо вообще.

Сие относительно «стабильное» положение могло сохраняться сколь угодно долго.

– …Мы имеем дело с самообучающимся сигналом.

– По-моему, кроме набора символов, снабженных скупыми пояснениями, мы до сих пор ничего не получили. Что у нас есть? Несколько знаков, которые вместе обозначают «вода» и некая волнистая линия напротив, «гора» и пиктограмма холма рядом. Еще группа знаков и круг – собственно, «круг» или, если мыслить поэтически, «солнце»? На основании сего можно сделать столь смелые выводы.

– Они с каждым разом становятся сложнее и информативнее, позвольте заметить.

– Пусть так. Но, разве сигнал может сам по себе чему-то учиться? Я имею в виду, в отрыве от его материального источника.

– Конечно, сегодня это считается невозможным. Но посмотрите в лицо фактам, т они скажут: «ребята, так оно и есть».

– Иначе говоря, он каким-то образом «пытается узнать», что для нас на этом этапе станет понятным, а что – пока еще непостижимым?

– Правильно.

– Нет, это вы хватили через край, профессор. Радиоволна, которая сдала тест Тьюринга из области не то, что фантастики. Такое похоже на мистику. Мы говорим о Длани Божьей, по-вашему?

Серия смешков в зале.

– Так, давайте-ка немного отойдем от танцев с бубном вокруг черепа медведя и послушаем от вас объяснение, поддающееся логике. Уверен, это объяснение для нас вы уже подготовили. Ну же, переставайте темнить, профессор.

– Ладно, ладно, перестаньте. Есть кое-что.

– Ну вот, а то мы уже засомневались. Наш диалог обещает оказаться отнюдь не скучным.

– Прошу учесть только одно: я не отказываюсь от сказанного только что. Просто объясню сейчас то же самое, только в других терминах. Сие явление основано на принципах квантовой запутанности, которое используется по большей части (пока) в экспериментальных условиях. Все, надеюсь, слышали о квантовых вычислениях и кубитах. Допустим, мы имеем квантовую пару, в нашем случае – сигнал состоит из двух частей, так называемой квантовой пары. Сия система обладает на двоих одним состоянием, но нет достоверного ответа на то, какая из них какой именно «половиной» состояния обладает. Чтобы узнать это, необходим третий фактор, помимо двух наших квантов. Именно этот третий фактор позволит нам расшифровать искомое состояние «нашего» кванта, то есть нам станет известно, каким состоянием обладал «исходный» квант.Называется сей предмет обратной связью, это вроде ключа к «расшифровке» обоих состояний, и ключ невозможно передать быстрее скорости света. Но, представьте, что существует возможность обойтись без этого третьего фактора – тогда мы будем знать состояние обоих квантов без применения обратной связи. Вероятно, так и происходит с сигналами, которые мы получаем из космоса: они обладают свойством одновременности. И сам сигнал «узнаёт» о состоянии приёмника. Он эволюционирует сам собой, и совершенно неважно, на каком расстоянии находятся друг от друга передатчик и приёмник – состояние пары все равно остается одинаковым. Главное в этом случае, чтобы сигнал дошел до нас, а его «калибровка» происходит уже «автоматически», причем, самому отправителю сигнала вовсе необязательно знать о возможностях, которыми обладает приёмник. Вернее, он уже «знает» о нем, как только сигнал отправлен. Если не ошибаюсь, это называют словом «анзибль». К сожалению, даже при таких условиях, у нас так и не появляется возможности напрямую пообщаться с нашими братьями по разуму – им все равно придется ждать нашего ответа еще сорок с лишним лет. Но, вот с самим сигналом мы «пообщаться» таким способом можем, и ничего невозможного в этом, по моему мнению, нет.

[1] Звездная величина +6m считается порогом видимости для невооруженного глаза.

Глава 10

2037(7)

Утро и половина дня вновь для меня заняты процедурами и обследованиями. Я снова в медицинском крыле прохожу все плановые этапы инквизиции. Опять хожу из кабинета в кабинет, ложусь под один прибор, сажусь – под другой. Короче, вертится одно и то же колесо, которое, наверно, если не вылезать из этого процесса, например, месяц, в итоге, загонит тебя в такую глубокую депрессию, что попытка суицида не будет выглядеть чем-то из ряда вон выходящим.

В самой середине блужданий по «сектору здоровья», меня находит Ян Комаровский. Заходит в процедурную прямо в верхней одежде, вызывая решительный протест медсестры, подключающей к моему телу клипсы датчиков.

Он роется в синей пластиковой папке, находит то, что искал, и сует мне в лицо лист бумаги.

– Это график дежурств по уличным патрулям. Ты выиграл приз – с понедельника заступаешь на четырехдневное дежурство.

Я прикидываю в уме суммарную протяженность грядущего аттракциона. Четверо суток, плюс три дня реабилитации заново по кругу, еще день на отдых. Итого, неделя и один день.

– Отличная новость, Ян. Но, на этот месяц я вроде как, выплатил долг родине.

– Документ гласит совсем другое. – Он трясет передо мной бумажкой.

– Ты мог бы для начала поздороваться, что ли? Спросить, как мое здоровье?

– А что тут ходить вокруг да около? К тому же, я и так вижу, что ты здоров, как бык.

Ян – мужик высокого роста. Вояка до мозга костей. Он расстался со службой всего год назад, да так и не успел изжить въевшиеся в его существо привычки, свойственные всем этим любителям игры в солдатики. До сих пор у него сохранилась безупречная выправка, и соответственные бывшему статусу замашки. Подбородок гладко выбрит, волосы коротко острижены. За ним, по этому поводу и ходит по пятам прозвище: «Устав». Только вот, все почему-то побаиваются называть его так в глаза.

– Иуда, – говорю ему я. – Думал, что в тебе осталось хоть что-то человеческое. Оказалось – ошибался.

Его моя фраза ни капли не трогает. Вероятно, просто не доходит до его деревянных мозгов. Солдафон, в самом наихудшем применении этого термина. Знаю, что Ян решил вернуться в регулярную армию: его запрос уже принят, и в начале этой весны, когда освободится место, он отправится на службу.

– С чего такие перемены? – спрашиваю я.

– Твой напарник, по состоянию здоровья, временно не может исполнять обязанности патрульного. Поэтому, чтобы ликвидировать возникшую дыру в графике, решено, что ты в это время попадаешь во внеочередной наряд.

– И чье это сочинение? – Смотрю на бумажку, не прикасаясь к ней.

– Приказ начальника Службы Безопасности.

– Кто будет со мной в паре?

– Почитаешь график – там все написано. Думаю, для тебя это не станет неимоверным усилием разобраться в нескольких буквах.

Ага, меряешь по себе, мол, я такой же тупой?

– Ясно, – вздыхаю я. – Надеюсь, старшиной караула будешь не ты.

– Нужно было мне шагать сюда через весь город, чтобы вручить тебе это, если бы старшим был кто-то другой.

– Очень рад.

– Ничего не поделаешь – такова служба.

В его голосе слышится снисходительная издевка. Радует то, что от этого типа скоро духу здесь не будет. Пускай валит в свою казарму, и мокнет в окопах, если эму это так по душе – скатертью дорога. Может, там от него будет хоть какая-то польза.

– Выходит, вытащить меня еще на одну дурацкую прогулку – гораздо важнее, чем все сельское хозяйство анклава? Я когда-нибудь вернусь к своим основным обязанностям или нет?

– Вопрос не ко мне. За что купил – за то и продаю. Распишись в приказе.

Он дает мне ручку и другой листок. Потом, складывает все это обратно в папку.

Выходя, галантно кивает медсестре:

– Честь имею.

Другой хлопнул бы девчонку по заднице – этот же, непробиваемое мое полено, своего тупого репертуара не меняет. Буратино хренов.

Известие угнетает меня, все настроение падает ниже нулевой отметки. Я думаю о том, как хорошо все было в прошлом. Мирная жизнь, отсутствие всех этих глупых рамок и границ. Как же я хочу вернуться в то время.

Оставшуюся на сегодня часть терапии я прохожу, будучи похож на робота. Молча выполняю то, что мне говорят, иду туда, куда укажут. Что здесь скажешь – отличное начало дня.

Навещаю Норму.

Сидит, одетый в полосатую больничную пижаму, на краю койки и поглощает трансгенные апельсины. Рядом, в обнимку с ним, устроилась Светлана.

– Вижу, ты идешь на поправку, – оцениваю я наблюдаемую картину, едва вхожу в дверь палаты.

– У меня хорошая сиделка, – отзывается Норма. – И лекарства тоже действуют.

– Вот, уже выглядишь почти человеком. Снять только с тебя эту тюремную робу, помыть, побрить и причесать. Тебе там не обещают скосить срок?

– Нет. Все – согласно графика. Если бы Светке разрешали оставаться на ночь, я бы и на свободу особо не рвался.

– Какой прыткий. И рыбку съесть… Он тебе еще не надоел, милая? Счастье хорошо, когда его понемногу.

– Пока нет, – отвечает она.

– Что ж, рад за вас. Норма, – говорю, – сегодня я пришел по делу.

– Вот даже как?

– С глазу на глаз. – Я кошусь на Светлану.

Она выпутывается из объятий.

– Ладно. Пойду, развеюсь. Потом вернусь. Вы надолго?

– Не думаю, что дольше пятнадцати минут.

– Хорошо.

Норма провожает ее с несчастным выражением на лице.

– Прости, что так грубо пришлось вас прервать.

– Ну почему же – грубо? Ты ведь не выбил дверь ногой и стал душить. Я даже удивился, что ты столь деликатно подходишь к делу. Меня это настораживает, знаешь ли…

Я сажусь рядом с ним.

– Ты знаешь, с чем нашего приятеля из броневика положили в терапию? – Говорю тихо, почти шепотом. Скорее, рефлекс, чем действенная мера. Все в помещении записывается и, если надо, диалог прочитают даже по губам. Девяносто девять процентов из ста, что запись просто сотрут в конце дня, не просматривая. Во всяком случае, я хочу верить в это.

– Да мало ли к нему могло заразы пристать? Сколько он провел под открытым небом? Неделю? Две? Год?

– Надо перестать пускать сюда твою любимую. Тогда хоть, от скуки станешь интересоваться тем, что вокруг тебя происходит.

– Ну, и что?

– У него лучевая болезнь.

– Ну и что?

– А то, что это должно наводить на некоторые соображения. Например, что он вез там, в своем автобусе. Об этом ты не задумывался?

– Я же не знал.

– Человек-бомба. И еще одна бомба у него под сиденьем.

У Нормы округляются глаза.

– Он что, вез в своем рыдване ядерную боеголовку?

– Точно не знаю. Но других версий мне в голову не приходит.

Он смотрит на меня с недоверием.

– Это что-то для меня должно значить?

Я удерживаюсь от того, чтобы схватить Норму за шиворот и начать трясти его изо всех сил.

– Да проснись ты, наконец. Мы оставили в городе на улице автобус, набитый по самый край оружейным плутонием в полной боевой готовности.

– Это только твои домыслы – не больше.

– Представь на секунду, что я прав. Ядерная бомба, которая попала в руки «бомжам». Что, как думаешь, они могут с ней сделать?

– Да хрен их знает, что они будут с ней делать.

– Купол, например, не выдержит, оказавшись в эпицентре ядерного взрыва. Если эту бомбу сумеют незаметно подтащить к краю силового экрана и нажмут красную кнопку? Здесь камня на камне не останется. Думаешь, у «бомжей» мало претензий к анклаву?

Претензий более чем достаточно. Около года назад двое наших ребят из патруля были убиты в городе. В ответ Служба Безопасности попросила помощи у Министерства Обороны. Совместными усилиями устроили целую войсковую операцию по зачистке города. Там два подряд дня шла целая война – прислали даже авиацию, разнесли в пыль несколько улиц и уничтожили нефтехранилище, которое полыхало потом еще целую неделю. Позавчера мы с Нормой положили, как минимум, троих их товарищей. Вряд ли они станут сидеть, сложа руки, когда появилась столь прекрасная возможность поквитаться за все.

– Говорил же я тебе: пускай сами разбираются, – бурчит Норма. – Это не наше дело. Теперь оказывается, что ты и меня впутал в такую паскудную переделку. Какого черта ты вообще лез туда? Горазд же ты искать на свою жопу приключения.

– Скажем так: мы хотя бы знаем о существовании этой бомбы. Что если бы все произошло без нашего вмешательства? Парня с девчонкой убили бы в перестрелке, забрали автобус, а потом как-то ночью подкатили его к анклаву. И никто даже проснуться не успеет. Так лучше?

– Надо обо всем поставить в известность Меркулова. Сейчас же.

Может, он и прав.

– Не спеши, – говорю я.

– Чего вдруг?

– Надо сначала подумать, как разобраться с этим, собственными силами.

– Чего ты опять выдумал? Что бы тебе ни пришло в голову – я в этом не участвую. – Норма складывает руки на груди и демонстративно отворачивает голову.

– Хорошо. Иди к Меркулову. Докладывай ему обо всем. Дальше? Тебе вывернут наизнанку все мозги, и будут еще полгода таскать по каждому пункту расследования. Как это должно отразиться на твоей характеристике? Ты ведь подал заявку на участие в Марсианской программе, не так ли? И Светку уговорил отправиться с тобой. И, вроде бы, пока все складывается для тебя в этом плане хорошо. Представь, что тебе ответят, когда в твоем личном деле увидят запись красными чернилами об инциденте. А так – если все получится, уверен, что инцидент удастся полностью замять. Герой, спасший анклав от гибели. Звучит?

– Перестань брать меня на понт. Я и так с тобой достаточно нахлебался.

– Что ж, шагай. Докладывай. Но, по первой, все же советую немного остыть и подумать о мечте всей жизни.

Физиономия Нормы становится, с каждым словом, все более кислой.

– У тебя есть какой-то план?

– Пока только проект плана. В начале следующей недели я заступаю в патруль. Тогда и надо что-то делать. Поэтому, у меня есть немного времени, чтобы подумать. Ладно, – я встаю. – Выздоравливай. Только смотри, никому не болтай о нашей беседе. Тем более, Светлане.

Выходя в коридор, я, прямо, чувствую, как Норма сверлит взглядом мою спину. По пути сталкиваюсь со Светкой.

– Ну что, поговорили, конспираторы?

– Да, – говорю я. Потом, немного погодя, добавляю: – Ты, это, береги Норму.

Существует несколько программ по спасению человеческой цивилизации. Почти все они не предполагают того, что эта самая цивилизация будет возрождаться на Земле. И все они уже, так или иначе, запущены «в производство».

Две главных цели – это Марс и Титан. Технологии, которые мы получили и развили за последние десять лет, делают любую из миссий технически выполнимыми. Разница только в тех усилиях, которые необходимо приложить, чтобы прийти к нужному результату. Проект Большого Переселения действует уже несколько лет. В сотнях мест по всему миру строятся комплектующие и части для элементов программы.

Все должно проходить в несколько этапов. Правительственная Коалиция разместила заказы в сотнях мест Земли на строительство комплектующих и сборку элементов Проекта. Также идет строительство орбитальных носителей и космических кораблей, которые доставят все элементы на Луну. Наш естественный спутник становится первичной платформой для марсианской миссии. Существующие нынче лунные базы вовсю расширяются, готовится строительство стартовых площадок для тяжелых межпланетных кораблей на орбите Луны, возводятся перевалочные пункты размером с целые города, предназначенные для временного пребывания и подготовки будущих переселенцев.

Следующая стадия – возведение дополнительных модулей марсианской китайской базы «Гуань Лю», которая функционирует еще с 2028 года. Сейчас там постоянно живут дюжина исследователей; в перспективе, численность ее населения возрастет до десяти тысяч. Далее – строительство еще нескольких десятков таких «городов». Опять таки, поначалу компоненты создаются на Земле, будут укрупняться на Луне и отправляться грузовыми судами на Марс. По всей планете планируется возвести атмосферные заводы и экологические кластеры, которые превратят ее в новый дом человечества. С имеющимися нынче технологиями программа может быть выполнена в течение ста двадцати лет. Первые корабли с блоками орбитальной марсианской станции и модулями поселения на поверхности. Первая волна массового переселения на красную планету ожидается уже через три года. К 2050 году люди полностью оставят Землю.

Параллельная программа колонизации Титана гораздо более долгосрочной, но амбициозности этому начинанию не занимать. Освоение будет одновременно проводиться с использованием ресурсов обновленных Марса и Луны. Преобразование атмосферы, океанов, почвы станет масштабнее. Но, одновременно, дефицита ресурсов, с какими обязательно столкнутся на марсианские терраформисты, на Титане возникнуть не должно. Проблему зубодробительного холода вследствие исключительно низкой инсоляции поверхности собираются вовсе решить совершенно диким способом: ядро Сатурна превратят в плазменный сгусток, фактически сделав из него небольшую звезду, которая и станет освещать спутник подобно второму Солнцу.

И в том, и в другом случае, будут применяться технологии, заимствованные нами от альниатов, фактически, те же самые, что превратили Землю в ядовитую помойку – без них, что говорить, Проекта не было бы вовсе.

Инопланетное вторжение оказалось полезным пенделем в задницу, который подвиг нас на освоение Солнечной системы. Но, в то же время, мы бежим из своего дома, подобно побитой собаке, поджавшей хвост. При этом намерение «вернуть Землю» и «взять реванш» после того, когда плацдарм на Марсе достаточно окрепнет, выглядит до слез жалко.

Дома через терминал я подсоединяюсь к ГП. Просматриваю орбитальные карты города в поисках брошенного броневика. Нахожу его среди нечетких линий улиц и зданий. Он все еще на том месте, где произошла перестрелка, но это не говорит о том, что завтра он останется там же. Вряд ли «бомжи», испугавшись нашего налета, шарахаются теперь от него как черт от ладана. И тем более, невозможно, что они потеряли к нему интерес. Хотя бы те соображения, что они потеряли из-за машины своих людей, заставят их к ней вернуться, независимо от того, полезна сия добыча, или нет. Вероятно, они ищут способы вытащить ее из канавы – транспорт, как никак, весьма увесистый.

Я прогоняю снимки через фильтры, убеждаясь, что не ошибся в своих предположениях. Ионизирующий фон рядом с броневиком присутствует, причем. Довольно плотный. Скорее всего, бомба кустарной сборки – умельцы, которые ее сконструировали, что-то напортачили с радиационным экраном. В гамма-диапазоне тачка светится, что твоя новогодняя елка.

Лира приходит раньше, чем вчера, но выглядит не менее усталой. Долго стоит на пороге, пока я буквально не затаскиваю ее в дверной проем.

Она оседает на диван, громко переводя дыхание.

– Устала?

– Да. Сегодня что-то вообще замоталась.

– Ты хоть иногда отдыхай. Сбавь темп, иначе через неделю свалишься без сил.

– Ага, постараюсь.

– Есть будешь?

– Пожалуй, нет. Слушай, сегодня я переночую у себя дома. Действительно, очень устала. – Она говорит извиняющимся тоном. – Да и квартиру запускать не следует. Хотя бы полью цветы.

– Я остаюсь сегодня без свежих новостей?

– Ты о пациентах? Прогресса не ни у одного, ни у другой. Латентное такое состояние. Все по-старому. Разве что есть одно – собака сдохла. Промежуточного звена между нами и «ними» не получилось – середины не существует. Подробности, если захочешь, расскажу завтра. Ах, да, – она достает из кармана жакета прозрачный прямоугольник и протягивает его мне. – Возьми. Это твой пропуск. Для авторизации просто проведи пальцем по поверхности. Система разрешит допуск. Только, очень тебя прошу, не попадайся главному врачу на глаза. Не хочу, чтобы ты меня случайно подставил.

Она наклоняется и целует меня в щеку.

– Пока. Не обижайся только – я правда устала. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – эхом отзываюсь я.

Закрывшаяся перед моим носом дверь оставляет меня в компании одних только моих размышлений.

У меня мрачное настроение. Все, на что я способен, это слоняться по квартире из одного угла в другой.

Сесть за терминал, извлечь старые файлы с семейными снимками? Я давно их не разглядывал, зная, что это верный способ впасть в черную депрессию. Не буду смотреть и сейчас. Стереть тоже не поднимается рука. Храню их как неприкосновенную реликвию, как тотем, до которого нельзя дотронуться. Табуированный ларец, открыв который, я выпущу на свободу силы, грозящие разрушить мою личность. Пытаюсь вспомнить Артема и Оксану, но никак не могу представить их лица. Только какие-то действия, обрывки разговоров, фоновый шум голосов, чей тембр искажен прошедшими годами и, наверно, уже не подлежит восстановлению. Моя память, как истертый старый палас с проступающей фактурой волокон и поблекшей краской.

Их не стало за полгода до того, как мир окончательно сдурел. Еще никто не наносил глобальных ударов, хотя, впрочем, было уже ясно, что этим все непременно закончится Колонну с теми, кто бежал от линии фронта, расстреляли с воздуха – не выжил вообще никто. Потом в эфире слышались невнятные раскаяния в фатальной ошибке, мол, колонну приняли за военный конвой – тогда еще делали вид, что пытаются разбираться, кого забрасывать ракетами. Жене было двадцать восемь, сыну – пять.

Почему-то в мои мысли проникает Элла. Я думаю о ней. Может, она и есть то «промежуточное звено»? Правда, по словам и общему настроению Лиры, я подозреваю, что ее пациентка угасает. Сил у врачей хватает только на то, чтобы поддерживать в ней жизнь. Сможет ли она вновь вернуться в то «человеческое состояние», с коим была рождена? Странно, я думаю так много о человеке, которого видел лишь от силы час в своей жизни. И даже не знаю, кто она такая на самом деле. Только набор слухов и отрывочные сведения от Лиры.

Кто она? Да, такая же, как и все мы, жертва нашего жуткого времени. Участь, в итоге, всех ждет одна. В чем виновата она? В чем вина жены и сына? В чем виноваты все те семь миллиардов живых душ, сгоревших в адовом пламени Конца Света? У человека судьба та, которую он заслуживает. Относится это к биологическим видам в целом, или здесь закралась непонятная нам чудовищная ошибка?

И стоит ли в этом винить неких инопланетян с их сигналами? Они ведь не навязывали нам свои послания. Просто снабдили нас сведениями, и мы, очертя голову схватились за те сокровища, которые они несли в себе. Они, если разобраться, не бомбили из космоса наши города, не насылали болезни, не крушили тектонические плиты и не травили воздух. Мы все это сделали сами. Альниаты лишь выдвинули предложение – выбор был наш, и ни чей другой.

Подарок с секретом. Грёбаный ящик Пандоры.

Timeo Danaos et dona ferentes[1].

[1] Бойся Данайцев, дары приносящих.

Глава 11

2028 - 2033

Прорыв обозначился к середине 2028 года.

Сведения хлынули широкой рекой – сразу, без долгих предисловий и раскачки. Поскольку в длительной расшифровке текстов и символьных массивов нужды не было, информация поступала в предельно готовом виде. Знания, разжеванные и предельно понятные, как в школьном букваре, сыпались будто из рога изобилия.

Первой была математика. Целиком и полностью: от арифметических действий с простыми числами и операций с примитивными геометрическими фигурами до доказательства теоремы Ферма. Это то, что смогли определить в первом приближении. Все, что выходило за рамки известной науки, сулило плотно занять светлые умы всего мира на десятилетия вперед.

За математикой последовали языки программирования. От простых, до чрезвычайно сложных, и абстрактных настолько, что даже самый высоколобый вундеркинд, щелкающий как орешки уравнения многомерных полей или квантовой теории струн, сломает о них зубы. То было похоже на свободный дрейф: от простого к сложному и обратно. Целью оказался поиск золотой середины.

Потом была химия и биохимия. Передовые разработки в области экспериментальной генетики и клеточных структур в одну секунду безнадежно устарели. Впрочем, как и все остальное, что до сего момента нас окружало.

ДНК-процессоры и геномные хранилища данных, композитные и полиуглеродные материалы, программируемая материя, репликационные технологии, искусственный интеллект и нейронные сети, холодный нуклеосинтез и горячая сверхпроводимость – все это теперь обещало стать вполне посильными и совершенно привычными вещами. Квантовая теория, теория полей, теория струн, теория Всего – все эти направления обогатились бесценными зернами развития.

То, к чему человечество рассчитывало осторожно подойти в течение ближайших тридцати-сорока лет, пришло само в готовом виде на тарелочке.

Проблемы, которые возникли при поступлении новых знаний, оказались совсем не теми, какими предполагалось. Потребность в их получении расшифровке сменилась острой необходимостью в хранении и систематизации.

«Мир перевернулся.

Мы не просто в замешательстве перед вопросом, как нам распорядиться новыми знаниями. На самом деле – мы просто сбиты с толку.

Мы похожи на пещерных людей, которые вдруг получили в руки земледелие, паровой двигатель и вакцину от малярии в одной коробке с подарками. Смотрим на все эти сокровища и не вполне сознаем, что же с ними делать.

Конечно, нас ждут перемены, ждут потрясения, но они будут иметь лишь временный характер. Мы преодолеем трудности, в этом нет никаких сомнений. Впереди – новый мир. Такой, какого мы не видели за всю историю.

Это о нас.

А что же о них?

Главный вопрос – для чего все это? Что побудило существ, с которыми нас разделяет невероятная пропасть из пустоты и тьмы, послать нам бесценный дар в образе новых для нас знаний?

Существа, о которых мы до недавнего времени даже не подозревали, и которые сами имеют о нас, что таить, самое приблизительное представление, готовы отдать нам даром весь накопленный цивилизацией опыт. Они явно намереваются поднять наш технологический уровень, но цели сего прогрессорства так и не потрудились объяснить. Быть может, то, что мы сейчас читаем в их «трактатах», из чего извлекаем зерна собственной выгоды – лишь малая толика того, что они готовы нам даровать? Широкий жест, от которого они сами вряд ли получат свою выгоду, если принять во внимание разделяющие нас световые годы и парсеки. Беспрецедентный альтруизм – другими словами это явление описать невозможно. Неужели, он существует в холодной и безжалостной Вселенной? Похоже, мечтатели-фантасты начала ХХ века ткнули пальцем в небо, и оказались, как ни странно, правы.

Есть несколько версий, и ни одна не укладывается в рамки нашего человеческого узконаправленного шкурного мышления. Возможно, Они предполагают те проблемы, которые создали себе на начальном этапе технологической революции, вроде тех, что у всех на устах (катастрофические изменения климата, угроза ядерного самоуничтожения), но которые мы не можем самостоятельно решить. И сподобились помочь нам избежать гибели, дав нам технологии, которые помогут исправить все эти губительные последствия – помочь перешагнуть на другой уровень развития. Очень может быть, что это испытание – сможем ли мы распорядиться Даром себе во благо или убьем себя, а в случае успеха, для нас откроются двери в Великое Космическое Сообщество. Или на просторах Галактики развиваются некие неведомые нам события, таящие в себе угрозу для всех живущих в ней, и справиться предстоит сообща, а посему. необходимо успеть вырастить нас до того уровня, который позволит нам противостоять гипотетической опасности.

Можно сколько угодно долго спекулировать на эту тему. Но ясно одно – Вселенная не столь враждебна, как мы того боимся.

Она полна идеализма…»

Азиз Гатлиф не прогадал, отказавшись от стратегии тотального контроля над средствами приема, сделав основной упор именно на обработку сведений. Сигналы из космоса мог теперь слушать любой радиолюбитель, обладающий мало-мальски современной аппаратурой. Большие мощности, ориентированные на прием посланий и сети космического наблюдения теперь не были столь приоритетны. На коне оказывались те, кто обладал вычислительными ресурсами и сетями хранения и систематизации данных.

Главным козырем оказался даже не объем хранилищ данных (сведения теперь были повсюду и в свободном доступе), а понимание того, как с этими данными поступить, и, что важнее – как ими распорядиться.

«ГатлифКо» поступила весьма разумно, подготовившись к грядущему этапу освоения новых знаний. Десятки тысяч сотрудников из сотен подразделений, практически, лучшие умы мира, которых удалось уговорить или купить, участвовали в несчетном количестве перспективных научных программ, основанных на посланиях из космоса.

Первыми из отраслей, выигравших от внедрения того, что прислали «альниаты», естественно, стали наиболее гибкие и способные быстро и рационально впитать в себя инновации: информационные технологии, биотехнологии и клейтроника.

Осторожное и робкое, поначалу, внедрение новых знаний в развитие технологических и наукоемких отраслей, по прошествии полугода превратилось в сумасшедшую гонку. Никогда в истории человеческая жизнь не менялась так стремительно. Передовые технологии возникали, устаревали и сменялись другими, более совершенными, в течение месяцев и недель. Бывшие отраслевые лидеры, потратившие годы и десятилетия на то, чтобы завоевать свое место в жестоком мире глобального бизнеса, стремительно теряли свои позиции, столкнувшись с тысячами новоявленных конкурентов. Прежние индустриальные мастодонты, не имеющие достаточной гибкости, чтобы столь быстро перенастроить собственную экономическую политику на новые рельсы, пасовали перед компаниями-однодневками, правильно оценившими «дух времени». Крошечные и подвижные пираньи пожирали гигантов – тех, которые еще пытались устоять на собственных ногах и не рухнули пока под собственным весом.

Прежний экономический порядок зашатался и обвалился. Мировые фондовые площадки лихорадило с такой силой, что казалось, нежданная революция закончится небывалой катастрофой. Целые отрасли, корпорации, картели и даже государства, порой, в одночасье разорялись, падая на самое дно. «Непотопляемые» миллиардеры зачастую превращались в обнищавших бедняков в течение всего нескольких часов ожесточенных биржевых схваток. Правительства и картели теряли зоны влияния, или, напротив, обретали их.

Рынок, подобно капризной барышне, вел себя чертовски непредсказуемо, кидаясь из одной крайности в другую. Котировки и индексы плясали в диапазоне тысяч пунктов и сотен процентов в любую из возможных сторон.

Экономические войны нового порядка зачастую оборачивались войнами вполне реальными. В течение полугода, пока экономика билась в сильнейшем эпилептическом припадке, локальных (и не очень) военных конфликтов произошло едва не меньше сотни. Одни правительства и альянсы (а также, всевозможные вооруженные группировки и просто банды) отчаянно пытались сохранить ускользающее из рук влияние, другие – стремились занять так удобно освободившиеся ниши. Ядерное оружие за этот период применили два раза, стерев с земного лика Йоханнесбург и Мадрид.

Великий Дар грозил обернуться Великим Проклятием.

Спешно, в настоящей панике, организованное внеочередное заседание Совета Безопасности ООН при участии представителей ста двенадцати государств, разродилось договоренностью о перемирии и Коллективной Конвенцией о ненападении. Всемирного Холокоста едва удалось избежать. Подтекст экстренного совещания и многочасовых переговоров описывался так: «Смиритесь. По-старому уже не будет».

Разразившийся ураган затих лишь к весне 2029-го

Ось экономического развития смещалась в сторону Центральной Африки, Ближнего Востока и Латинской Америки. Именно этот процесс, если немного поразмышлять, и был основным движителем тектонических подвижек на геополитической шахматной доске, ставших причиной конфликтных ситуаций в период середины 2028-го – начала 2029-го годов. Когда раскручивающийся вал всемирной истерии худо-бедно удалось утихомирить, баснословные инвестиции хлынули, согласно закону гидростатики, туда, где пусто – в регионы, которым было куда развиваться.

Производственные издержки с внедрением продукт-фабрикаторов снизились до пренебрежимо малых величин. Промышленная логистика поменялась на корню, когда территориальная концентрация тех или иных сырьевых ресурсов перестала иметь прежнее значение – какая разница, если готовый продукт создается подобно конструктору из молекул и атомов. Станции холодного ядерного синтеза, новые типы фотопреобразователей и установки, использующие напрямую геомагнитные поля, обещали сделать энергию почти даровым продуктом. Управление промышленными кластерами достигло небывалой ранее оптимизации путем запуска вычислительных структур искусственного интеллекта. Побережье океанов обросло опреснительными заводами, от которых вглубь засушливых районов суши протянулись каналы и трубопроводы, формируемые путем репликации фон-неймановской материи, то есть, росли сами собой, подобно растениям. Пустыни превращались в волшебный сад, трансгенная агрономия выходила на новый уровень, проблема глобального голода исчезла сама собой. На безжизненных некогда территориях росли города.

Последующие три года назвали «эрой благоденствия». Дешевое изобилие уже перестало быть мечтой, а превращалось в повседневную реальность.

Макроэкономика постепенно выравнивалась, обретая стабильные показатели, действуя уже на новых условиях. Критерии «богатства» и «бедности» постепенно теряли свой прежний смысл, когда материальные ресурсы любой формации обретали всеобщую доступность.

– Вы предполагали столь радикальные перемены в жизни человечества?

– Конечно, было понятно, что информация, которую мы получили от «братьев по разуму», затронет многие сферы жизни людей. Но, разумеется, столь масштабные перемены предсказать никто не мог. Думаю, это было, даже невозможно. Никто не надеялся, что результат настолько превзойдет любые самые смелые ожидания. Мы искали в них медь – нашли золото.

– Полагаю, это только первые глобальные сдвиги?

– Совершенно верно. Мы только в начале пути.

– Так чего же нам ждать в будущем?

– Что ж, давайте порассуждаем. Человечество вот-вот избавится от таких проблем, как голод, нехватка пресной воды, энергии. Хлеб и тепло перестают быть дефицитом. Мы готовы излечить любые болезни и движемся к практическому бессмертию. Следом за этим, я верю в это, станут бессмысленны любые военные конфликты. Того, чего так ждут коммунисты и идеалисты вот уже не первое столетие. Освобождение человечества от рабства материальной экономики. Она исчезнет как явление, просто за ненадобностью. Единственным продуктом, который будет иметь ценность, станет информация, интеллектуальная собственность.

Мир действительно не поспевал за прогрессом. Неравномерность применения технических средств выглядела, как вопиющий балаган. То же самое могло происходить в веке 19-м, где конные повозки ездили бы по одним дорогам с «Феррари», а в небо делили фанерные «этажерки» и реактивные истребители. Впереди еще ждали годы перемен и революций, прежде чем люди перестанут цепляться за достижения прошлого, безнадежно и бесповоротно устаревшие.

Одновременно запускались множество программ, одна амбициознее другой. Предотвращение стихийных бедствий, глобальный контроль погоды – все это теперь было достижимо. В океанах росли искусственные острова с обособленными экспериментальными экологиями, больше похожие на биосферу иных планет – по сути дела испытательными площадками для грядущего терраформирования Марса и спутников Юпитера. Программа по сохранению видов животных и растений подразумевающая внесение в их ДНК дополнительных нуклеопар, способствующих повышению устойчивости к вымиранию.

Усложнение структуры управления требовало все больших ресурсов хранения информации. Развитие квантовых, ДНК-процессоров, и хранилищ данных, интегрированных в геном существующих на Земле живых видов – с этим все зашло чертовски далеко. В середине 2031-го был дан старт созданию Системы Гайя – биологической сети интеграции информационных ресурсов, иными словами, все живое на Земле должно было стать единой сетью, коллективным сознанием планеты. Человечество в перспективе становилось бессмертным, во всяком случае, до тех пор, пока на планете существует жизнь.

Большинство тех, кто выжил после Конца Света, считали систему Гайя той самой стрелкой, которая повернула рельсы в сторону обрыва у края пропасти. На откуп саморазвивающемуся биологическому аналогу глобальной информационной сети было отдано слишком многое. После двух лет успешного «функционирования» Гайя будто зажила своей жизнью.

Первые проблемы появились в работе программ «экологической корректировки». Вначале единичные и легко поправимые инциденты в системе климатической устойчивости сменились крупными и все более обширными катастрофами. Кошмарные ураганы, цунами, проливные дожди, за которыми следовали наводнения, начались всюду и почти одновременно, будто климат явился сработавшей бомбой с часовым механизмом. Без человеческих жертв не обошлось. Счет погибших в прокатившейся волне катаклизмов шел на тысячи, сотни тысяч людей остались без крыши над головой. Спешно поднятые по тревоге участники всевозможных комиссий по расследованию происшедших инцидентов вывернули наизнанку биологические компоненты Системы. Анализ, однако, показывал, что процессы должны происходить стабильно, но это почему-то было отнюдь не так. Систему скомпилировали в виртуальной среде, которую гоняли по кругу целых два месяца без остановки. Причину нашли. Всему виной оказалось присутствие упущенных при создании управляющего продукта некоторых подпрограмм, которыми попросту пренебрегли, не определив мх функции при тестовых запусках. Поначалу решили не раздувать из этого шумиху, отдав для выборочного анализа некоторые внедренные алгоритмы. Наличие странных «маркеров» подтверждалось везде, в том числе в программных массивах, пришедших из космоса. Эксперты в один голос объявили сие явление «троянским конем». Была создана Объединенная Комиссия по анализу всех этих системных сбоев и оценке вероятного ущерба, а также спешно сколочена научная группа, ломающая себе головы по поводу того, как это все исправлять.

А дальше всё покатилось под гору. И столь стремительно, что успеть за событиями не смог никто.

Новый урожай растений с «новыми генами» оказался непригодным в пищу. В одночасье и весь…

Попытки быстрой перенастройки пищевого производства, введение сертификатов и насильственное изъятие продукта у «чистых» производителей. Начало судебных процессов над производителями «измененных» продуктов, случаи расстрела тех, кто пытался пихать трансгенные продукты. Эти меры на фоне расширяющегося кризиса оказались смехотворны. Рост цен на продовольствие, случаи захвата «чистых» земель и организация сопротивления их хозяевами, дающими отпор даже государственным структурам.

Мало?

Вот вам ещё.

Зафиксированы изменения в составе атмосферы.

Океанский фитопланктон демонстрирует образование странных взаимосвязанных биологических структур, которые, к тому же, эволюционируют.

Продовольственный кризис охватывает весь мир. Голодные бунты, как его следствие.

Территориальная экспансия с захватом пригодных земель приобретает масштабы уже не группировок, а государств.

Обвал рынка непродовольственных товаров, высоких технологий, рост цен на углеводороды, часть из которых тоже меняет структуру.

Выброс сероводорода над океаном и нефтяными шельфами, где бактерии перерабатывают углеводороды непонятно во что.

Появление «плесени», которая частично вытесняет эндемичные виды.

И вслед за этим – срочные совещания по борьбе с возникшими проблемами, попытки их решения в мировом масштабе.

Начало «голодных войн», создание первых изолированных убежищ, обмен ядерными ударами, начало тотальной ядерной войны – Конца Света.

Глава 12

2037(8)

Пропуск работает. Двери «закрытого» отделения для меня оказываются открытыми. В отделение интенсивной терапии, где лежит сейчас Элла, мне путь закрыт в любом случае – фокус с пропуском, который провернула для меня Лира, там не пройдет. Я изображаю видимостьдеятельности на ниве медицины, стараясь при этом меньше попадаться на глаза кому-либо вообще, и руководящему составу больничного крыла в особенности. Лира мне встречается с утра только раз, я успеваю лишь перекинуться с ней взглядом. Единственная, на кого я натыкаюсь, кроме нее, из знакомых мне медиков – та самая медсестра, которая порхала надо мной вчера во время визита Яна.

– С выздоровлением, – приветствует она меня.

– Вроде, я ничем таким не болел.

– Все, кто оказывается у нас, неизбежно попадают в категорию «больных».

– Зловещая здесь атмосфера, как я погляжу.

– Каким ветром сюда?

– Плановая ротация, – говорю. – Поддержание профессиональных навыков.

Такая процедура широко распространена. Вроде той же патрульной службы. Людей в Кондоминиуме, что тут кривить душой, довольно мало. Поэтому определенная практика в различных «критически необходимых» обществу профессиях, поддерживается, чтобы не возникал дефицит кадров в тех случаях, если кто-то выбывает из основного состава. Такое происходит почти с каждым из жителей купола: на шесть или семь дней, в каждом месяце, человека снимают с места выполнения основных обязанностей и направляют, к примеру, на стажировку (вот, та самая медицина), профессиональные курсы, или на выполнение общественно значимых работ (к примеру, наряд по охране прилегающих территорий). В этот раз со мной явно перебирают.

– Ладно, – щебечет девчонка. – Успехов.

– Тебе тоже, милая.

Надо быть осторожнее.

Я дожидаюсь времени утреннего консилиума, когда наибольшая часть персонала собирается в кабинете главного врача. Коридоры в течение получаса пустеют, и это самое удобное время, чтобы навестить своего знакомого.

Алексея нахожу в одноместной палате. Двери открываются только по допускному коду. Это сочли достаточной мерой предосторожности, чтобы не выставлять постоянную охрану. Очень опрометчиво. Хотя, персонал, несомненно, посещает это помещение при обязательном сопровождении охранника – как никак, человек, находящийся здесь, все еще считается задержанным. Возможно даже, вход через эту дверь как-то отражается на мониторе, но я все же рискую туда зайти – другой возможности у меня не будет.

Пациент поднимает глаза.

– Ты-то, что здесь делаешь?

Он сидит на койке, больничная пижама расстегнута, на груди целая гирлянда датчиков. Выглядит он несколько лучше, чем последний раз в гараже. Но характерный румянец на коже, свидетельствующий о приближении следующей стадии лучевой болезни, уже заметен.

– У меня есть вопросы, на которые ты должен мне ответить.

Он усмехается без признаков веселья во взгляде.

– У каждого встречного и поперечного здесь ко мне вопросы. Вы когда-нибудь угомонитесь?

– Я ненадолго, если ты не станешь со мной препираться.

– Можешь сразу валить отсюда. – Он ложится и демонстративно поворачивается ко мне спиной. – Я не очень хорошо себя чувствую.

– Ты, вроде как, мне немного обязан.

– Я никого ни о чем не просил.

– Ну да. Только, валялся бы и гнил сейчас в грязной канаве с дыркой в голове. Приятная альтернатива, конечно.

Он все же ведет со мной какой-то диалог, значит, я на верном пути.

– Хочешь убедить меня, что здесь чем-то лучше?

– По крайней мере, ты еще жив. И у тебя есть небольшой шанс сделать то, что собирался.

– Много ты знаешь. – Но все же, он переворачивается на другой бок, теперь уже глядя на меня.

– На кой тебе нужна ядерная бомба?

Алексей издает громкий раздраженный выдох и кладет руку под голову.

– Твою мать.

– И как можно помочь твоей сестре? Уверен, ты знаешь что-то больше.

– Ее убьют, если узнают.

– А если не узнают, то она умрет сама. Ты в курсе, что врачи не могут ничего с ней сделать? Все, что им удается – это купировать припадки. Но прогресса нет, поскольку случай требует глубокого изучения. А на это нужно время, которого у нее нет. Знаешь, что будет дальше? Медикам придется ввести ее в состояние искусственной комы, и не факт, что потом она сможет из него выбраться. Так что любая зацепка, даже та, что кажется ничтожной, может стать очень важной.

Он прикусывает губу. Получается не осторожно, и он прокусывает ее до крови. Вытирает ее тыльной стороной ладони и несколько секунд озадаченно на нее смотрит.

– Ее не спасти, – говорит он. – И меня – тоже. Мы безнадежны оба.

– Послушай, – произношу я сквозь зубы. – Пока мы тут с тобой рассусоливаем, ничего не происходит. Тебе что, действительно на все наплевать?

– Да кто ты вообще такой?

– Какая разница? Расскажи мне, зачем вы одни поперлись через эти края? Это не может быть просто так, прогулкой. Слишком опасно так, в одиночку, не находишь?

Он садится.

– Черт с тобой. Слушай. Ты слышал про диверсионные отряды «Лезвие»?

– Что-то слышал. Подразделения специального назначения, которые работали во время Конца Света.

– Я служил в одном из них. Вся эта взрывчатка внутри меня – оттуда. Дело добровольное – согласиться стать потенциальным смертником, или нет. Никто не принуждал, и я согласился, даже зная о том, что вытащить все это из меня вряд ли возможно. Несколько месяцев жизни, максимум, полгода, если не подвернется случай геройски нажать на «красную кнопку». Я остался жив, и живой до сих пор, не знаю как, да и не особо разбирался. Ты понимаешь, конечно, что весь этот яд, что вырабатывает мой организм, может убить меня в любой из дней.

– Нынче у тебя есть шанс. Медицина с того времени шагнула вперед.

– А оно мне надо? Я для себя все уже решил. Я не боюсь смерти, потому что привык к тому, что она может прийти ко мне в любой момент. – Алексей говорит быстро, будто чувствует, что у меня нет много времени на разговоры. – Что касается сестры – то с ней кое-что произошло. Не столь давно, как со мной. Мародеры устроили налет на ее район около года назад. Много кого убили, Эллу забрали с собой и увезли. Потом она от них сбежала, и целый месяц шла одна, пешком через пустоши, держалась подальше от людей. Без всякой биозащиты, в обычной одежде, в чем была, понимаешь? Как-то добывала еду, пила из открытых водоемов, спала на земле. У нее было сильное истощение. Но она осталась жива! Домой добралась уже такой, какая сейчас. Стала другой. Вероятно, «плесень» изменила ее, поменяла что-то в ее генах, что ли. И она стала понимать всю эту экосистему. Представляешь, вся эта сучья зараза, которая захватила Землю… она, не то, чтобы единый организм, но – система. Все ее ключевые элементы связаны всей этой инопланетной биотой. Вроде коммуникационной системы, типа, ну не знаю с чем сравнить… Наверно, что-то вроде биологического «интернета». Так вот, у Эллы есть обратная связь с этой системой, она может с ней общаться, понимать. Надеюсь, ты что-то понял из того, что я рассказываю.

Я киваю:

– Да, продолжай.

Он слизывает кровь с пересохших губ.

– До меня дошли вести, что сестру хотят прогнать, тогда я приехал, и забрал ее. Нас вывели на группу Народной Обороны. Мы жили с одним из отрядов.

– Народной чего? – перебиваю я, не удержавшись.

– Разве не слышал?

– Нет. Первый раз – от тебя.

– Это не очень большие группы людей, которые координируют между собой свои действия. Ведут что-то похожее на «партизанскую войну» со всей этой заразой. Явного врага, конечно, нет, но они кое-что могут. Вся эта враждебная экосистема не действует слепо. Она подчинена некой системе, управляемой множеством центров.

– Скопления, биологические конгломераты, искусственные сооружения, – подсказываю я, когда Алексей замолкает, ища в памяти нужные слова. – Вроде одного из тех, что недавно потрошило Министерство Обороны.

– Да, вроде как, нервные центры, задающие программу всему этому ужасу, что сейчас происходит с Землей. Особенно ценные из этих управляющих «ядер», похоже, скрыты под силовыми пузырями, такими, как укрыт ваш анклав. Вот к такому «центру» мы и направлялись, пока не попали в перестрелку. Элла должна помочь проникнуть внутрь – система воспринимает ее как свою, поэтому, вероятно, пропустит.

– И ты хочешь пронести туда ядерную бомбу, использовав свою сестру в качестве ключа от дверного замка.

– Да, так.

– Уверен, что получится?

– Не знаю. Но это лучше, чем ничего не делать и ждать своей участи. Мы боремся, успешно или нет – но не сдаемся. Это – главное.

– Значит, ты – ходячий детонатор к этой ядерной боеголовке?

– Таково ее устройство.

– Чертов камикадзе. Это же билет в один конец.

– У нас с сестрой все равно нет никакого обратного билета. Выбор: бессмысленно умереть, или же умереть со смыслом. Разница, я полагаю, есть.

– Как вы нашли этот «центр»?

– У Обороны есть своя разведка. Она нас навела на это место.

Мне некогда переваривать сказанное. Но что-то в его словах, похоже, меня зацепило.

– Я обязательно попытаюсь что-то для вас сделать, – говорю я. – Не знаю пока что, но сделаю. Может, вытащу отсюда, или что-то еще…

Встаю и быстро иду к выходу – тянуть с каждой секундой становится опасно. Останавливаюсь, и добавляю:

– Только и ты, смотри, держись. До встречи.

Алексей смотрит мне вослед.

Я быстро шагаю по больничным коридорам, слушая учащенное биение собственного сердца. Похоже, никто не обратил внимания на мое присутствие в больничном крыле – все прошло относительно гладко.

Что я там пообещал? Надо остановиться, и все хорошо обдумать. В спокойной обстановке. Вешаю белый халат в шкаф, прохожу через помещение «дезинфекции» и исчезаю. Чувствую, как по пути меня начинает трясти.

Я уже не смогу, думаю, остановиться, все бросить и сделать вид, что живу прежней жизнью. Что-то во мне, все-таки, меняется.

Сельскохозяйственная окраина – это почти двухкилометровый пояс, проходящий дугой вдоль края силового экрана. Место, где я исполняю обязанности по своей «гражданской» профессии. Так уж вышло. До войны я был инженером, во время нее – был солдатом, после – стал агрономом. Такая уж штука, жизнь. Выбираем ли мы, на самом деле, свой путь, или все, чем обладает человек – просто выигрыш или проигрыш в лотерею?

Пасторальный придаток в урбанистических потрохах анклава. Многоуровневые поля и вертикальные сады, освещенные аркой из раскаленной плазмы с эффективной светоотдачей, соответствующей яркому солнечному дню. Деловитая суета сельскохозяйственных дронов напоминает ночное кружение мошек вокруг старинной лампы накаливания. Во всем этом, все же, есть порядок. Я наблюдаю за ними «вживую» и по трехмерной схеме-реконструкции процесса, который выглядит как работа единого организма. Провожу мониторинг текущей ситуации, вношу изменения в программу части из этих «живых автоматов», оптимизирую, так сказать, рост будущего урожая. Обход своей зоны ответственности – первое, что я делаю в свой сегодняшний рабочий день.

Мне нравится эта красота, что напоминает о былых временах, когда такое великолепие присутствовало повсюду.А за всем этим, как будто за стеклянной стеной, расстилается совсем другая реальность – серые равнины, голые холмы в сумрачной дымке испаряющегося дождя. Там, за тонкой планковской мембраной – чужая планета, которой мы, вот уже несколько лет, не хозяева. Внутри этой замкнутой экосистемы наша уменьшенная модель человеческого общества может просуществовать сколь угодно долго. Но это лишь поддержание жизни. Болезнь в стадии ремиссии. Мы спрятались под куполами, променяв на эти тесные норы все то, чем владели раньше по праву. Так стоит ли сидеть и дрожать в углу темной пещеры, или же следует собраться с силами и забрать «своё» назад?

Весь день я, все же, мало думаю о работе. Гораздо больше меня занимает то, что я слышал утром от Алексея. Кое-что из его слов мне не ново, хотя и не было для меня непреложной истиной. Но то, что раньше не материализовалось дальше категории уличных слухов, в его быстрой сбивчивой речи обретало четкие очертания реальности. Он был убежден в том, что говорит, верил в это, и его уверенность, как ветрянка по воздуху, передалась теперь мне. Скажи он, что разумные особи альниатов уже на Земле, я бы ему, наверно, поверил.

Автобус исчез. Бомжи все-таки нашли способ утянуть его с улицы. Раздобыли машину с достаточным количеством лошадиных сил, или запрягли живых лошадей, которых воскресили с помощью магии. В общем, какая разница, каким именно образом?

Я пролистываю карту ГП, понимаю, что сейчас от этого занятия пользы не будет никакой. Если броневик загнали куда-то под крышу, то придется некоторое время подождать, пока не возникнет вторичный фон: в итоге следы все равно появятся, если только у бомжей не припасено тонн десять толстых свинцовых листов. Единственное сейчас – подождать, пока «исторические» схемы за период минувших суток загрузятся с сервера, а потом проследить путь, куда машину утащили.

Лира застает меня за терминалом.

– С возвращением, – говорю я, не отрываясь от голограммы.

– И тебе тоже мира, о благороднейший, – язвит она.

– Вижу, все налаживается, раз ты снова ворочаешь языком.

– Твой бы кто отрезал.

Сегодня она выглядит несколько свежее, чем предыдущие дни – аврал в больнице, похоже, плавно трансформировался в рутину.

– Ты насовсем? – спрашиваю я. – Или забежала на пять минут поболтать?

– Ты же, как пить дать, со скуки чуть не умер вчера вечером.

– Ну, у меня есть куда деть свое свободное время. Итак, остаешься?

Лира вешает жакет на спинку свободного стула и сама садится на диван.

– Приготовить ужин?

– Сама приготовлю.

– Ух, ты. Похоже, ты окончательно собираешься переехать ко мне.

– Я еще в раздумьях.

– Смотри, не опоздай.

Лира отмахивается от меня:

– Хочешь сказать, уведут? Да кому ты нужен?

– Со мной все так безнадежно?

– Нет. Есть шанс исправиться. Будешь хорошо себя вести, может, я тебя и подберу. Что ты там рассматриваешь?

Я тыкаю пальцем в карту.

– Вчера броневик был здесь. Сегодня – уже нет.

– Так, ты серьезно решил утащить его из города?

– Я когда-нибудь бросаюсь словами?

– Всегда.

– Разве? Я не ошибся насчет боеголовки. Они действительно везли в броневике ядерную бомбу.

– Как ты собираешься его вернуть? И что потом будешь с ним делать? Притащишь сюда, чтобы легче было ее запустить у наших ворот, или по частям сбросишь боеголовку в море?

– Пока думаю.

– Не проще ли пойти в Службу безопасности и доложить обо всем, как нужно было сделать сразу? Проблему, в этом случае, решат уже без тебя. Или тебе так и свербит изобразить из себя героя?

Я качаю головой.

– Не в этом дело.

– Ты устраиваешь бессмысленный заговор прямо на пустом месте. Знаешь, что с тобой будет, если тебя схватят за руку? А, скорее всего, так и произойдет.

– Ну, не расстреляют же меня.

– Уверен? – Она, наверно даже, незаметно для себя, повышает голос. – Это могут расценить как непосредственную угрозу безопасности анклава, и тут уж, как решит трибунал. Если не пристрелят, то дадут тебе фляжку с водой и пакет сухарей, а потом вытолкают за пределы купола, и выживай, как хочешь, один. Тебе этого хочется?

– Попытаюсь этого не допустить.

– Проколешься. Не удивлюсь, если узнаю, что СБ следит сейчас за каждым твоим шагом.

– Дело в том, что я не могу поступить по-другому, – говорю я.

– И с каких это пор тебе это пришло в голову?

– Служба Безопасности не знает всего. – Я копаюсь в файлах, выводя нужную страницу. – Это прислал мне сегодня Меркулов.

– Что там?

– Протокол допроса этого парня. Думал, уже не увижу этой бумажки, но шеф, все же, сделал, как обещал.

– И что?

– Он ничего им не рассказал.

– Постой-ка. – Лира встает с дивана и оказывается прямо у меня за спиной. – Чего я еще не знаю?

– Я сегодня заходил в палату нашего «шахида». Мы немного с ним побеседовали.

В общем, я пересказываю ей весь наш разговор.

– Теперь понимаешь, – говорю, – что я не могу пойти и рассказать все начальнику СБ? Да, проблема с ядерной бомбой решится: создадут отряд, атакуют город, захватят броневик и разберут заряд на запчасти. Но дело все в той миссии, которую эти двое возложили на себя. Тогда уж они точно ничего не смогут сделать из задуманного.

– А ты считаешь, что это непременно надо сделать?

– Да. Думаю, что в этом я прав.

– Позволить этим двоим совершить самоубийство.

– Другие варианты лучше?

– С парнем, похоже, мы сможем все решить. Нужно искать способы спасти жизнь им обоим.

– Ты сама хоть веришь в то, что вы эти способы найдете? Не обманывай себя – девчонку вытащить вы не сможете – нет тех средств, или если есть – то времени точно не хватит. Она и так бессмысленно умрет в больнице. Так может, стоит лучше дать им шанс выполнить задачу?

– Спасти душу, но не тело.

– Я понимаю, что вопрос переходит в плоскость дилеммы эвтаназии. Но, кто-нибудь спросил их самих, собираются они здесь остаться? Хотят ли жить с нами?

Лира молчит в ответ. Потом сдается:

– Ладно, пусть так. Допустим, что ты прав. И как теперь ты хочешь все осуществить? В одиночку не надорвешься?

– Почему ты решила, что в одиночку?

– А кто еще? Ах, есть еще Норма. Предположим, что ты уговоришь его, а скорее – заставишь участвовать в твоей авантюре. И это все?

– Не спеши с выводами, – говорю я таким тоном, будто у меня есть в голове четкий план действий. На самом деле – нет ни хрена. Но, думаю, к тому, как подойдет время, я успею что-то сообразить. –

Она проводит ладонями по моим плечам.

– Черт с тобой, делай, как знаешь, стратег засратый. Пойду готовить нам ужин.

Я просиживаю за терминалом до самой полуночи, отслеживая на картах ГП местоположение автобуса.

Лира, устав барражировать по квартире вокруг меня, спит на диване одна. Слышу ее дыхание.

Броневик подцепили за тяжелый трактор и протащили почти через весь город к промышленной окраине по другую сторону от порта, близко к подножию гор. Машину действительно загнали под крышу. Слабое радиоактивное свечение уже начинает проступать.

Я думаю в тишине над всем, что произошло сегодня. Размышляю над тем, что будет в дальнейшем. Для себя я уже решил, что сделаю все, что задумал. Я хочу дождаться того дня, когда пройдусь под синим небом, по зеленой траве. И собираюсь попытаться хотя бы еще на один день приблизить этот момент. Неужто, у меня нет на это никакого права?

Глава 13

2037(9)

Норма выписан. Я узнаю об этом, придя утром в хирургическое крыло медцентра. Проходя через комплекс белых зданий, я не захожу к Лире и не проникаю в палату Алексея. Решаю поменьше сейчас светиться на глазах у персонала, чтобы не вызывать излишних подозрений. Возможно, я переигрываю с конспирацией, поскольку самому кажется, что все мои намерения написаны у меня на лбу. На воре шапка горит, как говорится. Я успокаиваю себя тем, что мысли читать никто не умеет, а единственное, что может вызвать у кого-то подозрения – это визит в терапию по «поддельному пропуску».

Возвращаюсь на службу, наспех раздаю указания персоналу, и весь остаток первой половины дня провожу в кабинете, разгребая отчеты. За те дни, что я провел в патрульной службе, все события успели сами собой уплыть из моих рук, поэтому, приходится судорожно восстанавливать в голове всю текущую картину, чтобы как-то войти в курс дела. Думать о чем-либо другом, попросту нет времени. Видимо, разработкой деталей своего «заговора» удастся заняться лишь ночью.

Глупое чувство ответственности за ту работу, с которой, скорее всего мне придется распрощаться. При любом исходе дела, планируемый инцидент скрыть не удастся. Последствия нетрудно себе представить. Во всех их вариантах – от самого простого, до самого печального.

Надеюсь столкнуться с Нормой в общественной столовой, но там он не появляется. Скорее всего, он сейчас дома, в окружении теплой заботы Светланы. Что ж, можно их обоих понять – их долго держали порознь. Так что, все свои планы, касающиеся Нормы, я переношу на вечер.

Я прохожу по раздаче, все же решив пообедать здесь, все-таки зашел – не уходить же теперь просто так. Что-то кидаю себе на поднос, особо не разбираясь в ингредиентах, и ищу свободный столик. Народу в зале полно, час пик, поэтому, пустых столов не нахожу. Оставляю альтернативное решение, занимая место рядом с человеком, который почти уже приканчивает еду, в надежде, что тот скоро уйдет. Место неплохое – под прикрытием кадушки с торчащим из нее живым кустом: встречаться с кем-то еще мне не особо хочется.

Мужик коротко желает мне «приятного аппетита», и подбирая свои огрызки, уже через минуту оставляет меня в гордом одиночестве. Я что-то ковыряю вилкой, гоняю еду по тарелке, хотя вроде, должен был проголодаться.

Снизошедшее на меня счастье трапезничать одному, заканчивается даже быстрее, чем я на то надеялся. Что-то большое занимает пластиковый стул напротив.

– Здорово, – слышу я, не поднимая головы, разобрав, кто со мной рядом.

Мой товарищ по предстоящему патрулю.

– Привет, Роман, – отвечаю. – Как жив - здоров?

Он еще больше, чем Ян. Типичный баскетболист в отставке. Неуклюже, своими огромными лапищами, он расставляет элементарные частицы своего обеда по столу.

– Пойдет, – отзывается он. – Тебе тоже – не хворать.

– Ага, спасибо.

– Видел график, – говорит он. – Ты заступаешь со мной?

– Да, есть такое счастье.

– Хоть один нормальный человек попался среди кучки придурков.

К последним он, очевидно в первую голову, причисляет нашего будущего начальника караула. Надеюсь, что «нормальным» он имеет в виду меня.

– Я тоже рад.

Роман – неплохой человек. В чем-то даже, один из лучших, кого мне приходилось знать. Если коротко, то в разведку с ним пойти я бы не побоялся.

– Слышал про вашу эпопею.

Он явно пытается разыскать подходящую тему для разговора, с трудом стараясь развязать мне язык.

– Да, все уже, пожалуй, о ней слышали.

– Как там Норма?

– Сегодня выписался из больницы. Скоро снова встанет в строй.

– Что ж, повезло ему. Остался жив, да, к тому же, уже на ногах.

– Ты прав, – киваю я. Потом решаюсь: – Послушай, Роман. Ты можешь как-нибудь «закосить» от патруля?

– Не понял.

– Ну, сослаться на насморк или высокую температуру. Или на какие-то обстоятельства, в конце концов?

– Зачем?

– Мне не хочется тебя подставлять.

– Опять, не понимаю. – Он часто моргает, глядя на меня.

– Не надо ничего понимать. Просто сделай так, чтобы ты не попал в эту смену. Ты хороший парень, и я не хочу, чтобы потом у тебя были из-за меня какие-то проблемы.

Он отрывается от еды.

– Послушай, я ничего не пойму. У тебя у самого, случаем, нет температуры?

– Я в полном порядке. Прошу, не задавай вопросов. Сделай, как я прошу, и больше ничего. Позже все сам поймешь. Но сейчас, прими все, как должное. Так будет лучше.

Я уже жалею, что завел с ним разговор на эту тему. Теперь у него появится много вопросов, на которые я не хочу отвечать.

– Парень, ты…

– Просто пообещай.

Он смотрит на меня, как на ненормального.

– Ладно, хорошо, – наконец говорит он.

– Вот и великолепно. – Я сгребаю почти нетронутый обед обратно на поднос и встаю на ноги. – Будь здоров.

Норма владеет уютной усадьбой. У него я впервые. И, честно говоря, несколько удивлен царящим там уютом и теплом. Глядя на самого Норму, да и на Светку тоже, с их увлечением всякой «темной» символикой, я ожидал попасть в змеиное логово, полное сатанинской атрибутики. Ни хрена подобного. Все аккуратно и очень светло. Бежевые, белые, светло-коричневые тона и нечто близкое к ним. Зеленые Растения, цветы – все очень даже живые. Чернухи нет вовсе. Прямо, ангельская обитель, аж слеза наворачивается. Не вижу только плюшевых зайчиков и медвежат по всем углам.Это он так «шифруется», облачаясь в свой повседневный прикид, или что?

– Заходи, – говорит он, рассевшись как султан на диване посреди гостиной. – Не успел сообщить, что меня уже выписали. Извини.

– Не знал бы – ну и что?

– Жрать не хочешь?

– Спасибо, я уже посетил столовую.

– Ну, тогда, как хочешь. Рад такому скромному гостю в особенности. Если бы что-то с собой принес, вообще тебе цены б не было.

– Я без подарка.

– Надеялся, что ты не с пустыми руками. Жаль, ну да, переживу как-нибудь.

На Норме надеты серые широкие шаровары и цветастая навыпуск рубашка с коротким рукавом. Бороду он успел подстричь, и она не выглядит теперь как разлапистый кустарник.

– Как поживаешь, Светлана?

– Спасибо, очень хорошо. – Она деловито порхает вокруг своего избранника, и выглядит счастливой, будто попала в райские кущи. На ней струящийся розовый халат из синтетического шелка.

Странно наблюдать все эти атрибуты комфорта, в то время как, всего в нескольких сотнях метров, на открытом пространстве царит разруха и хаос. Кондоминиум – самодостаточная единица, которая способна производить материальные ресурсы в количествах, для него избыточном. Наш мир под куполом – как островок изобилия посреди чумной пустыни. Но, на самом деле, это лишь скорлупа.

– Есть разговор, – доношу я, переставая путаться в предисловиях, едва Светлана перемещается в смежную комнату.

Норма кивает, будто ничего другого от меня и не ждал.

– Я внимательно тебя слушаю.

– Без свидетелей.

Он медлит. Ему явно не улыбается перспектива встать с насиженного места.

– Ну, будь, по-твоему, раз так. Прогуляемся на «свежем воздухе»?

– Да, лучше так.

Он встает, потом роется в шкафу, достает оттуда короткую черную куртку и накидывает ее на плечи.

– Я готов. Идем.

Мы выходим на улицу. Я выбираю небыстрый темп, шагая вдоль ровного ряда одноэтажных жилых строений. Людей вокруг почти нет – самый разгар трудового дня, и все жители сейчас сконцентрированы в центральной части «резервации».

– Как себя чувствуешь? – спрашиваю я.

– Уже лучше, чем было тогда, когда мы приехали в ангар. Меня хорошо заштопали. Кое-что, конечно, то побаливает, то ноет, но, похоже, через день или два я буду совсем как новенький. Спасибо хирургам.

– Что ж, рад за тебя.

– Впервые от тебя это слышу. Неужели, надо обязательно оказаться на пороге «того света», чтобы окружающие начали ценить твое присутствие?

– Не болтай, Норма.

– Тогда, говори, с чем пожаловал.

– Не передумал?

– Ты про свою «операцию «Ядерная Бомба»? Передумаешь тут. Ты же задушишь меня сразу, как только я рискну сказать «нет». Так что, выбор мой невелик.

– Я серьезно.

– Я не меняю своих решений, ты же знаешь

– Отлично.

Я ввожу его в курс всех известных мне событий, используя несколько коротких фраз, надеясь, что он все понял.

– Хрен бы я во все это поверил, – произносит Норма, имея в виду историю, которую рассказал мне Алексей. – Но ты так уверенно брешешь, что я и не знаю, что сказать. Моисей был еще тем аферюгой, когда заставил евреев таскаться по пустыне. Похоже, ты – того же поля ягода.

– Мне и самому иногда трудно уместить это в своей голове, – признаюсь я.

– Как ты все это видишь в деталях? – интересуется он, а я тем временем отмечаю, что он, как ни странно, до этого ни разу меня не перебил.

– В любом случае, действовать придется с того момента, как заступлю в патруль – доступ к КХО есть только у начальника караула, и другого удобного момента раздобыть пушки просто не представится. А без оружия выбираться во внешний мир, сам знаешь – не резон. До этого нужно успеть укомплектовать транспорт средствами защиты и пайками – как быстро удастся все провернуть на самом деле – я не знаю. Перед самым заступлением в наряд, выведу Алексея из медцентра, чтобы он ждал рядом, а потом даже, если что, помог. Надеюсь, что уговорю Лиру вытащить из больницы его сестру.

– Короче, мне надо некоторое время повозиться в транспортном парке, чтобы подготовить машину к старту.

– Верно, – киваю я. – Дополнительным запасом топлива займешься ты. Я, тем временем, займусь остальным снабжением. Поднесу двойной комплект средств защиты, пайки, воду. К тому же, попытаюсь достать что-нибудь для фейерверка. Сельское хозяйство – отличный кладезь химических реактивов, из которых можно сотворить боеприпасов на целую войну. Аммиачная селитра, компоненты к ней, катализаторы. Думаю, смогу раздобыть еще что-то из полезной электроники.

– Так, хорошо. Что дальше?

– Главное, всем выбраться за пределы силового экрана. Дальше, едем к городу. Останавливаемся на окраине, желательно, под какой-нибудь крышей, чтобы была защита от дождя, да и спутники ГП нас под ней не увидят. Там устроим временный лагерь. Дальше – пешком до места, где прячут автобус. Наблюдение, разведка, поиск оптимальных маршрутов, выяснение сил противника. У нас будут приблизительно сутки на то, чтобы на основании полученных сведений, внести уточнения в план и определиться с его деталями. Потом, быстрый ночной налет на логово «бомжей». Устроим фейерверк, чтобы отвлечь их внимание и ослепить их устройства ночного видения. У них есть тягач, которым они перетащили автобус. Думаю, придется им воспользоваться в той неразберихе. Вряд ли броневик по сию пору на ходу – надо будет его отбуксировать подальше. После – заняться ремонтом. Затем, когда все будет готово, сажаем наших друзей в броневик, и на этом с ними прощаемся. А после того, возвращаемся в анклав, и, посыпая головы пеплом, предстаем перед начальником Службы безопасности.

– Уверен, что найдутся все запчасти?

– Ни в чем я не уверен – неизвестных величин в этом уравнении, прямо, в избытке. Если на этом этапе что-то не заладится, то от второй части плана придется отказаться, и просто сбросить автобус вместе с бомбой в море. Оттуда ее точно достать смогут не скоро. Но, надеюсь на лучшее.

– Да уж. Этих самых «но» слишком до хрена. Все чертовски шатко.

– Знаю, – признаюсь я. – Только, другого подходящего момента уже е будет. Если протянем со сроками, бомжи раскурочат боеголовку и применят ее, как полагается.

– Их тягач – дерьмовая идея.

– Есть что-то лучше?

– Поедем не на обычной машине. Думаю, угоним БМП – я постараюсь приготовить и укомплектовать ее к моменту выхода так, чтобы этого никто не заметил.

– Короче, к остальным разделам моего плана у тебя претензий нет.

– Угу. Твой план – полный шлак. Но ты прав, на то, чтобы сочинить другой, у нас нет времени. Так что, я с тобой соглашаюсь. Один жирный минус. Вдвоем нам будет очень трудно со всем справиться.

– Алексей уверен, что будет полностью в строю.

– Да, куда уж там. Он потратит все свое внимание на то, чтобы кудахтать над своей сестренкой – она оттянет на себя все его силы. Так что он – тоже балласт.

– Может, и так, – с неохотой признаю я. – Но харчами перебирать просто не с чего.

– Да. Так и есть. – Норма смотрит себе под ноги, определенно, в задумчивости. – Что ж. Все мне понятно. Сегодня у меня выходной день по случаю реабилитации. Завтра с утра я – в транспортном парке. Буду держать руку на пульсе. Авось, на что-то и сгожусь.

– Я перешлю тебе по почте схемы с местоположением автобуса.

– Хорошо. Постараюсь их внимательно изучить и принять к сведению. Это все?

– Пожалуй.

– Тогда, до встречи. Ты и так опаздываешь на свою службу. А я пойду наслаждаться последним днем своей вольной жизни. – Он жмет мою руку и ворчит, как старый дед: – Откуда ж ты, нахрен, свалился на мою больную голову?

Лира устраивает мне сцену, едва я подвожу ее к вопросу о том, как вывести Эллу из крыла интенсивной терапии. Думал, побьет мне дома всю посуду, которую сможет в нем найти. К счастью – нет, но мне достаточно ее криков и проклятий в мой адрес.

– Ты сам хоть думаешь, к чему ведешь? Ты обо мне, вообще, подумал?

– Лира, пожалуйста, успокойся…

– Успокоиться? Да пошел ты! Я помогу тебе, и что дальше? Если девчонке станет совсем погано, меня привлекут за умышленные действия, которые повлекли за собой ухудшение состояния здоровья, или того хуже – смерть пациента. Можешь понять – она мой пациент. И я за нее несу прямую ответственность. Мне ничего другого не останется, кроме как выпить крысиного яда.

– Ты сгущаешь краски.

– А у тебя все просто, не так ли? Что сделаешь ты? Кинешь, как отработавший инструмент? А если и нет, то чем ты потом сможешь мне помочь?

– Послушай, я ведь не заставляю тебя. Просто прошу помочь. Если ты считаешь это неприемлемым, то просто скажи мне «нет, я не буду этим заниматься».

Она замолкает, застыв неподвижно в полуметре передо мной.

– Нет. Я не буду этим заниматься, – цедит она сквозь зубы. – Вопрос снят?

– Можешь считать, что да. Снят. Больше я не обращаюсь к тебе по этому поводу.

– Вот и прекрасно. – Она оседает на кресло, будто ее покидают последние силы, которые она истратила на перепалку со мной.

– Извини, – говорю я. – Не ожидал, что ты так отреагируешь.

– А чего ты ждал? – Она говорит теперь негромко и хрипло. Похоже, сорвала голос. – Циничный бессердечный ублюдок. Раньше ты мне таким не казался.

– Во всем вина обстоятельств, – произношу я тоном, как можно более нейтральным, чтобы не вызвать в Лире новый взрыв эмоций. Хватит мне крика. – Мне самому очень тяжело идти на такие подвиги. Но это может быть шансом для человечества. Жертва этих двоих может показать всем остальным, что бороться не бесполезно.

– Вот о каких материях ты заговорил. Хрень собачья. Нас не спасти – мы проиграли в этой игре Дарвина. В любом случае – мы вымираем.

– А если нет? Жестокое решение. Но оно может дать надежду.

– Интересы стада важнее интересов отдельной его особи, так? А знаешь, мне кажется по-другому. Каждый имеет право быть центром вселенной, хотя бы для себя. А мы не должны это право отбирать ни у кого. Жизнь – это основа. Она неприкосновенна, чьим бы интересам то не отвечало – у нас нет права ее лишать.

Я стою возле нее, опустив руки. Сейчас Лира кажется мне просто измученной слабой женщиной. Хватит, думаю, измываться, ей и без меня нелегко.

– Прости, – снова извиняюсь я. – Действительно, надо оставить тебя в покое.

Глава 14

2037(10)

Вариант с Лирой отпадает полностью. Весь следующий день я хожу в раздумьях, что делать дальше, и главное – как? Ничего отменять из того, что запланировано, я не собираюсь. Даже если с освобождением Эллы ничего не получится, у нас есть еще дело с ядерной бомбой – эту задачу тоже надо выполнять.

В два подхода, умыкнув платформу на электрическом ходу, я доставляю в парк канистры и мешки с компонентами взрывчатки. Опустошаю свой холодильник, в котором скопилось порядочно пищевых пайков, набираю воду в тридцатилитровый пластмассовый бочонок, и передаю все это Норме. Если нас угораздит застрять в городе надолго, то продовольственная проблема может сгубить всю нашу предстоящую операцию. Норма тоже не сидит без дела, и я, наконец, начинаю верить в то, что на него можно положиться.

Вечером я нахожу его все там же, в мастерской. Помещение не такое маленькое, и один оставшийся гореть светильник дает только призрачный полумрак, который и может, что вогнать заранее в сон. К тому же, стены выкрашены не в самый светлый оттенок. Шаги громким эхом отражаются от стен, будто в каменном замке.

В мастерской никого нет, кроме Нормы.

– Все готово, – говорит он. – Я собрал то, что нужно. Даже не ожидал, что все получится так быстро. Запас горючего, еще четыре комплекта плащей и средств защиты. Два бронежилета, на всякий случай. Главное, чтобы в броневик никто не сунул нос раньше времени. Механику и электрику всю проверил. Думаю, ничего не откажет в самый ответственный момент.

– Я в тебя верю, Норма.

Он сидит на скамье. На нем черные промасленные штаны и шлепанцы. Торс голый, я невольно ищу на его коже зажившую отметину от пули. На голове завязан промокший от пота платок.

– Когда б я от тебя такое услышал? Аж слух слова лелеют.

– Я не всегда говорю то, что думаю, так что, не обижайся на то, что было раньше.

– Неужто ты считаешь, что я принимаю все за чистую монету?

– Конечно, нет.

– Ты с инспекцией?

– Не совсем. Просто подумал, что вероятнее всего найти тебя именно здесь.

– Какие-то новости?

Я качаю головой. Сажусь рядом.

– Нет. Ничего такого, о чем можно рассказать.

Он ухмыляется:

– Скоро мы сами станем самой горячей новостью.

– Хотелось, чтобы наоборот, все прошло тихо. Без сенсаций.

– Сомневаюсь, что так будет.

– Я тоже.

– Будешь? – Он берет стоящую справа от него нержавеющую фляжку, отвинчивает крышку, и протягивает мне.

– Давай, пожалуй.

Наверно, я делаю слишком большой глоток. Горло обжигает, я кашляю. К тому же, закусить, ровным счетом нечем.

Норма хлопает меня по спине.

– Слишком крепкая, – хриплю я. – Что это?

– «Шато Лафит», блин. Конечно же, самогон. Ждал чего-то другого?

– Ух! Денатурат какой-то.

Норма отбирает у меня фляжку.

– А, по-моему, вполне благородный напиток.

Я, после целой минуты борьбы с этим зельем, наконец, перевожу дыхание.

– Ничего не поменялось? – спрашивает он.

– Ты еще надеешься?

– Нет, пожалуй. Я и сам уже приготовился.

– Нет. Все по плану.

– Договорился с Лирой?

– Нет. Она вчера устроила мне целую истерику по этому поводу. Попробую сегодня еще раз.

Норма вздыхает.

– Хреновый из тебя дипломат.

– Наверно, так и есть.

– И что делаем, если не получится?

– Все то же самое. Только бомба встанет на передний план.

– Что ж, пусть так.

Мы некоторое время молчим. Я начинаю прислушиваться к тихому гудению вентиляции.

– Роман заходил.

– Какой?

– Который «Ужас».

Мать его. Надо было молчать.

– Что ты наплел ему? Он прибежал в мастерскую, и давай меня пытать.

– И?

– Я все ему рассказал.

– Отлично. Еще один посвященный. Норма, почему ты не можешь держать язык за зубами?

– Он поедет с нами. В нашей команде.

– Вот как?

– Думаю, из него выйдет очень полезный сообщник.

Хорошее известие. Норма прав.

– И еще, он берет с собой брата.

– Тогда, получается, – говорю я, – у нас целая армия.

– Полагаю, это самые надежные люди из тех, которые могли нам достаться. Нехватка штыков – самое слабое место в твоей затее.

Я мысленно признаю, что, чем дальше, тем больше не залатанных дыр замечаю в своем плане. Все чертовски шатко.

Он делает глоток и протягивает фляжку мне снова:

– Еще будешь?

– Давай.

На этот раз, я уже психологически подготовлен, и пойло Нормы уже не кажется столь едким.

– Что будем делать с нашим Гексогеном?

Каких только прозвищ Норма ему не выдумал. Наверно, успел перебрать все свои познания о взрывчатых веществах.

– Ничего ему не скажем до самого последнего момента.

– Он будет в панике. Без своей сестренки… Еще, чего гляди, включит свой детонатор.

– Могу себе представить. – Честно говоря, я даже предположить не могу, какая у Алексея будет на то реакция. Надеюсь, что-то придумаю, чтобы он не сильно паниковал. В крайнем случае, обойдемся без него.

Норма кивает.

– Возможно, так даже лучше. Он вполне может оказаться балластом, или того хуже – станет мешать. Надежды мало, но, вдруг получится вытащить их после того, как мы разберемся с бомжами.

– Как ты себе это представляешь?

– Пока – никак. Единственное, что приходит в голову, так это притащить автобус к самому порогу анклава и потребовать выпустить этих двоих, иначе…

– За это уж точно можно заработать пулю в лоб.

– Вот поэтому, такой вариант я и не берусь рассматривать, – многозначительно изрекает Норма с таким видом, будто у него припасен козырной туз в рукаве.

– Есть еще какие мысли?

– Нет, – он трясет головой. Почему-то меня интригует его идея о «продолжении». Может, он что-то держит в голове, но пока не хочет об этом говорить? Впрочем, не в стиле Нормы прорабатывать долгосрочные стратегии. Он бы вывалил мне все сразу.

В моем мировоззрении все заканчивается именно тем моментом, как мы завладеем ядерным броневиком. Что будет дальше? На этот вопрос у меня нет ответа. Как пограничная линия между днем и ночью. За этой чертой – конец времен, дальше которого ничего нет. «Действовать по обстановке» – самый легкий предлог уйти от ответа в тот момент, когда неплохо бы прояснить детали. Переложить инициативу, а вместе с ней и ответственность в чужие руки. Только вот, руки остались только свои, и никаких других более нет.

– Ты еще долго будешь здесь? – Я подталкиваю его к завершению нашей встречи, потому что опасаюсь просто напиться в зюзю, если просижу с ним, еще хотя бы час. Наверняка его запас самогона не ограничивается одной только фляжкой.

– Нет. Собирался уже уходить.

– Тогда, пойдем уже отсюда – время позднее.

Следующий день у меня – выходной. Лире удается отпроситься со службы только во второй половине дня. Поэтому, утренние часы я все же просиживаю в управлении Агроцентра. Довожу до завершения некоторые свои дела, так сказать, «подтягиваю хвосты», во всяком случае, те, какие могу. Официально заступить на вахту я должен в 00.00 следующего дня, но фактически, передача обязанностей по патрульной службе происходит в шесть утра.

Покончив с частью дел (а, на самом деле, просто бросив их) я отправляюсь к медицинскому комплексу. Встречаю Лиру у крыльца, когда она выходит из стеклянных дверей и спускается по ступенькам лестницы. Такому случаю должен соответствовать теплый солнечный день, но под куполом нам того счастья не перепадает, конечно. За пределами силовой мембраны все тот же сумрак, хоть тепла в нем – хоть отбавляй.

Я не хочу думать об этом. Заставляю себя забыть все, что может создать мрачную атмосферу. Сегодня наш с Лирой день. Просто, мы вдвоем так решили.

Выбираем для прогулки самые красивые места. Парк, Центральную Аллею. Долго сидим у озера: разговариваем или просто молчим, смотрим в «небо». В сиянии нитей накаливания на матовом фоне реального, затянутого непроницаемой облачной пеленой, неба, оказывается, тоже можно разглядеть красоту. К примеру, дифракционные переливы по внутренней поверхности купола, который представляет собой, по сути дела, поляризованный физический вакуум. Или симметрия самих плазменных светильников, чей свет плавно перетекает из оранжевого, в зените, до рубинового ближе к горизонту. Мы слушаем шелест листвы в Роще, что не так далеко от аграрного района, а на озере я даже выпрашиваю лодку у ответственного по хозчасти, и мы с Лирой вдвоем несколько раз переплываем его от берега до берега. Кормить рыб крошками хлеба запрещают, но и просто смотреть, как под водой появляются их серые спины, тоже оказывается, неплохим развлечением.

– Сейчас кажется, – говорит мне Лира, – будто мне лет семнадцать.

– Выходит, я добился нужного эффекта.

Она смотрит на меня с грустью в глазах.

– Такое ощущение, что сегодня – день нашего прощания.

– Ни о чем таком не думай, – парирую я. – Просто, было бы неправильным провести сегодняшний день, как обычные будни. Мы ведь, неплохо проводим время, не так ли?

– Да, мне нравится. Я, вообще-то, собиралась прийти, лечь на диван и выспаться. Хорошо, что ты мне этого не позволил.

– Забудь о грустном. Наслаждайся. Для нас это редкость.

– Ты прав. Буду думать только о хорошем. В любом случае, спасибо.

Дальше, мы отправляемся в одно из двух (самое лучшее) городских кафе, где я трачу все свои заработанные за сезон купоны, которые дают право позволить что-то немного большее, чем стандартные пайки. Немного вина, немного фруктов, немного всего остального…

Добравшись до моей квартиры, смотрим старые фильмы. Потом занимаемся любовью (именно «любовью», поскольку у меня язык не поворачивается назвать это сегодня сексом, или обозначить так, что просто трахаемся).

Сегодняшний день можно назвать одним из самых счастливых за все время, что я прожил в анклаве. Думаю, насчет себя Лира тоже согласится, что это так. Мы лежим обнявшись. Я чувствую тепло ее тела, и в этот момент думаю, что ничего лучше на свете и быть не может. Влюбленность, или просто «подкатило»? Сейчас мне не хочется копаться в этом, и я просто счастливо млею в ее объятьях.

– Ты помнишь что-нибудь хорошее из той жизни? – спрашивает она.

– Думаю, что много чего.

Глава 15

2037(11)

Коммуникатор Лиры истошно орет, будто перепуганный. На фоне тишины, царящей в комнате, он похож на артиллеристскую канонаду. Этот звук, скорее раздражает, чем заставляет проснуться. Есть же программа, генерирующая сигнал, который плавно выводит даже из глубокой фазы сна, и встаешь с постели вполне себе бодрым и отдохнувшим. Милая, что за каменный век?

Только окончательно очутившись в реальности, я понимаю, что то был вовсе не будильник. Сигнал вызова.

– Кому там, мать его, среди ночи неймется? – Табло показывает почти три часа ночи.

– Не знаю. – Лира прижимает коммуникатор к уху. До меня доносится ее сонное «слушаю».

Она молчит подозрительно долго. Речь с того конца «провода», по-моему, наполнена паникой, или чем-то похожим на нее.

– Понятно, – наконец произносит она. – Я выхожу.

Она выключает устройство, встает и быстро одевается в темноте. Я зажигаю в комнате свет.

– Кто там?

– Начальник терапии.

– Что случилось?

– Подробностей до меня не довели. Говорит, что Элла, непонятно каким образом, покинула отделение.

– Сбежала, что ли?

– Или ей помогли. Не знаю. Но сейчас она за пределами купола.

– Где?! – Я нечаянно взвизгиваю. – Сама?

Лира понимает, конечно, что мой возглас – вовсе не вопрос.

Я разыскиваю свою одежду.

– Подожди, – говорю. – Я с тобой.

– Чем ты мне поможешь?

– Да, кто его знает. – Я натягиваю на себя брюки.

– Когда ты заступаешь в патруль?

– Уже заступил.

– Тогда, оставайся, и жди звонка от караульных. Пока. – Она быстро целует меня в щеку, и хлопает дверью перед самым моим носом.

Застываю на месте, пытаясь раскачать в своей голове хоть какие-то мысли. Слушаю тишину пустой квартиры. И тут, во мне будто срабатывает невидимый переключатель. Я кидаюсь к своему коммуникатору и набираю Норму. Считаю секунды, пока он не отзывается.

– Просыпайся же, – тороплю я обращаясь к пустоте.

Голос Нормы такой же сонный, каким я только что проклинал Лирино устройство.

– Подъем! – ору я в «трубку».

– Ты что, озверел там?

– Поднимайся, бери с собой все, что приготовил. Жду тебя через пять минут с северной стороны Рощи. – Я выбираю место, до которого пешком идти примерно одинаково, что от моей квартиры, что от жилища Нормы.

– Эй, помедленней. Я ни хрена не понял, что ты мне сейчас сказал.

– Мы выдвигаемся сейчас. По-моему, лучшего момента мы не увидим.

– Черт возьми, что случилось?

– У нас есть шанс победить. Расскажу все, когда встретимся. И еще, разбуди Романа. Пусть направляется к главным воротам, и ждет. До того, пусть не лезет на рожон.

Мне особо брать с собой нечего. Забираю фильтрующую маску, пакет первой помощи, очки (весь этот комплект обязан иметь в своем доме каждый житель анклава), перекидываю через плечо сумку со всем этим барахлом, надеваю на ноги армейские ботинки. Из укромного уголка в шкафу извлекаю пистолет, засовываю его за пояс брюк и распихиваю картонные коробки с патронами по карманам. Закона, запрещающего хранить оружие, сейчас нет – все понимают его необходимость в наше время – но обычно, никто им не «светит». Дурной тон, как минимум.

По улице передвигаюсь бегом. Людей не видно, освещение в жилых кварталах притушено до умеренного сумрака «ночного режима». Преодолеваю постройки, потом следую, повторяя выступающую изломанную линию скалы, в которую наполовину «врыт» анклав. Так надеюсь меньше попасться кому-нибудь на глаза – ночью все равно кто-то обязательно будет бродить, к примеру, те же хозслужащие.

До рощи добираюсь на одном дыхании – видать, в крови сейчас ударная концентрация адреналина. Стою в тени деревьев, присев у букового ствола.

Норма не заставляет себя долго дожидаться.

– Что за паника, будто на пожаре? – начинает он с ходу.

– Выезжать надо сейчас.

– Я это уже слышал. Объясни мне хоть что-то. Светка до смерти перепугалась, а я даже не успел ее успокоить.

– Романа разбудил?

– Да. Он должен быть уже в пути. Так что стряслось?

Я пересказываю ему все, что слышал от Лиры, снабдив короткий монолог несколькими своими комментариями.

– Теперь, понял, – заключает он. – Действительно, неплохой шанс выступить в запланированном составе. Что делаем?

– Дуй к главным воротам. Сойдитесь с «Ужасом». Если успеете раздобыть оружие и выгнать транспорт без моего участия, то мы выиграем какое-то время.

– Обезвредить караульную службу, и тому подобное. Короче, самое трудное ты возлагаешь на мои плечи.

– У меня доступ в крыло терапии. Я вытащу Гексогена. Если не будете уверены в своих силах, то лучше дождитесь нас.

– Ладно, посмотрим, что сможет получиться. В любом случае, я на связи. Так что, буду тебя держать в курсе событий. Дальше все покажет обстановка.

– Все, – отрубаю я. – Расходимся.

Я двигаюсь в ту сторону, где белеют постройки медицинского центра. Бегу пригнувшись, будто на открытой местности это сделает меня менее заметным. Во дворе тишина – ни одной души я не замечаю.

Я облегченно вздыхаю – пропуск все еще действует. Вхожу в стеклянные двери фойе. Дежурный за столом просыпается и часто моргает, пытаясь понять, что происходит.

– Вы по какому-то делу? – говорит он невпопад, стараясь изо всех сил выглядеть бодрым и свежим.

Выхватываю пистолет и направляю ствол ему прямо между глаз.

– Твою… – шепчет он.

Роюсь в сумке, пока не нахожу пакет с запечатанным стерильным бинтом. Кидаю его на стол.

– Успокойся – это ограбление. Привязывай ноги к стулу. Только, живее. И не вздумай заверещать.

Парень серьезно струхнул. У него дрожат руки. Распаковать бинт ему удается только со второй попытки. Он возится с рулоном, но, на мой взгляд, прибинтовывает свои ноги к ножкам стула вполне надежно. Я обхожу стол, разворачиваю дежурного вместе со стулом спиной к себе. Десяти метров марли едва хватает на то, чтобы связать ему руки за спиной. Я открываю привинченный к стене ящик аптечки, вытряхиваю оттуда жгут, и еще две упаковки бинта. Закрепляю всеми этими приспособлениями парня на стуле уже намертво – сам освободиться он не сумеет.

– Вот и ладушки, – удовлетворенно комментирую я, затыкая ему рот пачкой тканевых салфеток. – Будь здоров. Извини, друг – ничего личного.

Коридор пуст. Я шагаю по освещенному пространству, стараясь не производить шума.

В палате, где прописался Гексоген, темно. Сквозь стеклянную дверь видно только перемигивание лампочек на диагностических приборах. Вхожу внутрь и закрываю Алексею рот ладонью до того, как он успевает проснуться.

– Шшш. Тихо, – шепчу. – Это я.

Сколь быстро он понял, кому принадлежит это «я», мне невдомек. Но, во всяком случае, он не делает резких движений.

Исчезновение Эллы, видать, прошло без шума, а в реакции и действиях персонала не было паники, раз в отделении умудрились не поднять на уши всех пациентов. Хорошо работают, признаю.

– Узнал? – спрашиваю я несколько запоздало.

Он пытается кивнуть. Я убираю ладонь.

– В состоянии идти?

– Да. Что случилось?

– Мы решили ехать сейчас. Ты, ведь, не против того?

– Нет.

– Давай, за мной. Только, без шума.

Мы выходим в коридор и следуем к выходу. Алексей идет босиком, в больничной пижаме. Я думаю о том, что на дворе нынче зима. Мечты о прошлом. Теперь погода за бортом исключительно стабильна, как в тропическом лесу.

– Сними с него ботинки, – говорю я своему спутнику, кивая в сторону привязанного дежурного.

Алексей действует на зависть быстро.

– Не жмут?

– Богатый выбор?

– Скажешь тоже.

Кажется, с похищением все получилось наилучшим образом – в набат никто не бьет.

Мы спускаемся по лестнице и выбегаем на дорогу. Плевать теперь на то, что нас видно издали. Главное, теперь, скорость, поэтому я предпочитаю ровную поверхность пересеченной местности закоулков. Минуты через две, я все же сворачиваю в простенок между какими-то постройками, чтобы дать своему спутнику отдышаться. Со мной серьезный больной, как никак.

– Где Элла? – спрашивает он, отдышавшись. Надо было с кем-нибудь поспорить насчет того, каким будет первый его вопрос.

– Все нормально. За пределами купола. – Правда? Сам бы не подумал.

– ???

– Так вышло. Долго рассказывать. Бегом – дальше.

Мы правим к гирлянде тусклых огней. Впереди маячит бетонная глыба главных ворот.

Дальше – пустые коридоры, чьи стены выкрашены в утилитарные цвета. За ними – ангар и КПП.

– Долго вас ждать? – орет Норма из машины.

Я невольно останавливаюсь, разглядев, наконец, все подробности картины, застывшей в ангаре. Это похоже на застывший кадр киносъемки, на фотографию с большим разрешением, но не на реальность. То же ощущение отключения от действительности, которое меня часто посещало во время войны, возвращается ко мне и сейчас.

Бронированный транспорт – угловатая тяжелая машина на четырех колесах, каждое высотой в половину моего роста, явный утяжеленный потомок старых БМП-97, стоит посередине ангара с раскрытыми настежь дверями. Бронированные листы с камуфляжной раскраской, зеленый блеск бронированного стекла, стальные дуги, рифление на резине покрышек бросаются мне в глаза. Слепящий свет киловаттных ламп, который стекает с потолка. Арки стальных ферм, что поддерживают свод ангара, выкрашены в черный цвет, наверно обладающий коэффициентом светового поглощения в сто процентов. Я замечаю мелкие детали, будто наркоман в состоянии прихода.

На макушке бронемашины расположилась облаченная в противокислотный кокон ОЗК крупная фигура Романа. Он целится из установленной на крыше двустволки КПВТ в кучку людей, согнанных в сумрачный угол рядом с металлическим шкафом: троих караульных, у чьих ног лежит еще одно тело, в котором я различаю Яна. Начальник караула, при этом не шевелится.

– В машину, быстро! – кричу я, наверно, сам себе, поскольку Гексоген и без меня соображает, что делать.

Я забираюсь на заднее сиденье под рев двигателя, включенного на полный форсаж. Брат Ужаса, Константин сидит в переднем пассажирском кресле. Алексей оказывается рядом со мной. Мы даже не успеваем закрыть все двери, как БМП оказывается уже за пределами купола.

– Ни хрена ж себе! – восклицаю я, наконец, приняв подобающее положение. – Что вы там натворили?

– Все, как ты сказал, – отзывается Норма, совмещая слова с истерическим смехом. – Обезвредили караул, завладели оружием.

– А Ян?

– Не переживай за него. Жив. Костя только один раз его стукнул. Говорит, что этого мало, чтобы выбить дух. Не веришь – спроси у него сам. – Младший брат Романа кажется еще крупнее своего старшего. Он не спешит комментировать реплику Нормы, что подтверждает – так оно и есть.

– Ничего личного?

– Совершенно ничего.

Так я и поверил.

За Куполом – кромешная ночь. Взвешенная в воздухе водяная морось искрится в лучах наружных прожекторов, что освещают периметр, прилегающий к куполу. В пятне света я различаю четверых, или пятерых людей. Трое врачей из больницы облачены в пластиковые «скафандры» биозащиты. Среди них различаю и Лиру. Меркулов тоже с ними – закутан в серо-зеленый противокислотный костюм. Стоит с непокрытой головой, без маски и очков.

Элла, не одетая ни во что больше, кроме больничной пижамы, стоит к ним лицом, находясь на некотором удалении. Одежда успела втянуть влагу, мокрые волосы липнут к шее. Чем-то эта картина напоминает мне охоту инквизиции на ведьму. Бледность лица Эллы делает ее совсем похожей на потустороннее эфемерное создание. Почти призрак.

Я толкаю дверь и выхожу наружу. Следом выбирается Алексей. Он приближается к девчонке и берет ее руку. Элла послушно идет за братом. Я оказываюсь между двумя группами.

– Ты хоть соображаешь, что творишь? – говорит мне Меркулов.

– Извините, Сергеич, но у меня нет времени доказывать свою правоту.

Он не двигается с места. Просто стоит, опустив руки, глядя на то, как мы уходим. Меня догоняет Лира.

– Я еду с вами.

– Только позавчера ты говорила, что я сошел с ума.

– Наверно, заразное.

Я, молча, в ответ киваю головой и сажусь в салон. Алексей помогает сестре забраться в отсек для десанта. Туда же садится и Лира.

– Поехали, – говорю я Норме. Голос у меня какой-то усталый.

Машина трогается, и окунается в ночную дымку. Фары освещают завесу сплошного тумана. Видимость всего в десятка два метров, отчего кажется, что мы не едем, а парим где-то в облаках. Полет во сне. Реальность остается где-то позади онейрологического занавеса, где-то по ту сторону.

Как выглядит сказочный лес?

Мы правим сквозь темноту. Светать начнет еще не скоро. Я смотрю на ширму из непроглядной темноты и не могу поверить в то, что у нас все получилось. Как будто некая невидимая сила сложила все необходимые обстоятельства в одну коробку, встряхнула их особым образом, чтобы они встали каждое на свое место, как надо.

Кто сподобился оказать нам такую помощь? Даже во время войны я не дошел до того, чтобы верить в нечто сверхъестественное. Считал, что все обстоятельства целиком и полностью находятся в руках людей, и все события, что вокруг происходят – результат действия их ума, или же, напротив, глупости. Неужто сейчас, самое время, чтобы начать во что-то такое верить? Вряд ли.

– Что тебе сказал Меркулов?

– А что он мог сказать?

– Мы прямо у него на глазах опустили всю его службу. – Впереди не видно совсем ничего, но Норма не сбавляет ход. – Не простит.

– Конечно, нет. Думал, он испепелит меня взглядом.

– На вид, нормальный мужик.

– Да, вот, память у него хорошая.

– Что ж, можно его понять.

– Как думаешь, он отправит за нами кого-нибудь?

– Вряд ли. – На лице Нормы улыбка заговорщика. – Разве что оседлают те два летающих беспилотника. Есть один вседорожник. Но, думаю, на нем одном нас преследовать не решатся. Все остальное не сдвинется с места, по меньшей мере, часов пять.

– Что ты там натворил?

– Сделал необходимые приготовления. Надо же было подумать и о будущем. И вообще, зачем нас преследовать? Больше мороки только. Поднять в ружье кучу народу, нестись за нами по такой погоде, потом – мы еще вооружены до зубов. Проще, думаю, подождать, пока у нас не закончатся припасы, тогда мы сами приползем на коленях к главным воротам и нас возьмут тепленькими. Если нет – то несколько позже организуют поисковый рейд, чтобы собрать на земле наше тела. К тому же, мы никого не убили. Просто немного помяли морду Яну, ну, и умыкнули кое-какое имущество.

Возможно, в словах Нормы есть какая-то правда. Хотя, думаю, вариант с погоней вероятен примерно на столько же. О бомбе, которая должна оказаться в наших руках, тоже глупо забывать. Все, в конечном итоге, зависит от решения начальника Службы Безопасности.

Ладно, чего гадать. У нас есть некоторый запас времени, и нужно его использовать.

– Куда едем?

– Нужно остановиться в городе. В промышленной окраине. Поступить так же, как сделали с броневиком бомжи: загнать БМП под крышу и организовать там лагерь.

Думаю, у «местных» жителей есть при себе оборудование, ничем не хуже нашего. Подключиться к ГП они тоже могут, а потом следить за подозрительным движением в округе через спутник. Вряд ли наш визит в город останется незамеченным. То, что нам пришлось выдвинуться ночью – дополнительный демаскирующий нас фактор. Фары броневика во тьме видны издалека, учитывая, что мы передвигаемся сейчас по открытой местности, которую с любой возвышенности (каких чертовски много в этой округе) видать как на ладони.

Если нам удастся без шума добраться до окраин, то будет несколько часов на то, чтобы развернуть полевой командный пункт. К разведке надо приступать утром, когда приборы ночного видения и инфракрасные спутниковые онлайн-карты станут бесполезны для тех, кому мы не хотим показываться на глаза.

Надеюсь, что мое тактическое чутье меня не обманывает и я спланировал все правильно. Любая ошибка равна подписанию нам смертного приговора. Если мы влипнем в переделку, то помогать нам никто не станет. Сбежать обратно в безопасную нору под куполом мы тоже не сможем. Поэтому, остается только побеждать. Только в этом случае у нас есть шанс на то, чтобы вернуться. Думаю, потом у меня будет время объяснить Меркулову все подробности в надежде, что он примет к сведению нашу мотивацию.

Впрочем, даже в случае нашего успеха, я ни на что особо не надеюсь. В первую голову, мы все, кто едет сейчас в этой машине, преступники, нарушившие все установленные правила, которые только можно придумать. Причем, военное положение никто так и не отменил, и любые наши аргументы потом – никому нафиг не будут нужны.

Норма будто читает мои мысли насчет маскировки. Гасит фары, снижает скорость и ведет машину теперь, ориентируясь только на размытые пятна, которые рисует радар. Я, в это время, пытаюсь настроить программу так, чтобы отраженный сигнал согласовывался с картой ГП – это немного протрет нам глаза.

– Чего молчишь? – будит меня Норма.

– Думаю о том, во что я всех вас втянул.

– Нашел когда распускать сопли. Никого из нас ты силком сюда не тянул. Все знали, на что идут. Мальчики и девочки – все достаточно взрослые.

– Наверно, так.

– Не засерай себе мозги всякой чушью, а лучше думай о деле. На все остальное – забей.

Меня его слова, что интересно, как-то бодрят.

Глава 16

2037(12)

В качестве временного прибежища мы выбираем второй этаж промышленного корпуса. Лучше и придумать нельзя – нам достается настоящая крепость с толстыми стенами. Здание снабжено несколькими выходами, поэтому его осаду придется организовывать сразу с нескольких сторон, да и то, хорошо зная план коридоров. Местность хорошо просматривается через оконные проемы. Правда, при свете дня все может оказаться совсем по-другому, но то, что удается разглядеть под покровом ночи, меня полностью удовлетворяет.

В помещении приходится разбирать завалы – освобождать пол от остатков старого оборудования и битого кирпича. Скорее всего, раньше это было помещение управления – покосившаяся мебель, ржавеющая электронная аппаратура.

До утра мы успеваем развернуть герметичную палатку с контурами геодезика, и накачать внутрь с помощью компрессора атмосферу, прошедшую две стадии фильтрации – через систему сеток из микропоры, а потом сквозь гидрозатвор, который сообразили из бочки с водой и добавлением туда ассорти из реактивов, чтобы подавить враждебную биоту и осадить вредные примеси. Палатка делится мембраной на две половины – техническую и жилую. В техническом отсеке устанавливаем устройства жизнеобеспечения, пост наблюдения с терминалом, ящик со средствами защиты, экипировку, часть оружия и боеприпасов (другую их чась оставляем в машине). В жилом – спальные мешки, коробку с пайками, питьевую воду, медикаменты. Получается даже шикарно, учитывая вообще то, куда мы собрались.

В радиусе двухсот метров вокруг нашего «отеля» располагаем несколько десятков камер кругового разрешения, лазерные сканеры и «кричалки». Таким образом, у нас получается хорошо просматриваемый периметр, с проекцией его на трехмерную карту, выведенную на консоль.

БМП загнали под крышу, Константин остался в нем на дежурстве. С той большой пушкой, что установлена на крыше лимузина, ему явно нравится обращаться. Есть люди, которые готовы жениться на оружии; видать, младший брат Ужаса из той самой породы. Да и сам старший, насколько я знаю, имеет те же предпочтения.

Вся группа, за исключением Константина, собирается в «палатке». Я излагаю все, что думаю о предстоящей «операции».

– Со мной идешь ты, Норма, и ты, Роман. Выходим на рассвете, – говорю в итоге. – До обиталища бомжей идем пешком – машину легко заметить, поэтому, оставим ее здесь. На рожон никто не лезет. Все делаем тихо: собираем сведения и уходим. Когда вернемся, сопоставим данные, обсудим все детали. Константин остается на охране «отеля», ты, Алексей, тоже остаешься – если что, окажешь ему помощь. Лира и ты присматривайте за Эллой. Затем – небольшой отдых и подготовка к вылазке. Штурм устроим ночью – всеми силами.

– Я тоже могу пойти, – вмешивается Гексоген.

– Не забывай, что из терапии тебя еще не выписали, – тут же парирует Лира. – Не думаю, что у тебя так много сил. Выдохнешься сейчас, потом от тебя толку не будет.

– Лучше, останься, – соглашаюсь я. – Набирайся сил.

Он отвечает молчанием. Думаю, все разногласия решены.

Смотрю на Эллу, сидящую рядом с братом на разложенном по полу спальном мешке. Она по-прежнему в мокрой больничной пижаме. Кто-то набросил ей на плечи черную куртку Нормы. Не знаю, пошла ли ей на пользу терапия, но, во всяком случае, «припадка» пока нет. Надеюсь, что такое, относительно стабильное состояние продержится в ней достаточно долго.

Думаю о том, насколько она понимает то, о чем мы вообще сейчас разговариваем. Насколько далеко она находится от нас, «стандартных» представителей рода людского? Какая часть в ней преобладает – прежняя, или та, что содержится в ней вместе с инопланетной ДНК? Что если все, что осталось в ней человеческого – только лишь внешняя оболочка? Я пытаюсь прочесть это в ее глазах, но никак не могу найти разгадку.

– Все, – подвожу я черту, глядя на часы. – Всем предлагаю отдохнуть. Подъем в шесть утра.

Норма и Ужас укладываются сразу. Лира остается на месте. Некоторое время стоит на месте, задумавшись. Потом подсаживается к парочке.

– Мне нужно ее осмотреть, – говорит она Алексею, который вцепился в Эллу. – Разрешишь?

Он несколько медлит. Похоже, Элла действует на него… угнетающе что ли? Когда мы бежали из больницы, Гексоген выглядел живее. Сейчас вообще, скис. Думаю, сказать ему что-то ободряющее, но потом понимаю, что не подействует. Что это? Он решил вдруг сломаться, или все объясняется тем, что он так любит свою сестру? Надеюсь, к вечеру он придет в себя.

– С ней все нормально?

Лира смотрит на него, как на идиота.

– Я вообще даже близко представить не могу, что для нее «нормально». – Она ловит мой взгляд и говорит дальше уже нейтральным голосом. – По сравнению с тем, что я видела в больнице, она чувствует себя гораздо лучше.

Алексей, вроде как, удовлетворен таким ее ответом.

Я пытаюсь заснуть, но вместо этого, получается только лежать и таращить глаза в темный свод палатки. Роман, этот человек войны, уж точно спит, как убитый. Я завидую его спокойствию, когда ворочаюсь на спальнике, пытаясь упорядочить в голове разбегающиеся по сторонам части мозаики плана действий. Мозг не спрашивает, хочу ли я вообще быть занятым этими мыслями – он просто беспардонно сует мне их в аналитический отдел.

От этого интереснейшего занятия, которым развлекается сознание, меня отвлекает Лира.

– Не спишь? – шепчет она.

– Не могу заснуть.

– Блин, я тоже.

– Всего несколько часов прошло, а событий хватит дня на два.

– Так и будешь ворочаться?

– Есть варианты лучше?

– Идем, проветримся.

Я не знаю, что ей пришло в голову, но все же согласен, что немного пройтись станет лучшим способом убить время. Слишком нервничаю, и не знаю, как успокоиться.

Поднимаюсь на ноги и следую за призрачной фигурой Лиры. Она похожа на инопланетного космонавта – все еще облачена в свой белый пластиковый скафандр. Нет только шлема. На ходу она надевает фильтрующую маску на лицо и открывает наружный клапан в «шлюзовом» аппендиксе палатки.

В коридорах темень кромешная. Лира освещает путь лучом галогенного фонаря. В глаза бросается неровная фактура стен – бетон с обнажившейся арматурой, рассыпающийся цемент меж рядов кладки из красного кирпича в тех местах, где отвалилась штукатурка, слезающая целыми пластами краска. Я шагаю осторожно, боясь споткнуться обо что-нибудь, поскольку не вижу в темноте, куда вообще наступаю. Первую ступеньку лестницы, что ведет вниз, я пропускаю, и едва не подворачиваю ногу. Этого бы еще не хватало.

– Осторожней.

– Пытаюсь.

Внизу я стучусь в бронированное стекло БМП.

– Константин, иди отдохни. Мы подежурим до утра.

Он никак не комментирует эту просьбу, что мне нравится.

Мы с Лирой забираемся на передний ряд сидений. Захлопываю дверь.

– Хочешь поговорить? – спрашиваю я.

– Да, поделиться мыслями.

– Делись.

– Эта девчонка, сестра Гексогена… Видел бы ты ее, когда она была одна снаружи. Там, возле кромки купола.

– Она, конечно же, немного странная, допускаю. Правда, ты ее знаешь уже гораздо больше, чем я, так что все твои суждения будут достовернее моих.

– Персонал больницы не сразу обнаружил, что она исчезла. Сколько она пробыла под дождем одна? Думаю, не меньше получаса, пока мы не вышли. Представляешь, она лежала на голой земле. Раскинула руки в стороны и смотрит в небо. На лице такое нереальное спокойствие, будто она счастлива, что ли. Плесень вокруг нее, эта серо-зеленная масса, прямо таки ожила. Будто к ней ластилась.

– Алексей говорил, что плесень может быть средством коммуникации всей той гадости, что владеет сейчас землей, – соглашаюсь я. Думаю, это закономерно. Для плесени – Элла своя. На этом мы и собираемся сыграть, если помнишь.

– Ты уверен, что девица играет на нашей стороне поля?

– Гексоген в этом уверен. Это его сестра – ему лучше знать.

– А если не знает? По нему видно, что он безумно ее любит. Она может пользоваться этим, и просто пудрить ему мозги. Использовать его в своих целях.

– Не вижу связи. Впрочем, может, ему известно больше, чем нам. Может, именно поэтому он и хочет ею пожертвовать?

– Не думаю, качает головой Лира. С ним все похоже на синдром Авраама.

– На что?

– Ну, того библейского мудака, который собрался принести в жертву своего сына, чтобы доказать любовь к Богу.

– Думаешь, это их случай?

– Больше всего похоже на то. Всей этой кухней рулит не он, а она.

– У тебя паранойя, дорогая. К тому же, какая нам разница? Наша задача – посадить этих двоих на ракету с ядерной боеголовкой и запустить в логово врагу. Или, ты думаешь, что они тут собрались не за этим?

– Алексей выглядит правдивым, соглашается Лира. – Они действительно собираются добраться до нервного узла, и там нажать на «красную кнопку». Но, что от этого толку?

– Мы уже разговаривали об этом.

– Уничтожат один «узел». Что дальше? Сколько их еще остается?

– Любое дело начинается с начала. Это лишь первая ласточка.

– Согласна. Ладно, речь не об этом.

– А о чем же?

– Элла прекрасно находит общий язык с этой формой жизни. По-моему, те минуты, что мы ее разыскивали, она использовала, чтобы «подключиться к системе». Эта хрень теперь знает все про наш анклав. Всю его структуру, и как в него попасть.

– Выходит, по-твоему, она – шпион этой чужеродной биоты? Следовало ее сразу пристрелить?

– Вряд ли это уже поможет. К тому же, она, возможно, сама не осознает в себе такую функцию.

– Что-то хочешь предложить?

– Нет. Я же говорила, что просто хочу поделиться с тобой соображениями. Вот и поделилась.

Мы сидим в тишине минуты две к ряду. Лира вновь прерывает это молчание.

– Мне кажется, что Элла – это конечный результат того, чего хотели добиться альниаты, когда посылали нам сигналы. Или, что-то очень близкое к конечному результату.

– Не понимаю.

– Почему нас не истребили всех? Если подумать немного, то станет понятно, что могли.

– Мы успели остановиться с самоубийством. Не так рано, как того хотелось бы, конечно, но все же, смогли.

– Или нас просто остановили.

– Снова – теория заговора? Милая, похоже, тебе не мешало выспаться.

– Я, по-твоему, сошла с ума?

– Нет. С твоим психическим здоровьем все в порядке. Просто устала. И в детстве слишком увлекалась фильмами про зомби.

– Пошел ты.

– Так гораздо интереснее.

Она снова молчит. Я легко поглаживаю ее по волосам.

– Ладно, не обижайся. Я тоже порядком вымотался за последние дни.

– Не хочешь слушать – не надо.

– Нет уж. Теперь выкладывай все. Ты же с ума сойдешь, если оставишь все взаперти у себя в голове. Я слушаю. Надеюсь, найду в себе силы не перебивать.

– Перестань издеваться.

– Я – правда, внимательно тебя слушаю.

– Подумай немного. Стоит лишь поверхностно заново проследить события последних лет, чтобы все встало на свои места. Сначала был сигнал, который нес в себе наживку, которую мы, люди, с радостью проглотили. Подготовили почву, посеяли зерна. Приняли те технологии, которые прислали нам альниаты, внедрили их, таким образом, позволив этой ксенбиологической системе развиваться уже самой. Что дальше? Эта дрянь распространилась по всей Земле, перепахала всю нашу экосистему, и сделала из нее нечто совершенно иное. Самый дешевый способ завоевания – когда враг все сделает своими руками. Когда традиционных ресурсов стало не хватать, мы устроили войну сами против себя, перегрызли глотки 99 процентам собственной популяции, и тем самым, расчистили жизненное пространство для того, что ее заменит. Нашими руками все оказалось подготовленно к дальнейшей экспансии – мы создали нужную им биосферу с необходимыми климатическими условиями. Со стороны альниатов затрат – всего ничего. Несколько сотен часов работы передающей станции и настройка квантовой линии «обратной связи». Конечно, разработки программного продукта, который заставит развиваться систему в требуемом направлении. Пусть, даже, мы первые, кто клюнул на их удочку, все равно все эти усилия в тысячи раз дешевле, чем отправлять космические корабли за чертову уйму световых лет, а потом тратиться еще и на логистику, которая будет поддерживать жизнедеятельность колонизаторов. А что делать в том случае, если мы вдруг решили бы оказать сопротивление (а это вполне вероятно, если мыслить с их, альниатской, колокольни)? Вести войну продолжительностью в сотни лет на расстоянии полутора десятков парсек. Все это время готовить пополнение для армии, заниматься снабжением и доставкой пополнения. Думаю, никакая планетарная экономика, сколь бы развитой она не была, такой нагрузки не потянет. Космическая война – идея изначально безнадежная.

– Ну, мы вроде, собираемся устроить переселение на Марс всей честной компанией, и считаем это мероприятие выполнимым.

Я слышу усмешку Лиры, и у меня почему-то от нее пробегают мурашки по спине.

– Полнейшая чушь. Красивый спектакль, чтобы успокоить публику возле края пропасти. Сказка языком Брайля для слепоглухих детишек. Чтобы построить космические корабли, способные переселить нас на Марс, требуется решить массу вопросов. Начиная от инженерной подготовки и заканчивая материализацией проекта в реальность, причем сейчас, когда вся подобающая делу инфраструктура разрушена в прах. Да, сейчас фабрикатор может сварганить любую конструкцию из молекул и атомов. Но, даже если отбросить, что конечная выработка устройств не столь велика, для них еще требуется сырье. Углеводороды для создания умного пластика, плюс материалы для композитов – и та рухлядь, что миллионами тонн ржавеет сейчас под открытым небом, не всегда подходит для этого дела. Все это надо добыть, переработать и привести в соответствующий вид. Нужное для этого производство, конечно, существует, но, опять таки, не в столь серьезных масштабах. Глобальных промышленных ресурсов у нас, согласись, сейчас нет. Кроме того, топливо для орбитальных ракет, лунных транспортников и для межпланетных кораблей и много-много чего еще вроде радиодеталей и таких тривиальных штуковин, как еда, вода и кислород.

Она переводит дыхание. Я уже боюсь ее останавливать.

– Я допускаю, что в ближайшие лет пять-семь мы сумеем построить корабль, в котором отправятся на Марс первые десятка два поселенцев. Сколько это? Капля в море, по сравнению с теми миллионами людей, что ждут счастливого билета на Ковчег. Возможно, мы все же сделаем, что задумали, но не за пять или десять лет, а в течение жизни двух-трех поколений. Полвека или даже сотня лет. У нас есть это время?

Я выдыхаю:

– Ну и картина у тебя получилась: черное на черном.

– За последние годы я не видела ничего такого, что сделало бы меня оптимисткой. Для нас перелететь с Земли на Марс, например, это семьдесят пять миллионов километров по прямой. Чтобы добраться от HD-как-ее-там до Солнечной системы, нужно прошагать в семь миллионов раз дальше. Кто, в здравом уме, это станет делать? Любая космическая экспансия, если убрать все лирические отступления – это ни что иное, как распространение ДНК своего вида. Альниаты, выходит, обошлись без этой лирики. Отправили послание, в котором закодировали формулу создания собственных генов, а мы этот код расшифровали и внедрили, сами не ведая, что творим. Задача выполнена. Ах, да! Есть еще разумная составляющая всего карнавала. Из чего можно слепить мыслящего инопланетянина?

– Их мать…

– Правильно. Другой вид, обладающий разумным мышлением, то есть – мы, люди. Вполне подходящая заготовка. И Элла – опытный образец такого эксперимента. Думаю, она уже дальше, чем наполовину прошла путь такого преобразования. Уже, кстати – не совсем и человек. Так что, похоже, звездолетов вторжения или поселенческих кораблей мы не увидим. Все будет создано здесь, на Земле. У нас есть два варианта: стать Ими, или погибнуть от Их рук. Выбор есть.

– Все по Дарвину: кто не сумел приспособиться, извини, подвинься.

– Совершенно верно. Лично я уже слишком старая мымра, чтобы к чему-то эффективно приспособиться. Поэтому, моя участь мне ясна, как день. Есть, конечно, третий путь – сражаться и победить. Но, учитывая то, что альниаты легко поимели нас в первые дни, и продолжают этим заниматься по сию пору – свежо предание. Нас задушат в любом случае.

– Мрачно, – констатирую я. – С превращением в зомби ты, кажется, хватила через край.

– Возможно. Вероятно, люди нужны будут лишь на начальном этапе, чтобы внести в контроль системы разумную составляющую. Отрегулировать процесс, исправить неизбежные ошибки, прикончить тех, кто все-таки вздумает еще брыкаться. А дальше – все пойдет и без нас. Думаю, расчеты велись весьма основательные, чтобы шансов на обратное у нас осталось как можно меньше, а в идеале – и вовсе их исключить.

– Прямо, ложись и умирай.

– Хрен тебе! – От ее возгласа я едва не подпрыгиваю, ударяясь головой о потолок кабины. – Только попробуй, опусти руки, и я сама тебя пристрелю. Не для того тебя мать родила, чтобы ты вырос нытиком. Ты будешь сражаться до последнего, хотя бы ради тех, кто уже лег в землю. У нас нет права сдавать им наш дом, понимаешь? НАШ дом.

Совсем немного, думаю, Лира выйдет на улицу и примется грозить кулаком небу, выкрикивая проклятия. Но она не двигается с места, так что я освобождаюсь от дальнейшей чести силой тащить ее обратно в машину.

Я веду себя тихо, дожидаясь, пока Лира успокоится. Снова передышка. Тишина. Потом слышу уже не столь громогласное:

– Насчет Гексогена… Можете его больше так не обзывать.

– А это ты к чему?

– Он не взорвется. Терапия проходит успешно. Сейчас он ходит с повышенной температурой – в организме происходят изменения. Ему ввели сыворотку из нанометрических устройств, которые продолжают восстанавливать его эндокринную систему. Все в нем, сверху вниз от эпифиза и гипофиза, и до надпочечников и половых желез, перестало вырабатывать компоненты взрывчатки. Эта гадость постепенно выходит из него.

– То есть, он сейчас ссыт чистым нитроглицерином и серет тротиловыми шашками?

– Вроде того.

– Бля, это же к чертовой матери перечеркивает всю нашу…

– Брось ты. Ядерная бомба не взорвется от такого слабого «запала», как наш приятель. Вспомни матчасть.

Взрыв – просто сигнал к включению другого детонатора, пытаюсь я размышлять. Того самого, который сожмет плутоний, или что там, до концентрации критической массы. Так что, тумблер может быть любым другим.

– Вероятно, те ребята, с которыми он последнее время ошивался, решили, что с таким опасным соседом находиться рядом не очень уютно. Да и сестренка тоже внушает, если не опасение, то беспокойство. Поэтому, надули парню в уши про героизм, посадили их обоих в машину и отправили выполнять благую задачу. А обойтись, ведь при желании, могли и без их помощи. Решили убить сразу двух зайцев – избавиться от таких сограждан и взорвать бомбу в нужном месте. Логично?

Я медлю несколько секунд.

– Да, черт возьми.

– Только не вздумай сболтнуть ему, – предупреждает Лира, – что теперь в плане пиротехники он – полнейший импотент. А то натворит дел сгоряча.

– На это у меня головы хватит.

– Надеюсь.

– Почему ты поехала с нами? – спрашиваю я после некоторой паузы.

– Сама не знаю. Если скажу, что не хотела далеко тебя от себя отпускать, то, наверно, совру. Может, мне показалось, что с вашей компанией мне будет чертовски весело?

Глава 17

2037(13)

С первыми лучами Солнца (если, конечно, позволительно так говорить о рассвете под завесой плотной облачности) мы выходим из лагеря.

Маршрут определен заранее, и мы стараемся его придерживаться, шагая через пустыри и овраги, мимо стальных руин промышленного района, через грязь и завалы из строительного мусора, железа, обломков рухнувших стен и еще бог знает чего.

Серые скелеты мертвых деревьев – как персонажи картины о властвующей повсюду чуме. «Плесень» больше похожа на серо-зеленый мох, в иных местах настолько плотный, что пружинит под подошвами ботинок. Она не произрастает сплошным ковром – скорее участками, с обширными проплешинами. Почему ее привлекает тот или иной огрызок почвы, понять невозможно. С одной стороны она занимает возвышенности, с другой – «цветет» прямо в вязкой жиже или на поверхности луж. Кто бы подумал, что победившая нас форма жизни будет выглядеть столь убого.

Вот они – мы, «цари природы», которых одолела колония одноклеточных организмов. Сила, оказывается, не в физическом размере и уровне интеллекта. Это не сражение стратегов, одухотворенных солдат или ядерных боеголовок. Все баталии, на самом деле, произошли на уровне, который недоступен невооруженному глазу. Война шла на уровне ДНК. И, в итоге, эти альниатские нуклеиновые полимерные козявки оказались сильнее наших козявок. Венец мироздания, оказывается, вовсе не сверхсложный человек, а примитивная хреновина, умещающаяся в крошечном ядре одной единственной клетки. Мы сложили голову перед простейшими тварями. Вот оно, простое и гениальное в одной упряжке.

Туман так и не рассеивается. Мы идем в плотной дымке, которая заглушает любые звуки, будто находимся в акустической камере. Вот оно, черт его дери, наше долгожданное «светлое будущее».

Пересекаем пустыри и углубляемся в ряды фабричных построек. Идти легче – уже не по раскисшей глине, а по изломанному рассыпающемуся асфальтовому покрытию. Стены зданий похожи на привидения, которые то появляются из туманной мглы, то проваливаются в нее обратно.

Норма идет впереди, я – в пятидесяти шагах за его спиной, Роман замыкает нашу процессию. Все, как верблюды, навьючены армейскими рюкзаками, оружием. На мне, я полагаю, килограммов тридцать дополнительного веса, не считая карабина, нескольких боекомплектов к нему, и гранат. Налегке – только Норма. Учитывая его недавнее ранение, мы немного его щадим, по крайней мере, сегодня.

Пот льет с меня рекой – наверно, если снять ОЗК и заставить меня бегать под дождем по лужам, результат будет тот же самый. Приходится останавливаться и отдыхать. Все делаем молча. Да и к чему тут сейчас слова?

Десятиминутный привал, чтобы сделать несколько глотков нагретой воды, проверить оружие, средства защиты.

Идем дальше.

Здания, кварталы, опять-таки руины. Короткие перебежки от одного импровизированного укрытия до другого.

Мы на чужой территории, вероятно даже, внутри периметра, за которым ведется тщательное наблюдение. Сколько сейчас живет в городе людей – сотня, две, тысяча? Одна группировка контролирует территорию, или их целое множество, и в каких они отношениях друг с другом? У разведки есть об этом лишь приблизительные сведения, и реальная цифра может быть любой – даже не в пределах процентов, а в размерности одного или нескольких порядков. Не исключена вероятность, что нас уже заметили, и кто-то смотрит на троих незваных гостей в объектив прицела. Я не хочу думать о возможной ловушке, однако, такую вероятность тоже следует держать в голове. Пренебрегать нельзя ни одним из возможных сценариев, нравится мне это или нет. То, что демонстрирует стандартная тактическая схема, совмещенная с текущими сведениями системы ГП, вряд ли является истиной в какой-то там инстанции.

Мы выходим на позицию со стороны «жилых» кварталов. Бывший спальник, стандартные коробки многоэтажек, все на одно лицо – даже потрепанные войной и временем, они не лишились своей утилитарности, а напротив, даже стали более одинаковыми. Краски фасадов выцвели, сменившись въевшимся в них серым цветом.

– Попробуем начать отсюда, – предлагает Ужас, кивая на крыльцо среднего из зданий. Район заканчивается рядом домов, дальше – почти километровой ширины пустырь, полоса вымершей земли из возвышенностей и лощин.

Бежим к проему подъезда.

– Только, не шумим. Здесь, как пить дать, может оказаться, что мы не одни.

Я понимаю, что он имеет в виду. Обиталище бомжей расположено в нескольких заброшенных производственных строениях. Между ними и спальным районом – хорошо простреливаемая территория, и местные, если, конечно, они не полные имбецилы, должны выставлять дозорных по этажам высоток, чтобы иметь возможность следить за территорией, а в случае осады – стрелять нападающим в спины. Поэтому, в зданиях, по любому, кто-то находится, и мы рискуем нечаянно наткнуться на кого-то из караульных. Сколько их, зависит от того, какими людскими ресурсами обладает сия «община». Поднимаемся по лестнице вверх, согнувшись в три погибели, а иногда, почти ползком, избегая «светиться» в оконных проемах, чтобы не схлопотать пулю в голову от особо педантичного снайпера.

Конечным пунктом становится одна из квартир. Выбираем ту, у которой нет дверей, дабы не производить лишний шум, когда начнем ее ломать. В помещениях еще остались какие-то вещи – потускневшие пластиковые стулья, задубевшие до каменной твердости кресла, посуда, рассыпанная по полу из упавшего шкафа. Пол, как и везде, покрыт серым налетом толщиной, наверно в два-три сантиметра – уплотнившейся сажей, которая оседала с небес вместе с дождями еще год после того, как ядерные взрывы Конца Света подняли в стратосферу миллионы тонн пыли.

Я оглядываю промышленные корпуса при максимальном разрешении оптики. Места явно обитаемы – где-то виден мусор, в забранных решетками окнах горит свет – в любом из помещений даже днем все равно сумрачно, к тому же, сейчас только разгар утра – на весь путь мы потратили около двух часов. Баррикады из автомобильных кузовов, морские контейнеры, ряды из ящиков и бочек, протоптанные тропы говорят о том, что места явно не заброшенные.

– А вот и наш броневик, – протяжно припевает Норма.

– Где?

– Вон тот ангар с коричневой крышей.

Присматриваюсь. Не ангар, скорее, навес. В пустой полосе светового проема меж стальных конструкций я определяю крышу автобуса, верхнюю часть корпуса, защитную сетку поверх разбитых окон. Строение находится в некотором отдалении от жилой части, рядом есть отдельные ворота, поэтому, через все поселение прорываться нам, очевидно не придется. Ворвемся, заберем свое, и поминай, как звали.

– Надеюсь, бомба в нем, – говорит Роман.

Я вспоминаю, что автобус он видит впервые, поэтому, поясняю:

– В нем. Чтобы извлечь плутоний, придется раскурочить машину на запчасти. Так что, мы нашли именно то, что искали.

Разглядываю прилегающую территорию, стараясь запомнить каждую деталь, что считаю интересной. В поле зрения попадаются люди – два человека в защитных балахонах, не могу определить, мужчины или женщины. Потом еще несколько фигур с другой стороны. Люди, которые живут жизнью, наверно, совсем непохожей на ту, какой живем мы. Я думаю о той пропасти, которая разделяет нас, живущих на пятачке всего в сотню квадратных километров. За какие-то три года, они и мы превратились в две совершенно разные цивилизации. Мы между людьми не можем найти понимания, что уже говорить об инопланетянах, чья логика родилась в световых годах отсюда.

– Как думаешь, – спрашиваю я Норму, когда он подсаживается рядом, – сколько их здесь живет?

– Знать не знаю. Старые разведданные указывают человек на двадцать-тридцать. Это имеет для нас какое-то значение? Мы ведь не собираемся воевать с ними со всеми.

Мы меняем несколько позиций, рассматривая «район икс» со всех сторон. Вероятно, что-то и не смогли учесть, но узнаем теперь об этом только когда станем проворачивать наше дело. На обратном пути разгружаем большую часть своей ноши, пряча и закапывая пиротехнику, устанавливая управляемые заряды в местах, с которых и начнется фейерверк – совсем с другой стороны от той, откуда собираемся зайти. Отвлечем, тем самым внимание, пока будем заниматься автобусом. Шагать без такого количества груза на плечах заметно легче.

– Надо было умыкнуть с собой хотя бы один беспилотник, – сокрушается Норма. – С разведкой все вышло бы гораздо проще.

– Если хочешь, то сбегай за ним в анклав, – поддевает его Роман.

– Да уж, на кой хрен сокрушаться по тому, чего нет? Слушай, – он дергает меня за рукав, – а вот если подумать, зачем сдалась бомжам эта бомба?

Я пожимаю плечами.

– Я как-то не думаю об этом. Наверно, для них она - просто очередной трофей.

– Они ведь ненавидят нас, а?

– Точно так же, как и мы их.

– Нет. Думаю, здесь все совсем по-другому. Вряд ли они даже за людей нас держат.

– Ровно, как и мы, считаем их одичавшими варварами.

– Эти засранцы найдут способ уложить эту ядерную гадюку нам прямо на колени. И даже глазом не моргнут. Угробят тысячи людей. Мужчин, женщин, детей – без разбора.

– Когда ты швырял в них гранатами из подствольника, то не очень задумывался о таких вещах.

– Некогда было. Да и ситуация была совсем другая.

– А ведь у тех двоих парней, что мы застрелили в городе, тоже, должно быть, были дети. И они их любили не меньше, чем мы – своих.

– Люди-люди, – ворчит он. – Что же мы творим-то друг с другом?

Кажется, пуля, которую он заработал, думаю я, была не единственная. Еще одну он получил прямо в голову, а врачи не смогли ее обнаружить.

– Заходить будем отсюда, – говорю я, водя пальцем по трехмерной проекции карты района. – Сначала через городские кварталы, потом по окраине вдоль побережья.

В палатке сейчас вся наша компания. Аж тесно.

– Со стороны суши вдоль дороги насыпан вал, из-за которого нас не смогут видеть снайперы из окон высоток. Отсюда мы сможем ближе всего подобраться к поселению. Единственное препятствие – пост на самой дороге. Когда мы на нее съедем, то уже окажемся дальше него вглубь периметра, но караульным будет очень просто стрелять нам в спину. Поэтому, придется сделать остановку, чтобы ликвидировать эту угрозу – пойдешь ты, Роман, и ты, Константин. После того, как снимете караульных, вернетесь к спальным постройкам, займете там позицию, чтобы прикрывать нас с той стороны на случай, если мы по какой-то причине застрянем у ангара. Норма – ты управляешь БМП. Алексей, ты сядешь за руль своего автобуса, как только мы берем его на буксир. На мне – огневая поддержка во время пересадки. На обратном пути забираем вас двоих, – киваю я на братьев. Имитация войны с поджиганием зарытой пиротехники остается на крайний случай – если нас обнаружат раньше. Так сказать, для прикрытия при отступлении. Лира, остаешься с Эллой в лагере: твоя задача – подготовиться к эвакуации, для того, чтобы собрать все оставшиеся пожитки максимально быстро. Нам нужно покинуть город как можно скорее, пока бомжи не успеют перекрыть все пути для выхода. Но, медицинский комплект, на всякий случай, держи наготове. – Я делаю паузу. – Ну, вроде бы, все. У кого-то есть вопросы?

– Что потом? – интересуется Ужас.

– После того, как проводим в дорогу наших друзей? Думаю, вариантов у нас немного. Сдадимся на милость Службы Безопасности, вернем имущество и оружие. Дальше – станем ждать своей участи. Любой другой поворот окажется гораздо хуже. Сами по себе в дикой местности мы долго не выживем.

– Короче, выбираем меньшее из зол.

– По крайней мере, мы вернемся к своим.

– Я согласен, – кивает Роман. – Выбор небольшой. К тому же, с самого начала, мы все знали, чем должно все окончиться.

– Перестаем о грустном, – нарочито бодрым тоном вещает Норма. – Нас ждут впереди великие дела. А дальше – да будь, что будет.

– Кто-нибудь хочет что-то добавить к сказанному по поводу предстоящей операции?

Я чувствую себя разбитым. Не очень подходящее время, чтобы расслабляться, но в голове только пустота, будто кроме этого плана в ней больше ничего не было. Вся остальная информация – просто стерта. Надо хоть немного отдохнуть – вторые сутки пошли (за исключением, наверно, часа или двух) без сна, уже сказывается усталость. Или, хотя бы спрошу у Лиры какого-нибудь допинга, чтобы бодрее себя чувствовать. Я уже собираюсь отойти с ней в сторонку и тихо об этом попросить, когда Лира выходит на середину круга.

– Я хочу сказать.

Она некоторое время молчит, будто хочет набраться сил (или смелости?), чтобы заявить о чем-то важном.

– Никакой «операции» не будет.

Никто ничего не произносит. Я и сам на несколько секунд настолько опешил, что не могу выдавить из себя ни слова. Лира выбрала весьма удачный момент для такого высказывания, застав всю команду врасплох. Даже меня, кто прекрасно осведомлен о ее отношении к грядущему мероприятию.

– Она не имеет смысла. Около часа назад я связывалась с руководством из МО. Отряды Министерства Обороны организуют этой ночью мероприятие по обезвреживанию местной общины. Интерес, естественно – та ядерная бомба. Армия сделает всю работу за нас, так что, необходимости в нашей вылазке больше нет.

– Какого черта, Лира? – Кажется, это голос Нормы, хотя я не полностью уверен.

– Я доложила о ситуации начальнику СБ анклава. Он связался с Министерством. Оттуда пообещали посодействовать. Вот и все. Подразделения «отдела специальных операций» высадятся здесь в ближайшие несколько часов. У них есть все средства провести операцию без потерь. Броневик с бомбой они забирают себе. Мы же, собираем пожитки, и едем обратно к куполу. Меркулов обещает никого из нас не преследовать. Все ограничится единовременным допросом. Дальше – всех отпустят, и позволят жить, как жили. Инцидент с захватом броневика и нападением на караульную службу будет замят полностью. Никаких последующих санкций вслед за этим не будет. Меркулов – человек слова, так что, ему можно верить. Для вас двоих, – она смотрит на Алексея и Эллу, – организуют всю доступную медицинскую помощь. Вы оба будете жить – это вполне возможно. На этом – всё.

Она смотрит на нас на всех, раскрывших рты.

– А как же…

– Насчет «узла», где вы собирались применить боеприпас, у «структур» другие планы. Насколько я поняла, он все же будет уничтожен, только несколько позднее.

– И что же нам делать? – повторяется Норма.

– Что делать? Собирайтесь, и – уматываем отсюда.

Я ловлю недоуменные взгляды людей, что находятся рядом. Смотрят почему-то на меня, а не на Лиру, будто это лично я все им выложил. У Константина аж рот приоткрыт от удивления. Его брат – совершенно непроницаем. Алексей… Он выглядит просто потерянным.

Норма несколько секунд чего-то ждет, а потом одновременно с взмахом руки, произносит больше облегченно, чем разочаровано:

– Да и, в задницу все это.

Я делаю шаг и хватаю Лиру за руку.

– Идем. Нужно поговорить.

– По-моему, я достаточно сказала. Стоит ли дальше выяснять отношения?

– Идем, – повторяю я.

Она жмет плечами и следует за мной. Останавливаемся возле выбитого окна. День клонится к закату, вся округа окрашена в серое. Впрочем, она всегда такая.

– Зачем, Лира?

– Ты что, совсем дурак? – цедит она. – Затем, что у тебя не хватает мозгов остановиться. Это я должна спросить тебя: какого черта? Зачем ты туда лезешь? У тебя есть связный, логичный ответ на этот вопрос?

– А у тебя?

Она смеется.

– Я могу отчитаться за каждое свое слово, и обосновать разумно каждое свое действие. У меня вполне понятные причины «слить» эту вашу операцию. Шесть спасенных человеческих жизней – как тебе мотивация? Успешное выполнение всего замысла. Бомбу гарантированно обезвредят, и уже, со стопроцентной вероятностью не подсунут у наших дверей. Что из этого можешь предложить ты?

– Я уверен, что план сработает.

– Что? – Снова смех. – Дерьмо на палочке – твой план. Самоубийство для людей, у которых хватило идиотизма тебя послушать. Какая вероятность того, что вы выберетесь оттуда живыми?

– Я еще раз говорю тебе, что здраво все продумал.

– Какая тебя муха укусила, Вадим? Какая еще, к черту уверенность? Твой план рассыплется в прах при малейшем отклонении. Достаточно, чтобы снайпер начал палить по колесам БМП – и вы застрянете на месте, где вас легко перестрелять. Всех до одного, понимаешь? Кто ты такой, мать твою, чтобы заставлять людей идти на верную смерть? И ради чего, спрашивается. Выставить себя героем? Перед кем? Кому нужен сейчас твой героизм?

Я смотрю на нее. Вижу, что она устала не меньше моего. Может, даже, сильнее.

– Как давно о замысле известно в СБ?

– С того дня, как ты попросил у меня пропуск. Дальше, за тобой просто наблюдали. И кое в чем подыграли.

– Ты про Эллу?

Лира качает головой.

– Нет. Мы сами не ожидали такого от девчонки. Ее ночные похождения – полная для нас неожиданность. Но, вот с машиной и отъездом – просто имитировали вялое сопротивление. Ничего бы у вас не получилось, в противном случае.

– Нет, – мотаю я головой. – Не все сходится, не находишь?

– Ну, и?

– Почему я сразу же не оказался в карцере? Ведь о том, что я собираюсь сделать, было известно с самого начала. Подделка пропуска – достаточное на то основание.

– А зачем? Причин на то найдется достаточно. Проследить за тем, что ты будешь делать, определить круг сообщников. Хорошая проверка на вшивость для СБ, которая потом эти сведения сможет использовать в своих целях. Неплохая возможность вас узнать в контексте гипотетической ситуации. Еще? Вы провели разведку, избавив от этого Службу. Если у Меркулова не получилось бы договориться с Министерством Обороны о поддержке, то тяжесть миссии легла бы на вас. конечно, при участии его людей тоже. А ведь, ядерная бомба возле калитки – весьма существенная головная боль для шефа СБ. Если ваш план срабатывает – приз остается у СБ. Если нет – тоже. Ваш провал сбил бы спесь с бомжей, и они подумали бы, а стоит ли хвататься за эту бомбу, если она может принести им только одни проблемы. Безопасность выигрывает в этом случае время на подготовку масштабной вылазки.

Я прижимаюсь спиной к стене, по старой памяти надеясь, что она будет прохладной. Ни хрена подобного.

– Ты была человеком, которому я безгранично доверял. Глупо, конечно, но так оно и было. Теперь же, как мне верить тебе?

Она пожимает плечами:

– Так же, как и раньше.

Я не слушаю ее ответ.

– Это ведь предательство, не находишь?

Лира долго смотрит прямо мне в лицо.

– А, пошел ты…

Глава 18

2037(14)

Эвакуация. Сборы проходят в гробовом молчании. Шаги, шорохи, скрипы, скрежет, стук и все остальное с ними, и ни одного слова. Согласен, добавить к сказанному нечего. Вся моя идеалистическая конструкция рассыпалась в прах, и все те усилия, потраченные ранее – не более, чем перемалывание воды в ступе. Во всяком случае, сейчас все выглядит именно так.

Я не пытаюсь никого уговаривать и просить продолжить начатое, поскольку все уже решили положить делу конец. «Стратег, блин». Эта реплика Лиры висит в воздухе и кристаллизуется, превращаясь в осязаемую материю с каждой закрытой коробкой, в которую уложена та или иная часть снаряжения, припасов, оборудования.

– Не относись ко всему так серьезно. – Лира останавливает мою руку, которая машинально передвигает предметы из одного угла палатки туда, где уже штабелями собрана львиная доля вещей.

Я замираю. Почему-то удивляюсь тому, что слышу эти слова именно от Лиры. Казалось, после случившейся перепалки мы не обменяемся друг с другом более ни словом.

– Ты поймешь, что я была права. И нет поводов обижаться на меня.

Выпрямляюсь. На ее губах едва уловимый оттенок улыбки – не извиняющейся, а располагающей.

– Мир?

Черт возьми, и что мне на это отвечать?

Я оседаю на ближайший ко мне ящик и смотрю себе под ноги. Лира молчит, дожидаясь ответа, не давая мне возможности промолчать.

– Хорошо, – наконец выдавливаю я, стараясь избегать в голосе любой из возможных интонаций.

– Это не ответ. Мне не нужно одолжений, Вадим. Мы ведь не враги друг другу.

Она явно не хочет, чтобы все выглядело похожим на семейные разборки. Почему-то смягчаюсь:

– Мир.

Мне действительно становится легче. Вероятно, она права, и я просто пытаюсь раздуть из мухи слона. К черту все. Будем жить дальше.

– Эй, голубки, так и будем сидеть без дела? – Это Норма. Он, похоже, даже рад тому, что все разрешилось именно таким образом. Настроение, которое до этой секунды он всячески старался не показывать.

– Отвали, Норма.

Все возвращается на круги своя. Возможно, и мне нужно быть этим довольным. Не вести себя, как баран, упертый рогами в стену, в бестолковой попытке сдвинуть ее с места.

– Мир, – повторяю я.

Норма вдруг замирает на месте.

– Эй, а кто-нибудь знает, где наша «странная парочка»?

Все заняты и особо не смотрят по сторонам. Как давно брат-и-сестра вышли из палатки.

– Константин остался снаружи. Должно быть, присматривает краем глаза за ними…

Фраза больше похожа на утешение.

– Их мать! – выплевывает Роман.

Все вчетвером мы кидаемся к выходу, едва не сбивая друг друга с ног, как раз в тот момент, как звук выстрелов прокатывается вдоль стен здания. Мы бежим по сумрачным коридорам, рискуя растоптать друг друга, если вдруг кто-то оступится. На улице достаточно светло – закат придет еще не скоро. Высовываюсь в окно и смотрю вслед нашей бронемашине, рванувшей с места. Почему-то у меня нет сомнений в том, кто там за рулем. Поворачиваюсь. Вижу, как Роман бледнеет. Снова слышна стрельба, явно из «гаража», следовательно, его брат жив.

– Стой, скотина! – Это тоже доносится снизу.

Я преодолеваю два лестничных пролета всего в несколько шагов. Вижу Константина, лежащего на земле и целящегося в БМП.

Бесполезно.

Кажется, я кричу ему это вслух. Константин поворачивает голову в мою сторону – до него, наконец, доходит.

– Этот… стрелял в меня.

Кровь я замечаю не сразу. Похоже, пуля попала в ногу, где-то пониже колена. Константин пытается встать, но подкашивается на раненой ноге, едва не упав, не подхвати его Роман под руки.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Младший из братьев кривится, похоже, только сейчас ощутив боль.

– И так не видно? Они подстрелили меня и забрали машину. Что тут непонятного?

Константина оттаскивают к стене. Лира садится рядом, отодвигая полы плаща:

– Дай посмотрю. – Через какие-то секунды: – Похоже, кость раздроблена. Идти не сможешь.

Норма сложившимися обстоятельствами озадачен более всех остальных. Его надежда на то, что все уже закончено, и можно возвращаться домой, похоже, тает на глазах.

– И что мы делаем дальше, шеф? – Кричит он мне в лицо. – Машины нет. Пешком мы далеко не уйдем – бомжи перестреляют нас на полдороге. Ждать, пока наша же армия накроет нас с воздуха?

– Никто тебя не накроет. – Глядя на его перекошенную от гнева физиономию, я не рискую сказать, чтобы он заткнулся. В таком состоянии он может просто меня застрелить, и только потом осознать, что натворил. – У нас есть связь с военными, поэтому можно скоординировать действия, чтобы не попасть под огонь.

– Значит, сидим, и ждем? Константин ранен…

– Надо перехватить этих двоих в броневике. Пока они еще живы.

– Да пошли они оба на хер, вот, что я скажу! Они с самого начала хотели подохнуть – так, туда им и дорога! Зачем их опять спасать, если им это не нужно? Пусть катят к своей бомбе – может, у них что и получится.

– То есть, ты остаешься?

– Да. Я никуда не иду, – вещает Норма. – Мне все надоело. Надоели твои придурковатые идеи и планы. Надоело твое командование. На кой хрен ты все это делаешь – сам-то хоть знаешь? Все надоело. Нет, даже о-сто-хре-не-ло, – говорит он по слогам. – Вали куда хочешь, а я – пас.

Пожимаю плечами.

– Тогда, пойду один. Лира, позаботься о раненом.

– Друг, я бы тоже пошел, – произносит Константин. – Боюсь, только, не дойду с этой чертовой ногой. Блин, так по-дурацки облажаться… Извини.

Выхожу из-под крыши. Снова занимается дождь. Как я ненавижу его теперь. А ведь, когда-то раньше, мне нравилось гулять под дождем. Нынче же, у меня на такую погоду стойкая аллергия.

– Постой, – слышу я за спиной шаги и, в такт с ними, бряцанье оружия. Ужас догоняет меня. – Я тоже иду.

Начинает смеркаться. Под ногами снова то знакомое отвратительное чавканье раскисшей почвы. Стараемся шагать там, где еще сохранился асфальт.

– Почему ты не остался с братом?

– Ничего с ним не случится – за ним есть кому присмотреть, а я остался бы в лагере без дела. – Голос его звучит на удивление бодро.

Я же, напротив, чувствую себя измотанным до предела. И пропотевшим, как сивый мерин. Подозреваю, если снять с меня ОЗК, то вонь можно использовать как химическое оружие.

– Думаешь, мы что-то сможем сделать вдвоем? – роняю я.

Помнится, «штурм» лагеря бомжей мы планировали провести вшестером. В итоге, от всей команды остается лишь двое – я и Ужас.

– Нет, наверное. Будет хорошо, если выберемся живыми.

На самом деле, его интонация такая, что он готов сложить голову. Сейчас ему по-настоящему по фигу, убьют его или нет. Признаться, я тоже не особо надеюсь на счастливое возвращение. Разве что, Алексея и Эллу убьют раньше, и нам некого станет спасать. Два мертвеца. Если будут живы, то скорее всего, мертвых окажется четыре.

Эффект неожиданности, который значился главным козырем в предстоящем налёте, растворится в первые же секунды, как только Гексоген заявится на БМП в «бомжатник». Я и Роман доберемся туда не раньше, чем через час, и уже, к сожалению, ничем не сможем помочь. Так что, шансов уже никаких. Мы проспали их, все до одного. Ну и хрен с этим. Какой смысл цепляться за жизнь, если все, что ждет впереди – это мучительно медленное неизбежное умирание? Окружающая среда переварит нас в своей утробе через год, может, через два. Даже анклавы так долго не выстоят. Значит, хватит уже биться в конвульсиях. Война проиграна. Я не собираюсь возвращаться, поскольку возвращаться мне уже не с чем.

– Зачем тогда?

– Что – зачем?

– Зачем мы идем?

– Кто знает, – философски произносит Роман. – Не пора ли перестать ломать голову над всякой ерундой?

В этот момент я согласен с ним, как никогда и ни с кем согласен не был. Все это – пыль, не стоящая ни гроша. Однажды, много лет назад, глядя на звездное небо, и проникнувшись бездонной глубиной Вселенной вокруг себя, я подумал, что на свете вообще нет ничего, что стоило бы внимания. Все наши концепции, вроде смысла жизни, жизни самой по себе, смерти, отчаяния, любви, и тому подобного, на самом деле, настолько ничтожны, и в этом необъятном Универсуме, ни черта не значат. Все, что есть вокруг – это вещество и энергия, а также превращение одного в другое. Все остальное – суть не важно, а значит, не более чем абстракции, которых, ровным счетом, нет в реальности.

Что-то похожее я чувствую и сейчас. Становится мне легче от этого озарения или нет – я не знаю. И знать не хочу.

– Неплохо бы добраться до места раньше, чем стемнеет, если уж к празднику мы опоздали, – говорит мне Ужас, оглядывая небо, будто в его силах увидеть сквозь непроницаемый экран облачности закатное Солнце.

– Ты прав, – отзываюсь я. Набираю полную грудь прошедшего через фильтры воздуха. – Тогда: бегом – марш!

Мы добираемся до «бомжатника» уже в темноте. Тропическая погода вовсе не обязывает солнце садиться позже, и ночь наступает быстро, как и положено в феврале. Призрачная полоса бледного свечения на горизонте напоминает о том, что такие понятия, как «закат» и «рассвет» еще не стерты из природного «лексикона».

Округа внизу погружена во тьму. Обступившие ее высотки громоздятся черными силуэтами на черном фоне неба – вся разница только в глубине этой черноты, и глаз еще различает мертвые впадины окон. Постройки общины горят всего несколькими электрическими огнями. Честно говоря, я представлял ее более нарядной, что касается искусственного освещения. Из космоса ГП демонстрирует ее прямо таки оазисом света на фоне черного пятна пустого города.

Не слышно ничего, кроме накрапывающего дождя. Тишина того самого формата, которую называют «зловещей». Я не слышу возни, приглушенных голосов, звуков передвигаемых с места на место предметов и еще того множества сопутствующих звуков, присущих обитаемому месту. Будто все, кто живет в «бомжатнике» затаились и перестали дышать.

– Что-то не так, – шепчу я, переползая к соседней кочке, и глядя из-за нее вниз. В этот момент я лежу в липкой грязи, едва приподнимая голову.

– Я заметил, – отвечает мне Ужас. – Странно это.

Мы немного заплутали в сумерках – обошли общину с другой стороны. Нужно поменять позицию. Встаем, и пригнувшись крадемся вдоль подковообразной возвышенности, прячась за ее верхушкой. Со стороны поселения нас не видно, но это вовсе не мешает снайперам, засевшим на этажах спального района, нас пристрелить. У них мы как на ладони. Единственное наше спасение, это, собственно, погода, размывающая видимость в инфракрасном спектре и путающая приборы ночного видения (во всяком случае, я надеюсь, что так оно и есть).

У дороги мы натыкаемся на мертвеца.

Фигура в защитном плаще лежит скорчившись, с краю обочины. Я тут же плюхаюсь на вымокшую землю. Роман делает то же самое секундой позже. Смотрит на меня, молча вопрошая «что делать дальше»? Оставшиеся десять метров я проползаю на брюхе, стараясь меньше марать винтовку в грязи, держа ее поверх предплечья, схватившись за ремень.

Хватаю недвижную фигуру за шиворот и ползком волоку ее обратно в ложбину. Согнувшись в три погибели, снимаю маску с его лица. Мужчина лет тридцати или немного старше.

Мертвее некуда. Разумеется, не дышит, и не шевелится.

В темноте трудно разглядеть, но мне кажется, что на лице человека застыло выражение ужаса. Глаза так и остаются открытыми, с расширенными зрачками. Каких-то ранений я не нахожу, как ни стараюсь. Будто он умер сам по себе. Изнутри. Нет пулевых отверстий на частях тела, нет кровоподтеков, гематом или чего-то похожего, да и костюм вроде бы цел. Правда, что тут увидишь в таком мраке? Когда он погиб, сказать невозможно, поскольку труп остыть попросту не может вследствие того, что температура воздуха держится точно такая же, как температура человеческого тела.

Мне же при этой самой температуре вдруг становится холодно. Я не хочу более смотреть в это лицо, хотя, впрочем, уже поздно – сей перекошенный лик успевает опечататься в моем сознании, выгравироваться в подкорке мозга с четкостью моментальной фотографии. Не хочется надолго запоминать эту мертвую физиономию, но похоже, она останется теперь в нейронных структурах на всю жизнь. Что-то не так в этой смерти – хотя, она и есть завершение любого жизненного цикла (в том числе, к сожалению, и моего собственного когда-то), и я не могу понять, что именно.

Я еще пытаюсь выбросить чертово «изображение» из головы, когда просыпается канал связи. Угол внутреннего дисплея очков занят черно-белым снимком лица Нормы. Естественно, оно статично – только аватарка с приписанными внизу именем и служебным номером. Это не видеосвязь.

– Где вы девались? – Его голос подрагивает (наверно, как следствие помех на линии). – Я уже все пятки в кровь истер, пока вас ищу.

– Норма? – Стараюсь говорить тихо, но достаточно отчетливо, чтобы он мог разобрать слова. Какого черта он за нами поперся? – Мы у дороги. Ты сам, где находишься?

– Где? Ты что, издеваешься?

Будто я должен даже во сне подхватывать каждое его движение. Обещаю себе мысленно, как-нибудь съездить ему промеж глаз, если услышу те же царские нотки из его уст, когда он окажется в пределах физической досягаемости.

Все это время он шел за нами, только не смог нас встретить.

– Повтори. Не понял.

– В «бомжатнике»! – скрипит он. – В самой середине их сучьего логова! Прям возле трахнутого автобуса.

– Как ты туда пробрался?

– Да, какая теперь разница? Хренов рыдван стоит на колодках – эти черти поснимали с него колеса, и теперь мы не сможем его сдвинуть с места. Так что, с доставкой ядерной бомбы придется выдумывать что-то другое…

Кажется, что его несет куда-то не туда.

– Норма, слушай. Успокойся, и расскажи доходчиво, как тебя найти.

– Да, ну вас на хрен. Зайдете в поселение – я сам вас встречу. Тут такое вокруг. Одни «жмурики», понимаешь? – Чувствую, что его голос едва не срывается на крик. – Все мертвы. Валяются тут… на улице, в бараках. Ни одной живой души. Сплошь мертвечина. Кто-то их всех тут передушил, мать их.

Вот оно что. Наконец, до моей нерасторопной головы доходит причина столь странной тишины.

Я бросаю «нашего» мертвеца и поднимаюсь на ноги. Встаю и иду к дороге.

– Ты куда? – сдавленно пытается меня окликнуть Ужас.

Видимо, я не достаточно отдаю себе отчета в том, что делаю.

– Куда? В «бомжатник» конечно же.

Глава 19

2037(15)

Мертвые тела всюду. На улице, в бараках, в коряво сколоченных коридорах. В темноте и в тусклом свете мерцающих ламп. Женщины, мужчины – для руки, сразившей их, половая дивергенция не имела значения. Ровно, как и возраст. Смерть явно застала их внезапно. Кого-то спящим в постели, кого-то – склонившимся над книгой или за иным занятием. Они, вероятно, даже не успели понять, что умерли. Сначала жили, а потом, просто кто-то щелкнул выключателем.

Их было не меньше человек двадцати. Сколько их осталось еще на улице, я даже думать не хочу.

Я вовсе не считаю бомжей друзьями, и не питаю к ним каких-то теплых чувств, и все же, не настолько, чтобы всем им желать преждевременной отправки на тот свет. Мне не раз приходилось видеть смерть, даже в менее лицеприятном ее проявлении, но то, что я вижу, повергает меня в настоящий ужас. Даже разорванные в клочья тела в окопах не внушали мне таких чувств. Здесь – другое. Холодное и темное.

Мертвые изнутри. Почему-то, это единственная мысль, что мечется в моей голове, ударяясь многократно о кости черепной коробки. Кажется, что даже души не успели отделиться и покинуть это зловещее место, умерев вместе с телами.

Замечаю, как мелкой частой дробью стучат зубы, будто я несколько часов пробыл на лютом морозе. Ноги сами собой подкашиваются, и я бессильно оседаю на деревянную табуретку, которая оказывается поблизости.

У Романа, похоже, психической стойкости побольше, чем у меня, но и его тоже задевает изрядно. Я вижу, как напряглись все мышцы на его лице. Он не произносит ни единого слова, и мне слышны только его шаги, намеренно осторожные – он боится наступить на кого либо, или столкнуть нечаянно с места что-то из вещей.

Почему это так действует на меня? Вряд ли все объясняется тем, что я успел отвыкнуть от подобных зрелищ – цинизм при виде смерти, конечно, нуждается в постоянной тренировке, однако, и ему есть некий предел.

– Жуть, – выдавливает он из себя, наверно, спустя целую минуту. – Фильм ужасов какой-то.

Он машинально оглядывает тела, бездумно водя стволом от одной лежащей на полу фигуры к другой.

Я стараюсь дышать глубже, силясь справиться с подкатившей слабостью, но при этом, продолжая смотреть вокруг во все глаза. Если закрою их – станет еще хуже.

– Несчастные ублюдки! – слышу я голос Нормы. Он стоит в углу помещения меж рядов двухъярусных коек, вцепившись обеими руками в ружье. С опозданием я обнаруживаю, что его странная интонация – ни что иное, как истерический смех. – Все подохли. До единого.

Роман смотрит на меня, видать оценивая, насколько я сейчас гожусь ему в помощники. Стоя рядом, переводит взгляд на заливающегося смехом Норму:

– Надо увести его отсюда.

Я киваю в ответ, но так и не двигаюсь с места.

Смотрю на «плесень», проступающую темными пятнами по углам.

Нам всем отсюда пора уходить.

На БМП натыкаемся почти случайно. Пойди мы прямо по дороге, а не по тропе, обходящей ее, могли запросто пройти мимо машины, так ее и не заметив. Гексоген, умчав из лагеря, отключил навигационный маяк ГП, и по системе броневик никак не обнаружить, тем более, ночью. Я опознаю транспорт по черному силуэту на фоне серой полосы над горизонтом: верхушка крыши, загнутый штрих операторской люльки и, неестественно, как части тела упавшего с высоты скалолаза, повернутые вбок и вниз стволы пулемета.

Машина стоит недвижно, съехав с дороги, пройдя через гравийную обочину и зарывшись в почву едва не на половину высоты колеса. Она кажется мне мастодонтом, который на полной скорости столкнулся с невидимой преградой. Протянувшаяся глубокая колея – две длинные дуги из непроницаемой темноты, которая, сдается впечатление, даже блестит, будучи чернее самой кромешной ночи. Двигатель все еще работает – негромкий его звук становится различим лишь когда мы приближаемся метров на пятнадцать.

Включаю, наконец, фонарь, уже не заботясь о какой-то там маскировке, и провожу лучом по корпусу. Металл, пластик и стекла – сплошь дифракционная поверхность, антибликовый «хамелеон», стеллс. Она впитывает в себя свет и выглядит, как однородный монолит без переходных оттенков – сплошь серая, будто отлита из цельного куска гранита. Обе передние двери раскрыты настежь. В бронированном лобовом стекле со стороны водителя зияет отверстие, в которое наверно, поместится сразу два пальца, вокруг него – паутинка тонких трещин, празднично искрящихся серебром, когда по ним проводишь лучом. Стреляли из чего-то тяжелого – из крупнокалиберной винтовки или старинного противотанкового ружья. Явно снайпер, поскольку других повреждений не видно: ему хватило всего одного выстрела. Подхожу ближе, шагая с излишней осторожностью, и освещаю внутренности кабины. Пуля с вольфрамовым сердечником не прошла навылет – на внутренней стороне окна позади видна белая черта, будто нарисованная мелом – а рикошетила внутри и ушла куда-то в нутро десантного отсека, там и оставшись.

Левое переднее кресло залито кровью. Кровь, вообще, повсюду – черные брызги на стекле, пластике. Из дыры в подголовнике вывалилась белая синтетическая набивка, будто сено из пенькового мешка.

Мне приходится обойти БМП вокруг, чтобы увидеть Эллу. Девчонка сидит прямо на земле. Спутанные мокрые волосы липнут к сплошь испачканному лицу – белки глаз как отверстия в темном силуэте камеи. Тело ее слегка покачивается из стороны в сторону в странном ритме, совпадающем с обертонами ее голоса, что сливается с отдаленным шумом волн. Это заунывное пение, более похожее на поскуливание бездомной собаки.

Есть ли слезы? Знать не знаю. На этом лице сейчас ничего не разобрать.

Алексей мертв. Крупнокалиберная пуля снесла половину нижней челюсти, раздробила шейные позвонки у основания черепа. Мне не совсем понятно, на чем держится его голова. Элла баюкает ее, уложив себе на колени, которые сплошь залиты кровью брата (ее так много в человеке?).

Я выключаю фонарь. Той секунды, в течение которой я наблюдаю за этой сценой, мне, вероятно хватит, чтобы приобрести стойкое отвращение к любой еде на ближайшие дня три. Отворачиваюсь, скорее повинуясь некоему рефлексу. Передо мной застывшие на месте фигуры Нормы и Ужаса. Я не вижу их лиц под масками, но даже и представлять не надо, что на них сейчас написано.

– Чертов дурак, – бормочет Роман. – Сам напоролся на собственную смерть. Зачем?

Вдох. Выдох. Я пытаюсь восстановить дыхание, точно так же, как и полчаса назад в «бомжатнике».

Что же за день такой сегодня, Господи?

– Они отобрали у меня брата. Навсегда, – слышу я голос за своей спиной. Речь ровная, без каких-либо эмоций вообще. Не ни горечи, ни скорби, ни злости. У меня от этого мурашки бегут по позвоночнику, вверх, от поясницы к самому затылку. – Я попросила сделать так, чтобы этого больше не повторилось.

Я не поворачиваюсь, издаю ни звука в ответ. Обнаруживаю вдруг, что произнесенная только что фраза – это вообще первые слова, которые я слышу от Эллы.

– Я попросила Систему. Она сделала?

Смотрю себе под ноги, и резко отступаю в сторону, сойдя с замшелого островка, укрытого «плесенью», на свободную почву. Что будет, если я снова промолчу? Я спиной чувствую, как Элла сверлит меня взглядом, дожидаясь ответа.

Тела, лежащие на полу. Я никак не могу отделаться от этого видения.

– Да. Сделала.

Я иду прочь. К дороге, где хотя бы видать, куда наступаю. Останавливаюсь посередине асфальтового полотна. Ищу взглядом призрачную линию горизонта. Что там? Спасение?

Рука сама, отдельно от тела, нащупывает в кармане брюк коммуникатор.

– Лира, – зову я.

Ответ с того конца провода приходит с задержкой секунд в пять.

– Слушаю.

– У тебя есть связь с военными?

– Да, канал активен постоянно.

– Скажи им… Скажи, что война на сегодня отменяется.

– Вадим, ты? – Приглушенный статикой голос полон тревоги. – Что у вас там происходит?

– Мы обозначим для них свое местоположение. Извини, ничего не хочу сейчас объяснять.

Я прерываю связь. Мне хочется уйти отсюда как можно дальше.

Норма закладывает сигнальный патрон в подствольный гранатомет своей винтовки и от пояса запускает его в ночное небо навстречу приближающемуся звуку вертолетных винтов. Ракета прорезает темноту и зависает где-то там, очень высоко, как вспыхнувшая сверхновая, окруженная светящимся белым ореолом.

– Теперь увидят. – Норма следит за огненной точкой, запрокинув голову. – Надеюсь, теперь-то все для нас закончилось?

Он поглядывает в мою сторону, напрашиваясь на комментарий. А я ничего не говорю ему, наверно, просто из упрямства.

Лира, несколько раз подряд выходя на связь, все же вытянула из меня все подробности случившегося. Теперь и вояки, несомненно, знают.

«Я попросила Систему…» Слова Эллы не выходят у меня из головы. Плесень, играючи, задушила целое поселение, и никто не смог ей что-то противопоставить. На самом деле, мы не знаем своего врага. Не знаем, на что он способен. Вероятно, это не единственный, и далеко не последний ее козырь. Сегодня бомжи. А завтра – анклав. Какая, собственно разница? Не думаю, что силовой экран достаточно надежен против таких методов уничтожения. Плесень вездесуща. и без труда может учинить то же самое и у нас, проникнув внутрь закрытой полем Планка территории. Что ей воспрепятствует, если споры можно пронести на одежде или даже, внутри человеческого организма – какой ни была бы наша защита, она отнюдь не совершенна? Сама Элла, или кто-то подобный ей, может стать оружием против оставшейся еще на Земле горстки людей.

И еще один вопрос, на который я никак не могу придумать логичный ответ. Почему мы еще живы? Ведь сестра Гексогена запросто могла сотворить с нами то же, что сделала с несчастными обитателями «бомжатника». Почему она не убила нас? Или, чего ждет?

Вертолет, один из тройки в эскадрилье, снижается, ориентируясь на маркеры визирования. Лопасти машины дробят падающую с неба влагу, разбивая ее в белесый туман, который клубится, поднимаясь вверх, и завихряется вдоль турбулентных потоков. Два оставшихся в воздухе штурмовика кружат в отдалении, прикрывая зону посадки.

Машина, чья обшивка точно так же глотает свет, как и корпус нашего БМП, садится на дорогу. Из распахнутого люка, на асфальт одна за другой высыпают несколько фигур в защитном снаряжении. Все вооружены. Я насчитываю пятерых. Четверо в матовых костюмах интегрированной бронезащиты, пятый – в противокислотном плаще и маске. Последнего я узнаю по повадкам почти сразу – шеф нашей «родной» Службы Безопасности. Двое других, судя по нагрудным знакам, офицеры из МО, остальные двое – просто охрана.

Я иду им навстречу сам. Все равно, в итоге, объясняться придется, в первую очередь, мне, так что, не смысла тянуть. Меркулов, подняв руку, успокаивает охрану, настороженно встречающую вооруженного незнакомца, то есть, меня.

– Все в порядке. Это мои «рецидивисты».

Насколько его личное мнение совпадает с тем, что он говорит этим людям, я даже не берусь гадать. Ну, во всяком случае, они действительно успокаиваются и опускают стволы.

– Рассказывай, друг мой, что вы здесь натворили.

– Честно сказать, – отвечаю, – я и сам в замешательстве.

– Где бомба? – Он рыщет взглядом по сторонам. Остановившись на БМП, понимает, что эта машина в нынешнем ее виде не очень подходит для перевозки ядерного боеприпаса.

– Там же, где и была. В «бомжатнике». Стоит под навесом.

– А вы тогда, какого черта здесь?

– Ее уже не от кого охранять. К тому же, возникли некоторые проблемы с ее ммм… транспортировкой.

– Понятно. – Начальник СБ не вдается в подробности, что именно ему становится «понятно». Поворачивается к офицеру. – Капитан, вы можете отправить группу в поселение? Нужно перерыть там все, что есть.

Я никак не пойму, кто из них в данной ситуации оказывается главнее.

Капитан отходит в сторону и что-то бормочет в микрофон своего шлема. Буквально секунды спустя я наблюдаю по включенным навигационным огням, как один из вертолетов разворачивается в другую сторону и правит к городку.

Меркулов возвращает фокус внимания опять на меня.

– А что с нашими почитаемыми гостями?

– Идемте.

Я веду его к БМП. Машина стоит на том же месте, где мы ее нашли. Единственное, что сделал Норма – заглушил мотор. Мертвого Алексея мы уложили на кусок пластиковой пленки. Элла так и не отходит от него, правда держится уже на расстоянии полуметра.

– Прицельный выстрел, – объясняю я.

Меркулов некоторое время смотрит на них обоих в полном молчании. Наконец, повторяет, когда мы идем обратно к вертолету:

– Понятно. Сможете добраться сами?

– Да. БМП, по сути, не повреждена, только съехала с дороги. И еще, нам нужно время, чтобы свернуть наш лагерь.

– Далеко?

– Километра четыре.

– Двух часов вам хватит?

– Только на сборы. Плюс дорога. – Мне вовсе не улыбается залазить в залитый кровью салон машины.

– Хорошо, – кивает он.

– У нас там раненый. Константин. Брат Ужаса.

– Насколько все серьезно?

– Думаю, жить будет. Но, с медицинской помощью чересчур долго лучше не затягивать, иначе он останется без ноги.

– Сами довезете?

– С ним Лира. Вроде, тревогу пока не бьет. Значит, справимся.

– Тогда, справляйтесь. Но, не дай бог, будут еще жертвы. И так уже через край.

– Эти двое тоже едут с нами? – спрашиваю я.

Конечно, он понимает, кого я имею в виду. Охрана уже шевелится, прихватив синий пластиковый мешок.

– Нет. Отправятся напрямую вертолетом.

– Куда?

Он смотрит на меня как на умалишенного. Нашел кому такие вопросы задавать.

– Какое твое дело? У Министерства на них свои виды. В анклав эта юная особа более не попадет. Я не пущу ее в пределы купола. Пускай меня хоть режут.

Я несколько раз киваю, изображая понимание ситуации, хотя, на самом деле, ни черта ровным счетом не знаю.

– Вы решили, что дальше будет с нами?

Вижу, как он кривится под маской.

– Не сейчас об этом говорить. И не в этой обстановке. Разговор будет завтра с утра. Так что, у вас есть еще время размыслить – вернуться или сбежать.

– И вы нас так просто отпустите?

Ему, похоже, смешно.

– А на хрена вы мне нужны? Вам нынче предстоит заслужить свое возвращение домой. Теперь уж, друзья, ваша очередь ползать передо мной на коленях.

Мимо нас двое солдат к люку вертолета проносят завернутый в синий пластиковый мешок труп Алексея. Я думаю о том, что так и не успел узнать, что же он за человек. А впрочем, надо ли мне это?

Эллу провожает к воздушному транспорту лично один из офицеров, аккуратно, будто сокровище, придерживая ее за руку. По всей видимости, для военных она гораздо ценней, чем пресловутая ядерная бомба. Она, действительно, самое настоящее оружие. Впрочем, произошедшее в последние часы – вопиющее тому доказательство.

– Все, – подводит черту Игорь Меркулов. – Мне пора. Жду вас с утра в моем кабинете. И только пусть кто-то из вас попробует не явиться. Шкуру спущу со всех.

Он машет офицеру рукой, показывая, что встреча закончена, и первым забирается в вертолет.

Я остаюсь на месте, будто вкопанный, и наблюдаю, как они улетают.

– Надеюсь, – слышу я голос Нормы у своего уха, когда вой двигателей стихает, – что на этом все, наконец, закончится.

– Наверно, – небрежно роняю я.

Подозреваю только, что это не конец, а лишь самое начало.

«Проклятая Долина».

Сплошная безжизненная темнота. Непроглядная, зловещая. По сути дела, это все, что нам осталось. Этот мрак вокруг – как собирательный образ нашего времени.

Это выдумка Нормы, так обозвать городские окраины, в которых устроено (теперь, по-видимому, уже бывшее) поселение. Мы все же выбираемся оттуда, сумев вытащить БМП из грязи. Я смотрю на разбитую дорогу, выхватываемую из ночного тумана светом фар, и гадаю о том, произошли ли недавние события на самом деле. Что уж тут говорить – все очень напоминает ночной кошмар. Только вот, я никак не могу выбраться из этого жуткого сна.

Мы вполне укладываемся в те два часа, что отвел нам на сборы шеф Службы. Сворачиваем временный лагерь и отправляемся, держась подальше от городских окраин. Пусть даже тратим на дорогу в два раза больше времени – возвращаться в город не хочется никому.

Лира и Роман занимают отсек для десанта, обхаживая там Константина.

– Все, – говорит он, ерзая в водительском кресле. Под его задницей шелестит целлофан, которым укрыта залитая кровью ткань. Коврики мы просто выбросили, и кое-как еще протерли стекла. Только вот пулевую пробоину в лобовом фонаре никак не стереть, ровно как и все то, что въелось в память. – Больше никаких авантюр, похожих на эту. Хватит. Насмотрелся. Заживу теперь мирной жизнью. Разобью огород перед домом. Спрячусь у жены под сиськой, и оттуда больше никуда. Черт, еще Светка все мозги вывернет наизнанку…

Я слушаю причитания Нормы меньше, чем в половину уха. Устал. Ни о чем не хочется думать совсем. И это его бормотание, которое я лишь отчасти разбираю, только больше убаюкивает меня.

Глава 20

2037(16)

Утром меня будит настойчивый стук в дверь.

Вскакиваю и долго не могу понять, где, собственно, нахожусь. Вокруг меня полная темнота. Руки рыщут по воздуху, ища точку опоры. Натыкаются на плоскость стены. Наконец, способность хоть чуть соображать худо бедно возвращается.

– Свет.

Освещение в квартире набирает силу постепенно, то есть медленно ровно настолько, насколько мое сознание выкарабкивается из липкой субстанции медленного сна.

Я дома. Помню наше возвращение. Марш-бросок к медкрылу с Константином на плечах. Короткое напутствие от Меркулова. Вспоминаю, что Лира решила остаться ночевать в больнице, а я брел по пустынным улицам спящего Кондоминиума. Вроде, все.

Стук в дверь становится все напористей. Еще немного, и в нее начнут колотить уже ногами. Смотрю на табло и вспоминаю с трудом школьную арифметику, вычисляя, сколько же времени на этот раз мне довелось поспать. Получается чуть больше двух часов.

– Мать вашу, – бормочу себе под нос, шаркая в направлении двери. – Что опять за изверг приперся в такую рань? И за каким хреном, спрашивается, выламывать дверь? И без тебя голова болит. – Вслух кричу, чтобы было слышно с той стороны: – Сейчас открою.

За дверью стоит мужик в неком подобии униформы. Он тычет мне в лицо куском пластика с литографией его физиономии в уголке, мол, я из «Службы Безопасности». Лично с этим парнем я не знаком, но разумеется, где-то встречал его не единожды. Пытаюсь прочесть, что там написано, но бросаю это дело и освобождаю дверной проем от своего туловища.

Ну и на кой черт, спрашивается, ты мне сейчас сдался?

– Начальник велел вас проводить в «управление».

Приятель, я же не спрашиваю, зачем ты ко мне пришел. Интересно, как этому типу представляется сейчас моя помятая физиономия?

– А, будильник. Твой шеф не мог просто связаться со мной?

– Таковы инструкции.

Он по долгу службы такой замороженный, или это его перманентное состояние? Ладно.

– Все понятно. Заходи пока. Я хотя бы оденусь во что-то соответствующее событию.

Пока службист, сидя в кресле, дожидается меня, я выливаю на голову ушат ледяной воды, смотрю на свое изваяние в зеркале, соображая на ходу, что возня с трехдневной щетиной отнимет неприлично много времени. Сойдет и так. Возвращаюсь в комнату, заливаю в себя ударную дозу кофеина, растворив в кипятке столовую ложку эрзац-порошка. Таблетками от головной боли лучше не увлекаться перед аудиенцией. Разыскиваю по шкафам и ящикам свежую одежду и, натянув на себя, все, что обнаружил подходящего, выпроваживаю незваного визитера впереди себя.

В свой кабинет Меркулов пропускает только меня одного. Парня из своей стражи, что будил меня утром, он оставляет за закрытой дверью, в коридоре.

Лира уже здесь.

– Садитесь, прошу.

Образ радушного хозяина, очевидно, настолько устоявшееся в нем клише, что по-другому он просто не может. Все правильно: жертву сначала следует сбить с толку, усыпить ее бдительность. А после, когда она перестанет видеть перед собой хищника, единственным точным броском, обездвижить и проглотить, после чего можно сколь угодно долго переваривать ее, получая удовольствие.

Интересно, я и Лира – это все, или мы дожидаемся кого-то еще?

Шеф восседает за своим столом. Выглядит, гадюка, вполне себе свежим, хотя наверняка спал за последние пару суток не более моего. Хотелось бы выпытать у него секрет такого очарования, но, боюсь, что в этом деле его опыт заметно богаче моего. Вероятность моего успеха, с сожалением подозреваю, равна приблизительно нулю. Беру стул и сажусь рядом с Лирой.

– Итак, давайте начнем.

Ну, вот и составлен список обвиняемых. Главные режиссеры спектакля, естественно, определены. Все остальные – лишь нечаянные жертвы нашего с Лирой коварства. Железная логика, против которой не попрешь.

– Скажу сразу, сегодняшняя наша встреча – не допрос. – Меркулов складывает ладони домиком на крышке своего «краснодеревянного» стола. – Собрались мы здесь немного по другому поводу, хотя причина все та же. Объясню почему, чтобы исключить любые домыслы и, в особенности, глупые вопросы. Обратите внимание, что подобной чести я удостаиваю далеко не многих.

Вот тебе раз. Не знаю даже: пора вздохнуть облегченно, или, наоборот, насторожиться.

Он продолжает:

– Образно выражаясь, мне глубоко наплевать на все подробности происшедшего. Результаты можно считать удовлетворительными. С ядерной бомбой разобрались, ровно как с двумя нашими недавними гостями. А так же, с «бомжами» (что, в особенности, меня согревает), и с вами, включая тех людей из вашей компании, что участвовали в событиях. Так что, эти вопросы для меня, в общем и целом, сняты. Теперь историей с «ядерным автобусом», и нашей юной знакомой будут заниматься структуры непосредственно Министерства Обороны.

Спихнул, значит, головную боль.

– Как вы правильно подумали, – говорит он далее, – я удачно перевалил проблему на чужие плечи. Единственное, о чем хочу сказать, так это о том, что вы проявили никому не нужную инициативу, и удайся вам ваш план – вы порушили бы планы Министерства, которые гораздо глобальнее того, что вы там выдумали. Хорошо, что у вас ничего не вышло, и их намерения вы не сорвали. Иначе, вреда принесли бы больше, чем пользы. Думаю, вы и сами смогли это осознать, так что воспитывать я никого из вас не стану.

– Никаких санкций? – встреваю я, чувствуя ногу Лиры, тотчас же больно ударившую меня по лодыжке.

– Вряд ли ожидаемые меры можно назвать санкциями. Шестьдесят часов сверхурочных работ во благо общества, для каждого, растянутые на месяц – не такая смертельная кара. Будете заниматься восстановлением имущества, которое вы повредили, или просто отрабатывать принесенный ущерб.

Нам что, его за это благодарить? Блин, да я готов прямо расцеловать подошвы его ботинок. Этот грядущий месяц с тем же успехом мы могли провести в глухом карцере.

– По истечении того срока, думаю, дело можно будет считать закрытым.

– Эээ… Спасибо.

Меркулов выглядит неизменно спокойным. На его месте, я бы уже таскал меня за уши, или бил головой о дверной косяк.

– Для вас двоих, однако, этим все не ограничивается.

Мой рот так и остается открытым.

– Вас я также передаю под крыло Министерства. Дело касается Эллы. Вы отправитесь вместе с ней. Лира, вы – как ее лечащий врач, наиболее полно владеющий информацией об особенностях ее организма. А вы, – он обращает взгляд на меня, – как человек, наиболее сведущий во всех деталях инцидента. Сегодня к полудню вы двое должны быть готовы к отправке. За вами прибудет сопровождающий офицер МО. На этом, думаю, можно подвести черту. Вопросы?

– Куда мы едем?

Меркулов переворачивает бумаги у себя на столе и вглядывается в текст.

– «Объект 7639». База Министерства Обороны.

– Это должно о чем-то нам сказать? – вопрошаю я.

Начальник СБ скептически пожимает плечами. Где-то в глубине души он, наверно, пляшет от радости, не упустив возможности над нами таким образом поиздеваться. Что ж, месть – холодное блюдо. Во всяком случае, вида он не подает.

– По прибытии вы точно узнаете.

– Хотя бы, не просветите, насколько далеко?

– Не переживай так. С континента вы не уедете. Все рядом.

– Как надолго?

– Срок не оговаривался. Думаю, по завершении запланированных мероприятий, вы вернетесь домой. Надеюсь, не слишком долго.

Мне жутко от мысли, что предстоит снова находиться рядом с этой не вполне нормальной тихой бестией, Эллой.

Я виновато поднимаю глаза:

– Может, будет лучше, если вы меня просто расстреляете?

На его лице не шевелится ни один мускул.

– Слишком просто. Не дождешься.

Меркулов демонстративно поворачивает в нашу сторону циферблат настольных часов.

– Сейчас 9:22. К 12:00 вы должны оказаться в этом кабинете с самыми необходимыми вещами. Много не набирайте. Средствами защиты и прочими мелочами вас обеспечат. С реабилитационной терапией также вопрос решат.

Радужная перспектива. Отправиться неизвестно куда и неизвестно до каких пор.

– Теперь, вот еще. – Он кладет на стол несколько листов линованной бумаги. – Пока вы не уехали, будьте добры, напишите мне по отчету о событиях за прошедшие двое суток. Прошу не упускать подробности. Необходимая формальность, так сказать. Вернете мне заполненные бланки, как раз к полудню. На этом всё. Можете идти.

На сборы всего два с половиной часа. Мать твою, Игорь Михалыч, я на писанину потрачу времени раза в три больше!

Офицер, что встречает нас в кабинете начальника СБ оказывается моложе меня лет на десять. Совсем еще зеленый на вид, несмотря на то, что форма придает ему некоторую солидность. Одеть его в «гражданку», так выйдет чистый пацан. Слишком свеж, слишком наивен с виду, взгляд не тронут старческой умудренностью, что типична нынче, даже для семнадцатилетних мальчишек. Судя по капитанскому званию, Конец Света он встретил уже, будучи на службе, но на каком расстоянии от передовой ему довелось служить? Штабная крыса с задатками вундеркинда? Впрочем, внешность зачастую бывает обманчива (взять того же Норму, хотя с виду у того злости хватает) и я, возможно, ошибаюсь.

– Знакомьтесь, – сухо говорит Меркулов, не задерживая внимания ни на одном из нас. – Капитан Макаров. Он будет вас сопровождать всю дорогу до места прибытия. А возможно, и там – тоже. Я не ошибаюсь, капитан?

– Все верно. – Лейтенант излучает дружелюбие (может статься, и напускное). – Я офицер отдела по связям с общественностью. Полагаю, что больше всего времени вы проведете именно со мной.

– Очень рад. – Протягиваю ему руку, сам стараясь выглядеть нейтральным, насколько могу. Получается ли? Зеркала передо мной нет. Вспоминаю, какие записи у меня остались после увольнения из действующего подразделения. Наверно, останься я на службе, ходил бы уже в чине майора. Ну, да и черт с ней, с этой казармой.

Лира, точно так же, как и я, отделывается коротким приветствием, только начиная прикидывать в уме, как с ним следует себя вести. Думаю, предпочтет держать его на некотором расстоянии, насколько ее знаю.

– Можете задавать мне все интересующие вопросы. Постараюсь на них ответить, разумеется, если дело не касается военной тайны.

От кого эту тайну хранить, думаю, если людей на Земле почти не осталось?

– Думаю, немного позже, капитан.

– Леонид, если хотите.

– Что?

– Говорю, меня Лёней зовут.

Меркулов недолго задерживает нас в своем кабинете. Никаких прощальных эпилогов. Просто отправляемся в ангар, где нас уже ждут. Все предельно буднично, когда я ожидаю более плавный переход. Уже через четверть часа мы едем в штабном броневике по унылой серости, свойственной ландшафту побережья. В машине четверо: я, Лира, «лейтенант Лёня» и незнакомый мне водитель, одетый в пятнистую полевку. В герметичности кабины все уверены – никто из нас не закутан в комплект кислотной защиты и маски спокойно лежат себе в дверных карманах. На месте водителя я предпочел бы сейчас видеть Норму: я расстался с ним всего несколько часов назад, но почему-то его уже не хватает.

Лира засыпает на заднем сиденье почти сразу, как мы выезжаем из ворот КПП. Ее голова лежит на моем плече, и я стараюсь не шевелиться, чтобы не нарушить сон. Сам же таращу глаза, будто разом сглотнул добрый стакан адреналина.

– Далеко нам ехать? – пытаюсь я выпытать у Лени то, что не смог у Меркулова, надеясь на большую сговорчивость.

– Вы совсем скоро все поймете сами.

– Ага, понимаю – тяну я. – Военная тайна.

– Вроде того.

Все как сговорились.

Мы вливаемся в колонну военной техники. Из окна я вижу тягач с тралом, на который затащили бронированный автобус Алексея. На ржавом корпусе различаю свежие знаки, нанесенные краской – ядовитого цвета трилистники радиационной опасности. В голове кортежа идет БМП с наглухо задраенными люками. Никто не удосужился до сих пор перекрасить его серо-зеленую расцветку, несмотря на то, что природной зелени днем с огнем не сыщешь. Замыкает колонну танк, одетый в интерактивный камуфляж, отчего он выглядит почти прозрачным – опознать его присутствие я могу только по теням на бронированных гранях. Будь он метров на сто дальше, то вообще его не увидел бы.

Когда мы покидали кабинет, начальник СБ, сделавшийся на пороге столь неопределенной миссии даже каким-то родным, вдогонку обронил: «Ваша поездка – наилучший вариант сейчас. Если потрудитесь немного подумать, то поймете, что это для вашего же блага». Вот, для того, чтобы занять чем-то голову, я и размышляю над этими благими перспективами. Тем паче, что капитан сейчас не так разговорчив, как то было в начале. Видно, все дело в присутствии подчиненного рядом.

Может, Меркулов и прав. На фоне инцидента с бомбой, общественное мнение явно будет к нам, по меньшей мере, настороженным. К тому же, Ян – довольно мстительная сволочь, и следует, как бы то ни было, опасаться подлости с его стороны, неважно, боюсь я его или нет. Возможно, к нашему возвращению, в анклаве его уже и след простынет. Да и у остальных будет время кое-что подзабыть.

Смотрю на проплывающие мимо нас детали ландшафта. Скальные возвышенности по ту сторону бухты, белесые обрывы ступенчатых террас заброшенных карьеров, искореженные ржавые истуканы индустриальных комплексов. Бетонные сталагмиты жилых районов, с пустыми окнами и выступающими наружу рядами перекрытий, похожие на изъеденные проказой кости. Пытаюсь представить, как все выглядело раньше, где-то там, в мирной жизни. Но мозг отказывается наслаивать на этот сумрак радужные краски. Лишь море остается таким, каким оно было всегда, на протяжении миллионов лет – огромной иссиня-серой массой: оно существовало раньше, переживет теперь и нас.

На развилке колонна съезжает на городскую магистраль, мы же продолжаем следовать вдоль береговой линии в сторону портовых построек.

– Это должно что-то значить? – спрашиваю я лейтенанта. Замечаю, что Лира просыпается.

– У нас разные точки прибытия.

– Мы едем в порт?

– Да. Нас уже дожидается судно.

Итак, морская прогулка. Стоило запастись бонином[1].

Мимо неспешно проползают портовые постройки, ряды полузатопленных причалов, севшие на брюхо корабли. Море сегодня относительно спокойное – волны не перехлестывают валами через бетонные дамбы и не волокут, будто игрушки, корпуса большегрузных судов. Туман над водой не дает рассмотреть много – максимум видимости метров на сто.

– Приехали, – наконец, говорит лейтенант, и водитель резко притормаживает машину. Я ищу взглядом признаки какого-нибудь корабля, или, в крайнем случае, катера, но осознаю, что за транспорт нас ожидает, только когда выбираюсь наружу, нахлобучив на себя маску и защитный костюм.

К бетонному пирсу пришвартована подводная лодка. Такие мне доводилось видеть только на картинках. Машина последней разработки, впитавшая все передовые технологии, которые успели применить до начала войны. От привычных родственников железнодорожой цистерны она отстоит вперед на ту же дистанцию, что реактивный самолет от гужевой повозки. Полиуглеродный корпус выполнен по кинематической схеме, то есть он не жесткий, а имеет гибкость, присущую телу рыб. Вдоль всего судна, прорисованного совершенно фантастическими плавными линиями, укрытого шубой динамической защиты, тянутся маневровые гребни, в которые эволюционировали рулевые консоли. По бокам идут длинные наросты прямоточных МГД-турбин и торпедных аппаратов.

Гибкий переходной мостик перекинут от пристани к открытому боковому люку в невысокой надстройке рубки.

– Наш транспорт, – объясняет капитан. – Все готово к отплытию. Ждут только нас.

– Хороша яхта. Мы поплывем на этом? – Лира, похоже, еще не до конца проснулась.

– Совершенно верно. Объект 7639 построен на дне моря. Туда мы и отправляемся.

– Ммм, – стонет она, будто мучается зубной болью. – А обязательно было все так усложнять?

[1] Препарат от укачивания

Глава 21

2037(17)

В нарушение всех общепринятых правил, вводный инструктаж нам троим (включая Леонида) проводят уже после отплытия – сказывается поспешность, с которой мы уходим с «большой земли». Положенный экзамен мы также не сдаем, поскольку наше пребывание на борту лодки – как-никак, факт уже свершившийся.

Нам не устраивают никаких экскурсий по внутренностям судна. Вероятно, объект еще «секретный», и чужакам показывать его во всех подробностях не особо спешат. Несколько метров по прямому коридору, и мы останавливаемся в помещении кают-компании. Пространство довольно тесное, места хватает для стола и нескольких кресел. Сдается мне, теснота жилого пространства – это фирменная фишка всех военных сооружений. Даже если существует техническая возможность сделать обитаемые помещения просторнее, таковыми их все равно не делают, из приверженности к традициям или просто потому, что инженеры так захотели. Очень странно нынче спотыкаться о такой признак «торговой марки» всея армии, когда в экономии ресурсов нет никакого смысла. Я чувствую, что нахожусь, скорее, на космической станции, нежели где-то в море.

– Три часа, – говорит капитан.

– Что?

– Три часа продлится наше плавание, – объясняет он. – По прямой мы могли потратить раза в полтора меньше времени. Флотские говорят, что это все из-за минных полей. У них не получается быстрее.

Лодка небольшая, легкого класса, длиной всего метров в тридцать, явно предназначена для диверсионных операций в прибрежных акваториях – не чета титаническим подводным атомоходам стратегического типа. Идеальный маневренный лазутчик на минном поле, в которое за время войны превратилось море.

– Скажите, капитан, – говорю я. – Кому вообще взбрело в голову устроить базу на дне моря? Я что-то не слышал о таких раньше.

Сейчас в помещении нас всего двое. Лира отправилась в медчасть, где находится сейчас Элла. Объясняется с военным врачом, который присматривает за ней.

– Там целый город. Наверно, не меньше вашего. Знаете, это даже не прихоть, а жизненная необходимость. Так или иначе, но нам придется покинуть сушу.

– Все так плохо?

– Мы проигрываем схватку на земле, – откровенничает он, и я не пойму, эти слова сейчас – его личное мнение, или все же, достоверные сведения, которыми располагает Генштаб? – Открытые города и поселения продержатся, от силы год. Города под куполами несколько дольше, но тоже не вечно.

– Думал, что мы, наоборот, побеждаем.

Леонид, конечно, прекрасно видит, что я сам не верю в собственные слова, поэтому, не спорит. Просто констатирует, что ли.

– «Система» совершенствует свою тактику и стратегию по уничтожению нас с вами. Ее методы становятся все грамотнее и изощреннее. Там, наверху, мы уже не можем основательно закрепиться, чтобы ей противостоять. Спасение только под водой. Открытый воздух теперь – среда, в которой выжить теперь проще им, чем нам. Но эта зараза весьма теплолюбива, а Мировой океан будет остывать еще очень долго. Поверхность, конечно, нагреется довольно скоро, но вот глубины будут сохранять стабильную, относительно низкую температуру, вероятно, еще много десятилетий, если не веков. Эта инопланетная жизнь просто не сможет существовать здесь – слишком холодно для нее. Так что, готовить и наносить решающий контрудар нам придется именно из глубин. Сюда она не доберется еще долго, и мы надеемся этим выиграть время.

– Разве, эта дрянь не попытается нас добить в море? На земле, выходит, она действует весьма успешно.

– Попытается. Если ей хватит средств поставить на колени анклавы, значит, и достать нас под водой, она тоже найдет способ. Автоматические зонды, глубинные бомбы и все такое.

– У нее хватит ума, чтобы создать это самой?

Лейтенант издает невеселый смешок.

– Против нас борется разумная сила. Разве это еще не понятно? Система уже строит свои города. Думаю, разумные альниаты – уже не выдумка.

– Тогда зачем мы здесь?

– Эта ваша Элла, возможно, поможет нам. Она ведь способна на контакт с чужеродной сущностью. С ее помощью мы хотим найти в «системе» слабые места. Понять, как можно ее победить. Или, во всяком случае, договориться.

– Договориться?

– Да. Если мы имеем дело с чем-то разумным, то должны найти способ говорить с ним.

– Черт возьми, о чем мы можем с этой хренью договориться? – Я поднимаю указательный палец, едва Леонид собирается открыть рот. – Постой-ка. Дай я сам скажу… Вы хотите… договориться… о том, чтобы поделить Землю. Отдать им сушу, а самим поселиться под водой, где они не станут нас трогать?

– Вроде того. Но, это в наихудшем варианте. Главная наша задача остается неизменной – победить.

Я не смотрю на капитана, и говорю не ему, а скорее, себе.

– Не верю в это. Не верю, что мы оставим Землю. Я не верю в ту чушь насчет отправки на Марс или Титан. Не верю в эти подводные города. Мы обречены, если не отстоим сушу.

Я не могу понять, о чем думает капитан, глядя на меня. Да и ничего этому пацану я доказывать не собираюсь.

– Так что, побеждать нам нужно именно там. И никак иначе.

Значат ли что-нибудь для него мои слова? Наверно, да, но я всего лишь митингую, и не жду на них какого-то ответа.

Леонид сказал правду. Подводная база и есть, на самом деле, целый город. Гораздо больший, чем наш Кондоминиум. Мы идем через целые ряды бетонных сухих доков для подводных лодок. Склады для вооружений, техники, промышленные сооружения, помещения управления и много чего еще, чему я просто не могу придумать подходящего, по моему мнению, назначения. Вообще, увиденный объем – он просто огромен. Думаю, если все остальное здесь занимает примерно столько же, то подводный город может без труда вместить тысяч двести населения – это только гражданских.

Я верчу головой по сторонам, пытаясь запомнить как можно больше из увиденного. Сомневаюсь, что в голову влезет сразу так много, но что-то мне удастся запечатлеть в памяти, это уж точно. Лира тоже разглядывает окружающий технологический «ландшафт» с интересом, не меньше моего.

– Надолго мы здесь задержимся?

– Не беспокойтесь сильно, – успокаивает капитан. В нем я замечаю больше черт, присущих гражданскому человеку, нежели бравому вояке. Если убрать армейскую выправку, он вполне сможет сойти за работника какой-нибудь конторы. – Как только станет ясно, что необходимость в вас исчерпана, вы сразу же отправитесь домой.

«Или нас изжарят на костре».

– Если, конечно, не пожелаете и дальше остаться здесь сами, – добавляет он.

Единственная, кого ничто вокруг не трогает – это Элла. Она идет рядом, погруженная в собственные мысли. Выглядит, конечно, мрачно, несмотря на то, что ее вымыли, привели в порядок и одели в нормальную одежду. Молчит, как рыба. Впрочем, слов от нее и так довелось услышать не так много. Ее можно понять после того, как она потеряла брата. Или я ошибаюсь, измеряя ее общим метром с остальными людьми?

– Вопрос в том, – добавляю я в продолжение нашего разговора, – пригодимся ли мы этому месту?

– Вы уже здесь, значит, в вас есть необходимость. К тому же, нехватка людей – типичная болезнь современности. Насколько я понимаю, вас здесь не станут задерживать дольше одной или двух недель. Элла, естественно, останется здесь. А вот для вас двоих есть выбор.

– Вы бывали здесь раньше, капитан?

– Это мой третий визит сюда. Все в течение последних шести дней.

Он проводит для нас нечто вроде экскурсии. Говорит, что где-то неподалеку есть даже верфь для строительства кораблей любых классов, а в некотором отдалении от основного «тела» базы, существует даже площадка для подводного запуска космических кораблей. Вероятно, собирают эти корабли тоже где-то неподалеку. Никогда бы не подумал, что мы, люди, так крепко здесь обосновались. Не удивительно, что эти места выбирают как очередной плацдарм, стартовую площадку для того, чтобы вернуть Землю. Лет пять назад я ни за что бы не поверил, что возможно создать нечто подобное, даже в мирное время. Технологии действительно ушли далеко вперед, и зачастую многие люди (такие, как, например, я) просто отстают от времени, не в силах вместить в свое инертное мировоззрение произошедшие перемены.

– Сколько же людей на Земле обитают в похожих «городах»? – спрашивает Лира, глядя по сторонам. Очевидно, она сейчас думает в точности о том же, что и я.

– Довольно много, – отзывается наш сопровождающий офицер. – Не сильно промахнусь, если скажу, что около трети всех оставшихся на Земле людей.

Я аж присвистываю.

– Выходит, процесс переселения под воду, идет полным ходом.

– Совершенно верно, – произносит лейтенант. – Освоение нового пространства в короткие сроки – это жизненная необходимость.

– Значит, вот где мы спасаем цивилизацию.

– Сейчас строится сразу несколько подобных агломераций. Города, пригороды, базы. Вы были правы насчет переселения на другие планеты. Пока это утопия. Но, вот здесь, мы вполне можем справиться. Что сейчас построить город? Установить в нужных местах фабрикаторы, снабдить их необходимыми программами, и процесс дальше пойдет сам собой. Даже вопросы снабжения решать стало гораздо легче, чем в былые времена. Строительный материал можно взять отовсюду – по сути дела, он – просто рабочая материя, которую можно превратить во что угодно. Ничего, кроме химических элементов. Этого на дне моря более чем достаточно. 3D-печать, программируемая материя, элементарные устройства фон Неймана – все это сейчас уже не выдумки, а реальность.

Я припоминаю, как люди, поколением старше меня, с трудом понимали то, что мне и моим сверстникам было ясно как день. Компьютеры, день ото дня становившиеся быстрее и совершеннее, Сеть, что расширялась со скоростью лавины. Они с трудом приспосабливались к быстроте прогресса, или вовсе старались не замечать его, всячески избегая пользоваться непонятными техническими новинками. Тогда меня забавляла такая постановка, но теперь я чувствую себя рядом с капитаном, очевидно, точно также, как и мои дед с бабкой, так и не научившиеся пользоваться компьютером. А ведь он моложе меня всего на каких-то лет десять.

– Воплощение чьей-то мечты, – цедит Лира. – Только этих мечтателей уже или нет в живых, или они давно перестали мечтать.

– Все верно, – соглашается Леонид, провожая нас к транспортной магистрали. – Те технологии, которые всё уничтожили, теперь могут дать нам шанс на спасение.

– Не лучше ли было вообще их не создавать с самого начала?

– Что случилось – того уже не исправить. Нам придется жить в таком мире, который нам достался. Другого у нас нет. Думаю, все эти эмоции излишни. Все решили без нас.

– Ага, – вставляю я. – Знали где упасть – соломки бы подстелили.

Получается, чтобы вернуть себе все то, что всегда было нашим, нам следует отступить, выстроить цивилизацию заново, и только тогда брать реванш. Нам надлежит стать столь же сильными, как и наш враг. Только вот, кто, на самом деле наш враг? Альниаты, зловещие инопланетяне, с их пресловутым «троянским конем»? Или наша же собственная жажда наживы и ненависть друг к другу? Прогресс, на самом деле диктуется вовсе не желанием сделать жизнь окружающих лучше. Все удобства от новшеств до недавнего времени диктовались рынком (на самом деле – они есть тот побочный продукт этих самых рыночных отношений). Желанием впарить ближнему своему как можно больше занятных игрушек, за которые он готов платить.

Теперь же, на передний план выходит элементарное выживание. Инстинкт самосохранения, впрыснувший в общечеловеческую кровеносную систему ударную дозу адреналина, заставляет нас судорожно исправлять положение. Спасать самих себя.

Сможем ли мы стать настолько сильными, чтобы победить того скрытого врага внутри самих себя, который, что говорить, живет в нас с начала времен, прежде чем искать врага внешнего, в образе существ со звезд, которые нас даже и не видели-то, на самом деле? Bestiam intra me.

Мы садимся в беспилотную вагонетку маглева, которая трогается с места, вдоль широкого индукционного рельса неся нас куда-то в нутро необъятного подводного муравейника.

Мы слишком быстро проносимся через гражданские районы «Объекта 7639» (неужто ему не придумали другого подходящего названия?), чтобы я успел разглядеть многое. Зеленые парки, жилые кварталы – без подробностей.

Элла сидит в кресле рядом со мной, и я говорю ей, пользуясь этим:

– Мне жаль, что так произошло с твоим братом. Хотелось, чтобы все было иначе.

Я не рассчитываю на ответ, но она все же отзывается:

– Так случилось. Наверно, эта участь для него была неизбежна. Он так решил. Остальное – лишь детали. Как судьба. Но все равно – спасибо.

Она, думаю я, слыша этот ответ, все же – человек.

С другой стороны, на ее совести (неважно, прямо, или опосредованно) жизни всех тех несчастных бомжей, что остались лежать в земле на окраине. Отразилась ли сия трагедия в ее душе? Конечно, жители «бомжатника» никакие нам не друзья, но тотальное их истребление в голову не приходит никому. Борьба с ними ограничивается разовыми операциями с целью поддержать устоявшийся баланс сил: не давать бандам излишне наглеть, ограждая от разорения те поселения, которые живут в рамках законов, гласных и негласных, но, по всей видимости, не дающих остаткам цивилизации сгинуть в Лету окончательно.

Странная закономерность, которая не перестает пугать меня своей нелогичностью: людей на Земле становится исчезающе мало, но ценность отдельной человеческой жизни при этом не возрастает. Смерть превратилась в обыденное событие.

– Ты знала, для чего вы ехали с ним в этом автобусе?

– Да. Мы собирались погибнуть вместе. Это была бы не напрасная смерть, в любом случае.

– Все правильно, – киваю я.

– Теперь я буду жить.

Мы добираемся до самого конца магистрали, выходим из вагона на последней станции. Идем по стеклянной галерее, поднимающейся полого вверх. Внизу остается дорога, предназначенная явно для тяжелого транспорта. На конце этого крытого пандуса – глухая дверь. Леонид проходит несколько стадий проверки, прежде чем дверь перед нами открывается.

Я благоразумно держу язык за зубами – не задаю никаких вопросов (несмотря на то, что меня прямо-таки распирает от любопытства), понимая, что на большинство из них ответов не получу. Даже при столь открытом общении, которое демонстрирует капитан, для всего есть пределы. Теперь, если он посчитает необходимым, то расскажет об этом сам. Получается что-то вроде негласного договора между нами.

Он ведет нас по длинному коридору. Освещение хорошее, хотя, в угоду скрытности, строители могли ограничиться гирляндой тусклых лампочек. Что ж, до подобного маразма, к счастью, дело не доходит.

В подковообразной галерее, середину которой занимает «красный уголок», украшенный пропагандистскими плакатами, портретами полководцев времен Конца Света, штандартами и расставленными по полу горшками с зелеными растениями, нас дожидается группа офицеров. Никто из них не одет в форму военно-морских сил. И никого чином ниже майора. Похоже, здесь в вотчине флота, Генштаб устроил собственную нору. Как посольство – это территория внешнего государства, так и здесь Командование организовало собственную «страну» в миниатюре.

Меня и Лиру Леонид передает женщине, единственной, кто одет в гражданский костюм делового кроя. Около тридцати лет на вид, вполне ухоженная особа, привыкшая следить за собой. Короткая стрижка все же несколько вольнее армейских стандартов, хотя я видел нескольких служивых баб, стригшихся почти на лысо. Аккуратный, без лишних штрихов макияж, выводит ее окончательно из ряда за казарменных военачальников. Скорее, ее деятельности больше присуща публичность, вроде той, которая есть у Леонида. Особа такой внешности, например, вполне впишется в формат фейс-контроля ежедневных теленовостей.

– Полковник Чарухина, – знакомит нас с ней капитан. – Начальник экспертной службы. Она задаст вам несколько интересующих вопросов.

Ни хрена ж себе – полковник. Военный прокурор?

– Анна Александровна, если не затруднит, – поправляет она. – Вы, я так понимаю, наши гости с «материка». Что ж, следуйте за мной. Я вас задержу не надолго.

Это «ненадолго» занимает около часа подробных расспросов в просторной канцелярии. Что ж, все на свете относительно, и время в том числе. В течение сего часа Анна Александровна вытягивает из меня и Лиры все подробности, касающиеся Эллы, при этом с такой художественной изощренностью, коей позавидовал бы даже Игорь Меркулов. Встреча проходит «с глазу на глаз», располагая к некой откровенности – без лишних свидетелей, оказывается, выпытывать у жертвы сведения гораздо удобнее, чем в присутствии целой комиссии. «Допрос» походит на произведение искусства, в котором госпожа полковник выглядит мастером десятого дана по психологическому айкидо: никакого давления она не оказывает и каверзных вопросов, способных отпугнуть ответчика, не задает ни разу. Мягко и нежно, в обстановке полного взаимопонимания. В итоге, я рассказываю ей все, включая даже то, что не рассказал бы никому, в принципе. Ситуация рассматривается со всех возможных сторон, включая наше личное мнение о причинах и последствиях свершившихся за последние дни событий. Кое-что из сказанного, думаю, успевает удивить даже Лиру. Правда, с ней Анна поступает точно так же, так что, победитель из нас двоих, не определен. Очевидно, опытный продавец оперирует теми же инструментами, когда ободранный как липка клиент уходит без гроша в кармане и одних носках, счастливый и уверенный, что остался в выигрыше. Примерно схожее чувство легкости я обнаруживаю в себе, покидая канцелярию, избавившись от груза собственных мыслей, которыми до сего момента не делился ни с кем. Сколько секретов я успел выдать за этот час?

– На сегодня поставим точку в этом разговоре, – подытоживает полковник.

На сегодня? Чего она еще не смогла выжать из нас в этот час, чтобы встречаться завтра?

Она смотрит на часы.

– Не хотите подкрепиться? Думаю, самое время.

Ни я, ни Лира не возражаем.

Кормежка в офицерской столовой ничуть не хуже той, что предлагает наше «родное» заведение общественного питания в анклаве, а в чем-то даже заметно лучше. Я чувствую себя голодным, поэтому нагружаю пластиковый поднос явно избыточным количеством еды. Съесть все мне не под силу, и примерно на середине этой трапезы я уже ковыряю вилкой в тарелке.

Анна Александровна поддерживает вежливую беседу, не касаясь больше темы последних дней. Впрочем, я давно с таким интересом не разговаривал просто ни о чем. Правда, она все же незаметно подводит нас к интересующей ее теме. Вероятно, это не более, чем профессиональная привычка, которую она и сама перестала замечать.

– У вас нет желания вернуться на службу? – спрашивает она меня.

Спроси она это сразу, как мы сели за стол, я бы поперхнулся почти наверняка.

– Вы говорите об армии?

– О ней. У вас ведь есть офицерское звание.

– Это ничего не значит. Нехватка кадров?

– Людей сейчас везде не хватает. К тому же, инициативных.

– Не пудрите мне мозги. Какая инициатива может существовать там, где люди исполняют приказы?

– Слишком плоское суждение.

– Пусть так. Что вы мне готовы предложить? Повышение? Ранги и чины – всего лишь социальная абстракция. Довольствие, привилегии? Пенсию по выходу в отставку? Это во времена, когда экономики не существует как таковой.

– Вы преувеличиваете, и сами это знаете.

– Возможно. Но, скажите мне, чем занимается сейчас армия? Участвует в полицейских операциях по усмирению бомжей и мародеров.

– У нас достаточно других задач.

– Самая главная из них – изображение бурной деятельности, ради того, чтобы оправдать свое существование. Чем еще? Явного врага у нас нет. То, что все называют «войной», на самом деле таковой не является. Я не отрицаю той пользы, которую армия выполняет, но признайте, что это совсем не то, чем должна заниматься ваша структура. У меня нет никакого желания сражаться с ветряными мельницами исключительно ради «службы». Не вижу очевидных стимулов, чтобы променять относительно свободную жизнь на каждодневное следование уставу.

– Но, вы ведь не лишены некоторых обязанностей.

– Они носят периодический характер. Если вы о патрульной службе, то я имею право о ней забыть сразу же, как ставлю оружие в шкаф арсенала. Этого права я лишаться не собираюсь.

Она отставляет в сторону пустой поднос.

– Несколько минут назад вы говорили мне о том, что необходимо бороться. Основа выживания вида, не так ли?

– Я и это сказал? Что ж. Не в той форме, в которую вы эту борьбу обличаете.

– А в какой же?

– Во всяком случае, отвлеченной от любых министерств. Но, к сожалению, той организованной силы, к которой я мог бы примкнуть, в природе нынче не существует.

– Знаете, – говорит Анна, выдержав некоторую паузу, – именно правительство и МО являются единственной организованной структурой, которая занимается проблемой возвращения нашей среды обитания. Занимается комплексно, стратегически. Если отбросить все эти моральные спекуляции о том, что причина нашего поражения кроется в самой человеческой природе, то весь вопрос упирается в биологию и иже с нею. Нас вытесняет чужая жизнь. Армия обладает подходящими людскими ресурсами, чтобы противостоять этому, ведь на службе находятся не только головорезы с пушками и гранатами. Ученые различных мастей трудятся в военных лабораториях: те же химики, биологи, врачи и много кто еще. Вы сетуете на отсутствие организованной силы. Да, не спорю. Анклавы, несмотря на громкие заявления о единстве с подобными им соседями, на самом деле существуют сами по себе. Каждая вотчина сама за себя, не так ли? Тогда, чем они лучше разрозненных банд, что еще скитаются по открытым просторам. В чем отличие? Лишь в оседлом образе жизни?

– Теперь уже вы, полковник, грешите тем, что преувеличиваете проблему.

– Столь ли много?

– Заметно.

– Пусть так. Только скажите, что сделали лично вы? Какой вклад ваш?

– Не совсем понимаю, – говорю я.

– Говорите, нет организованной структуры. А вы пробовали ее создать, вместо того, чтобы скулить о том, что все плохо, не ударив и пальцем, чтобы стало наоборот? Если нет системы, то создайте ее.

В ее голосе не слышно обиды в ответ на мои заявления. Я не сразу понимаю, к чему она вообще ведет. Она что, рассуждает всерьез?

– Постойте, – говорю, – вы предлагаете мне заняться созданием этой гипотетической силы?

Анна вместо ответа выжидающе помалкивает.

– Это невозможно, – отвечаю я на ее молчание.

Полковник сверлит меня взглядом:

– А вы пробовали?

Качаю головой.

– Не мой уровень.

– А вот это – полнейшая чушь. – Например, вы же сумели уговорить своих товарищей действовать по своему плану. То была чистой воды авантюра, но никто не сказал вам «нет». На самом деле, ваш план был не полностью «дерьмовым» – вы могли и победить, в случае удачи, конечно. Почему бы не пойти дальше? Взять планку выше.

Краем глаза замечаю, насколько внимательно Лира следит за нашим диалогом. Я собираюсь открыть рот, но Анна перебивает меня на первой букве:

– Подумайте над моими словами. И если решите правильно, мы постараемся оказать вам поддержку. Любую, какая будет в наших силах.

Глава 22

2037(18)

На ночь нам отдают свободную комнату для двоих. Лира задерживается допоздна, консультируя военных медиков по поводу здоровья Эллы. Моя же миссия, похоже, ограничивается лишь участием в допросе, который учинила нам полковник Чарухина.

Идти некуда – любая дверь открывается только с помощью карты-пропуска, которую лично мне предоставить позабыли совсем. Так что, все, чем я занимаюсь в свободные часы – это ворочаюсь на койке, пытаясь заснуть. В итоге, мне это, неясно как, удается, потому что будит меня уже Лира, пристроившаяся ко мне рядом.

– Который час? – спрашиваю я.

– Уже за полночь.

– Как все прошло?

– В рабочем порядке.

Я не прошу ее вдаваться в подробности о том, что это значит.

– Чем занимались?

– Много чем. Извини, я устала. Может, не будем сейчас об этом?

– Хорошо. Спи.

Следующая встреча с Анной Александровной в ее кабинете происходит прямо с утра. Я ожидаю, что буду слышать те же вопросы, что и вчера. Меркулов, обычно, грешит этим. Его любимая привычка – таскать допрашиваемого по нескольку раз к себе, и разжевывать те же самые темы, сравнивая показания и выявляя в них новые детали. Если так будет продолжаться каждый день, я сойду с ума.

– Как переночевали? – заботливо спрашивает Анна, чем вызывает у меня еще большее подозрение того, что я окажусь прав в своих предположениях о распорядке текущего дня.

– Спасибо, прекрасно, – отвечает ей Лира с оттенком настороженности в голосе. Похоже, мы с некоторых пор мыслим одинаково.

– Что ж, рада, что наши условия пришлись вам по вкусу.

– Разве были жалобы? – вмешиваюсь я.

Полковник встает из-за стола, пожимая плечами.

– Всякое может быть.

– Нет, не беспокойтесь. Все прекрасно.

– Ну, раз вы хорошо выспались, тогда пойдемте.

– Куда?

– Вы должны кое-что увидеть.

– Сегодня обойдемся без допросов?

– Не считаю целесообразным дважды говорить об одном и том же.

– Не хотите просветить нас заранее?

– Куда нам спешить? Лучше сначала увидеть. – Она первой идет к двери. – То, зачем вообще все затевалось.

– Какая-то загадка?

– Увидите.

Я не берусь гадать, куда мы идем, и зачем. Конечно, отмена долгой беседы с военным экспертом, конечно, обнадеживает. Но вот, что дальше? Ладно. В конечном счете, мы здесь не пленники.

Коридоры, галереи, залы сменяются одни на другие. У меня нет карты здешних дорог, поэтому и о направлении я так же не задумываюсь.

Мы сворачиваем в бетонный сводчатый туннель, выкрашенный в белый цвет. В конце него (надеюсь), путь перекрывают тяжелые ворота, наверно способные выдержать волну направленного взрыва.

Часовой вытягивается в струнку и козыряет Анне.

– Вся команда уже собралась?

– Так точно.

– Вас проинструктировали касаемо наших гостей?

– Да, проходите. Недостает только вас.

Гидравлика открывает ворота весом тонны в три тихо и легко.

– Милости прошу в сердце нашего секретного чердака, – говорит полковник, пропуская меня и Лиру вперед.

Зал, куда мы входим, напоминает арену цирка, как по форме, так и по размеру. Середину его занимает еще одно круглое (вернее, цилиндрическое) сооружение, сплошь сделанное из бронированного стекла. Стекло несколько затемнено, внутри этой «банки» диаметром, наверно, метров в тридцать, царит искусственная атмосфера. Настолько влажная, что округлые стенки покрыты испариной, а сам воздух насыщен плотным туманом. Разглядеть внутри что-либо довольно трудно. Какие-то фигуры: возможно, их там две, но я не уверен из-за паршивой видимости.

– Мы на это пришли поглазеть?

– Лучше, присядьте, – мягким мамочкиным голосом говорит Анна, указывая на ряд кресел, расположенных полукругом вдоль стены «цирка» – места для зрителей, очевидно. В этом зрительском ряду я насчитываю человек десять, одетых в военную форму. Впереди кресел расположены столы и голографические консоли, транслирующие картинку с камер внутри банки.

Я усаживаюсь в кресло. Почему-то нервничаю, аж кончики пальцев подрагивают.

– Вы видите? – спрашивает Анна. Она уже находится рядом, направляя развертку голограммы в мою сторону.

Вглядываюсь в две туманные фигуры.

– Как этим управлять?

– Покрутите верньер. Вот так. – Она показывает мне, как обращаться с консолью.

Навожу фокус на интересующие меня объекты. В одном из них узнаю Эллу. Она сидит на коленях, прямо на полу, усыпанному чем-то похожим на замшелую почву. Почему-то я уверен, что атмосфера внутри изолированного периметра ядовита для обычного человека.

Напротив девушки расположилось нечто явно живое. Незнакомое мне существо ростом несколько пониже. Ничего похожего я раньше не видел. Продолговатое веретенообразное тело опирается на четыре гибкие конечности, еще две (похоже, руки), находящиеся в непрерывном движении, создание держит перед собой. Голова слегка вытянутая, но не настолько, чтобы напоминать птеродактиля. Две пары черных глаз, одна ниже другой. В верхних различаю зрачки, нижние – похожи на черные бусины. У существа явно лицо, обладающее мимикой. Плоский безгубый рот. Носовых отверстий не видно, видать, их нет вовсе. Кожа бледно-серая, гладкая и влажная. Череп покрыт коротким мягким пушком почти до шеи.

Все его тело ритмично покачивается, будто в такт неслышимой молитвы.

– Это кто? Инопланетянин? – У меня едва ворочается язык.

– Да – «альниат». Разумная особь.

– Вы серьезно?

– Зачем, спрашивается, мне пудрить вам мозги?

– Понял, – киваю я. – Он не опасен?

– Для нас – нет.

– Где вы его достали? – Я только сейчас замечаю, что говорю шепотом.

– Чуть позже, расскажу.

Инопланетянин не выглядит «ненастоящим». Черт возьми, он реален, как день. И выглядит вполне себе живым. Ни капли не отвратительный, не страшный, а очень даже «обычный». Неожиданно. Даже не верится. Интересно, наркоманы во время прихода таких видят?

– А что делает Элла?

– По-видимому, разговаривает с ним.

– Давно она там?

Анна смотрит на часы:

– Примерно. минут сорок.

– Ей это не вредит?

– Атмосфера действительно непригодна для человека. Но она, судя по всему, дискомфорта не испытывает.

– А как они общаются? – заискивающе говорю я.

Анна улыбается:

– Если вы имеете в виду телепатию, то – нет. Наверно, она невозможна. Но «система» присутствует там, за стеклом. Наполовину они общаются с ее помощью, наполовину – с помощью жестов и звуков. Если будете наблюдать достаточно долго, то начнете различать закономерности в повадках обоих.

Я поворачиваю экспозицию, чтобы лучше разглядеть то, что происходит внутри.

Они действительно «разговаривают». Элла повторяет жесты существа, копирует ритм его движений, потом сама изображает руками какие-то замысловатые фигуры. Инопланетянин повторяет то, что делает Элла, но уже с некоторыми вариациями и дополнениями, добавляет новые знаки. Это похоже на обучение языку: слово – повтор с некоторым развитием – ответ. Диалог.

Эта сцена, к удивлению, кажется мне даже в чем-то милой. Никакой агрессии или злобы я в ней не распознаю. Мы имеем дело с существами, вероятно не так уж сильно и отличающимися от нас. Во всяком случае, дистанция не кажется столь протяженной, чтобы исключить любые возможности понимания. Сможем ли мы договориться?

Я пытаюсь убедить себя, что передо мной враг, который практически уничтожил Землю. И, по чьей вине я потерял всех людей, к которым был привязан в прошлом. Заставляю проснуться ненависти и, даже стискиваю зубы, извлекая из глубин себя гнев. Но чувства эти не получается сделать настоящими, они не набирают необходимой температуры, способной что-то разжечь.

Чего-то не хватает.

Мы в кабинете Анны. Она обещала дать нам ответы, вот мы и здесь.

Потрясен ли я открытием инопланетян? Пока не могу разобраться в своих оценках. Но, даже неожиданностью явление живого альниата не оказалось. Наверно, я подозревал об их реальном присутствии на земле. Тем более, слухов о них за последнее время возникнуть успело немало. Любая байка на чем-то основывается, в любом случае.

– Ну как, увидели? – говорит Анна Александровна, усаживаясь в свое кресло.

– Занимательное зрелище, – признаю. – Правда, я думал, что при встрече с ними буду более удивлен. Скорее, отношение оказалось нейтральным, как к чему-то обыденному.

Я до сих пор не могу заставить себя ненавидеть это создание. Порой к людям относишься с большей неприязнью, чем к этой «штуке».

– Думали, что гости со звезд более… эксцентричны.

– Вроде того.

– Похоже, Вселенная оперирует одними и теми же методами, когда проектирует собственные творения.

– Они не выглядят ужасными.

– Возможно, их намерения не есть абсолютное зло. Не удивлюсь, если узнаю, что они не испытывают к нам ненависти. Скорее в том, как и зачем они отобрали у нас Землю, больше холодного прагматизма, нежели эмоций.

– У вас есть теории о том, как они появились?

– Откуда появились? Нет. Космических кораблей не было, и, скорее всего, не будет. Слишком далеко. Наверно, звездные империи – это несбыточная (или слишком дорогая) утопия для любой цивилизации.

– Их создала «система». Какая ей разница, что собирать из молекул – ДНК «плесени» или ДНК «губернатора» – разница только в структуре и количестве атомов. Думаю, разумное существо вырастить не сложнее.

– Личности могли развиться здесь. А могли быть записаны в уже «готовый» мозг. Например, кто-то из них записывает свое «я» в сигнал, отправляет сюда по «радио», а потом копия личности прививается выращенной особи.

– Все элементы орбитальной сети «Мориссон» были уничтожены еще перед Концом Света, когда люди разобрались, в чем причина всех бед. Но что могло помешать «системе» создать собственные устройства и разместить их на орбите, или же, принимать сигналы прямо на Земле?

– Как давно вы его тут держите? Такую вот стеклянную «банку» не сделаешь в один день, и не создашь сразу в ней требуемые условия. Более похоже, что эта «цирковая арена» сделана по спецзаказу.

– Полгода. Полгода назад мы захватили его в рейде на Красножопинск. Через два месяца поместили его сюда. До того содержали в промышленной барокамере в лаборатории химического завода.

– И все это время молчали? – Лира поднимает брови.

– А вы хотели, чтобы мы раструбили о них на весь свет? Что дальше? Паника? Восстания? Диверсионные атаки? Альниаты сменили бы тактику. И мы, в результате, растоптали бы последнюю надежду на победу.

– По-вашему, у нас есть шансы победить?

– Теперь, – говорит Анна, – когда у нас появилась возможность наладить коммуникативный контакт с «языком». которого мы сюда доставили, эти шансы возрастают. Элла – весьма перспективное наше приобретение. Мы разберемся в том, как они мыслят. Для того мы и нуждаемся в таких людях, как Элла. Думаю, с ее помощью мы добьемся ощутимого прогресса, разобравшись с тем, как и какие колесики крутятся в голове этого существа. Это позволит нам понять, как с ними бороться. А потом мы ударим, разрушив структуру управления. Это должно вынудить «губернаторов» пойти с нами на переговоры. Если же диалога не получится – мы уничтожим их всех до единого.

– Губернаторов?

– Пока мы насчитали пару десятков особей. Думаю, сейчас их на Земле сорок или пятьдесят. Они живут поодиночке, обособленно. По одному на целый участок территории. Вот мы и называем этих индивидов «губернаторами». Не могу сказать, этот индивидуализм присущ всем альниатам, или так получается лишь на первом этапе, пока их еще мало.

Анна некоторое время молчит, будто размышляя, что еще сказать.

– Появление разумных индивидов – это следующая стадия процесса преобразования «системы». Теперь она переходит из автономного существования в разумное управление. Мы надеемся, что этот процесс необратим. В этом случае мы будем отчетливо видеть своего противника, знать, с кем боремся. Мы можем сломать «систему», убрав с доски главные фигуры. Это критичный момент для «системы» – в таком переходном состоянии она особенно уязвима. Преступлением будет не использовать такую возможность.

Лицо Анны становится решительным.

– Мы вывернем мозги этой твари наизнанку и вытряхнем из них все сведения, что касаются «системы». Мы найдем способ ее переломить. Иначе – нельзя.

Глава 23

2037(19)

Подводная лодка отправляется к побережью завтра утром. Новость меня радует.

Конечно, я не против занимательных экскурсий по интересным местам, но пребывание здесь ничем не отличается от какой-либо другой похожей консервной банки, поскольку разрешенный радиус нашего перемещения по подводному городу очень ограничен. Куда не ткни – отсутствует допуск.

К тому же, я давно не был по-настоящему дома. Те дни, которые ушли на подготовку извлечения «ядерного автобуса», совершенно не в счет, поскольку прошли они в непрерывных заботах, за которыми не видно было вокруг совсем ничего.

До возвращения Лиры я успеваю собрать и упаковать то небольшое количество вещей, которые брал с собой в эту поездку. Думать о том, что ждет дома, мне решительно не хочется. Я убеждаю себя в том, что все проблемы, которые неизбежно ожидают нас по прибытии – не более чем временны.

– Ты уже готов? – говорит Лира, глядя на стоящий в углу рюкзак.

– Да. Много с собой не таскаю, поэтому и собираться долго не надо.

– Ты решил насчет предложения полковника?

– Почему ты спрашиваешь?

– Все может быть.

Нет. И даже не собирался его принимать. Казарменная жизнь – явно не мой стиль. Я вернусь в Кондоминиум.

– В ее словах о создании организованного подполья что-то есть, – говорю я. – Мне нужно видеть своего врага. Смотреть ему в глаза. Потерю тех, кого я любил простить им не смогу, а посему сидеть, сложа руки – не мой вариант.

– Смотри, чтобы эта идея не превратилась в манию. Ты излишне увлекаешься – это не всегда хорошо. Тебе надо более разумно и спокойно относиться к таким идеям. Лучше все взвешивать.

– Мне обещали оказать содействие. Сколотить партизанский отряд – подходящая идея. Один раз уже получилось. Почему не получится в другой раз. Судя по всему, в Кондоминиуме найдутся люди, согласные сражаться на земле.

Лира садится на край койки и молчит, собирается что-то сказать, но медлит.

– А вот я никуда не еду, – наконец, доводит она.

– Как так?

– Отправляйся один. Я, пожалуй, останусь здесь.

Ее слова заставляют меня застыть на месте.

– Остаешься здесь, Лира? – переспрашиваю я, как будто надеюсь на то, что ответ может стать другим.

– Да. Я решила. Похоже, здесь для меня найдется нужное применение. Та деятельность, которая подходит мне больше всего.

– Значит, выходит так, что мы расстаемся?

– Думаешь, у нас с тобой есть будущее?

– А разве нет? Я надеялся на «долго и счастливо».

– Да, конечно. Я могла бы отправиться с тобой наверх. Мы могли бы сойтись, и очень вероятно, прожить вдвоем до самой старости. Но есть только одно обстоятельство, которое заставило бы меня бросить все и отправиться за тобой.

– Какое?

– Только, если ты меня любишь. Но так ли это?

– Не могу сказать. Есть симпатия, привязанность, чувство родства. Но, насчет любви, я не уверен.

– Поставь себя на мое место. Ты останешься здесь, если я останусь?

– Ты права. Очевидно, нет.

– Значит, на этом и подведем черту.

Наверно, отчётливо слышно, как в моей голове скрипят колёсики.

– Я бы хотел, чтобы ты была рядом со мной.

– Проживешь и без меня, я знаю. Через месяц вовсе забудешь, что я была в твоей жизни.

– Думаю, не все так легко и просто, как ты говоришь. Но, ты права, мир для меня не рухнет.

– В таком случае, следует пожелать друг другу удачи. И слова «остаться друзьями» должны стать не пустым звуком, и не дежурной фразой. Пообещай, что это будет так.