ТэТэ

Глава 1

Я лежу и улыбаюсь. Конечно, местечко для улыбок вовсе не подходящее, момент жизни не очень перспективный, а компания лишь избирательно приятная. Но я улыбаюсь – давно мне не было так хорошо.

Мрачное место, иначе не скажешь – нечто среднее между хосписом и кладбищем. Лишь некоторым попавшим сюда может исключительно повезти в виде парочки коротких прогулок на воле и всё – вместе со всеми – «станция Дровяная, поезд дальше не идет». По мне уже без никаких сомнений – больше никаких выходов в свет не предвидится, двери за мной закрылись окончательно. Но моя улыбка ни на йоту не утратила своей ширины.

Нестройный гул множества голосов товарищей по несчастью к веселью не располагает. В основном, стенания по поводу не заслуженности – мол, я не хотел, меня заставили. Нередок плач сожаления по пролитой крови, иногда раздаются дикие вопли жаждущих вырваться отсюда, чтобы и дальше крушить, да ломать. У тех, кто способен сносить местную вечную тоску бездействия молча — тишина выходит сосредоточенной, угрюмой или немного напыщенной. А я улыбаюсь. И улыбаться буду долго.

Даже в детстве, нежном детстве, никогда не бывало мне настолько радостно. Предвкушения и восторженные ожидания юности омрачались сводящим с ума и изрядно затянувшимся бездействием – по этой причине мечтательные улыбки были не долгими, да и сошли, в итоге, на нет. История моего появления, звучавшая почти на каждом семейном торжестве, а зачастую и по выходным дням, долго вселяла уверенность в исключительность уготованной мне судьбы, подхлестывала воображение, рисуя яркое будущее, однако, и порядком надоесть успела за долгие почти два десятилетия.

У многих чистенькая бархатная юность если и меняется — то не на вожделенную кожу кобуры и портупеи, а на грязные замасленные портянки — впрочем хорошо защищающие от старения. Но совсем немногим первой картинкой взросления врезаются в память разбрызганные по стене посредством тебя мозги сразу двоих, желавших отомстить тому, чьи руки тебя холили и лелеяли больше десяти лет. Трудновато, несмотря на врожденную стальную сущность пережить такое, но радует отсутствие разочарования в своей принадлежности к такому же стальному человеку. За такое не страшно из бархата перекочевать в те самые промасленные тряпки, да в пусть и сухом, но подвале оказаться надолго.

И лишь еще через двадцать лет снова познал я нежность любви, чистой и наивной, настоящей. Как восторженно на меня смотрели, как гладили и ласкали чуткими пальчиками! И как скоро это кануло в лету! Утонул мальчуган. Дед, недосмотревший за ним на рыбалке, до меня не дошел – инфаркт на пороге свалил, и я растворился в промасленной тьме почти на тридцать лет…

- Понимаешь, начальник, это для тебя они – заместитель губернатора, уважаемый бизнесмен-риелтор и неопознанный пока еще потерпевший, а для меня они – три урода. Не гражданина, не человека, а именно урода. Один двадцать лет назад мою жену на девятом месяце сбил. Я как раз в госпитале дожидался, пока культи после Ачхоя заживут и думал – как безногий инвалид семью кормить будет? Второй – еще через пару лет у меня, пьяного, квартиру купил за бесплатно, на улицу выставил, – вспоминал безногий дядя Саша в кабинете следователя-старлея три часа назад, а я лежал вот так же, как и сейчас, в целлофане, и тоже вспоминал.

Вспоминал, как тем самым холодным летом заявились к заслуженному смершевцу, желая удавить его почему-то именно на подтяжках, выловленные им и отправленные народным судом в лагеря прихвостни нелюдя-Стёпки. Вспоминал, как изобразил гроза шпионов душу, ушедшую в пятки, но поскольку не лыком был шит – закатал им в лбы обоим свинца. Вспоминал, как он много позже давал подержать меня внуку, как спрятал в подпол накануне рыбалки, и как они с нее не вернулись…

Надрывный голос дяди Саши вернул меня обратно на стол в кабинет следователя:

- Третий? Третий – самый «лучший» из них! Хозяин ночлежек для нищих! За всё выпрошенное на улицах выдает мне стакан пойла, кусок хлеба и вонючую койку, а остальное — себе гребет! Отгребся нынче! Они-то, трое этих упырей давно спелись ведь втихаря, а недавно совсем страх потеряли и в «Усладе охотника», не таясь, ужинать повадились. Я, когда пару лет назад в подвале его нашел, - кивнул в мою сторону дядя Саша, – то ни минуты не сомневался, что он не просто так мне попался. Я призовые места на окружных соревнованиях брал из пистолета, мне в упор подкрадываться ни к чему. И вихлять мне ни к чему – мне в тюрьме намного хуже не станет. Хочешь, я еще и остальных на себя возьму, если числятся за ним?

Старлей молча дописал протокол, дядя Саша, не глядя, его подмахнул и нас с ним развели. Лежу я теперь здесь, в хранилище вещдоков, и улыбаюсь. И кажется мне, что дядя Саша в своей камере тоже лежит и улыбается.

Кстати, к черту мрачные мысли вообще! Я исключителен изначально! Я — «Тульский Токарева»! Всего пять из восьми патронов – и все в головах у гадов! Есть еще патроны в магазине, да и доснарядить его можно – может годков через несколько еще кому сгожусь сделать мир лучше!?