Территория абсурда или не ходите дети в армию гулять
Территория абсурда.
Территория абсурда,
или Не ходите дети в армию гулять
Самое важное от автора:
Друзья, вынужден признать, что данное произведение является абсолютно вымышленным. Это художественная литература. Все события, которые здесь описываются, – вымышленные. Ничего этого на самом деле не было. Я всё придумал, от и до.
Я ни в коем случае не против армии РФ, у меня нет никаких претензий к этой структуре и, тем более, упаси Боже, у меня нет никаких претензий к стране.
Кроме того, те события, которые я ПРИДУМАЛ, разворачиваются в 1994 году. Даже если бы это и было правдой, то прошло уже 25 лет с моих ВЫМЫШЛЕННЫХ событий.
Спасибо за понимание.
Уже с пролога начинается моя фантазия, и рассказ будет вестись от лица вымышленного персонажа.
Пролог
Я хочу рассказать вам об армии. Может быть, это прозвучит странно, однако не будем скрывать: русская армия известна своими «особенностями» не только у нас, но и во многих других странах мира, особенно в странах бывшего СНГ. Что же такого можно об этом рассказать? Мягко говоря, немало:) Думаю, многим читателям, которые не служили, будет любопытно узнать, как всё выглядит на самом деле. Звучит просто и стандартно: «человек пошёл в армию, отслужил и вернулся», но там своя среда, там свои правила, это абсолютно другое общество. Если хотите, армия – это совсем не тот мир и не те реалии, к которым привыкли все вокруг (люди, живущие в свободном и привычном для себя месте). Я не про устав сейчас говорю, не про дисциплину и не про распорядок дня, который будет чужд гражданскому лицу, я про изврат, который там творится. Порой даже и смех и грех. Вроде ужасные вещи происходят, но они в то же время смешные. «Ужасные и смешные… как такое может быть?!» Может! Потому что именно в абсурде всегда всё ужасно и смешно одновременно.
Понятно, что у каждого своя история. Кому-то служба далась легче, кому-то тяжелее, у кого-то по одному сложилось, у кого-то по-другому, вариантов куча. Я буду рассказывать так, как было лично у меня.
Кроме того, я пошёл служить в 1994 году (конец декабря 1993 года). Знаю, что сейчас всё иначе. Сейчас служат год, а не два. Сейчас дедовщина – не дедовщина, сейчас, спустя 25 лет, всё по-другому. Но всё, что я расскажу, – это реальность. Так было. Я в этом во всём участвовал:)
Хочется заметить: часто встречаются молодые люди, которые уже отслужили, после чего они с каким-то особым пафосом говорят об этом. Выпячиваются сильно вперёд, ощущают некое превосходство над теми, кто не отслужил в армии. То есть вроде: «Вот я мужик, а ты ещё не мужик… ну не до конца мужик потому что. Не нюхал ты пороху, салага, не прошёл школу жизни…» Кстати, это один из самых ярких дамских стереотипов. Мужчины, отслужившие в армии, начинают обсуждать эти темы между собой, делают из этого некий культ. Достаточно вспомнить тех же десантников, которые каждый раз пьяными купаются в фонтанах на день ВДВ и бьют друг другу морду. Понятно, что не все десантники такие, а только их часть, но, тем не менее, есть такое течение – течение тех, кто отслужил в армии, типа «настоящих мужиков».
Я считаю, что это всё полная ерунда. Далее я расскажу вам свою историю, и вы поймёте, почему я так считаю.
Кстати, а вам когда-нибудь встречался человек, который сказал бы: «Я служил в армии, был там в самом низу иерархии. Стирал всем вещи, делал за всех грязную работу. Так уж сложилось»? Я никогда подобного не слышал, ни разу. Это как с «Домом-2»: рейтинги зашкаливают, но кого ни спроси – никто не смотрит:))
Уже предчувствую комментарии к этой книге разных от групп людей. В том числе от тех, о которых я упомянул чуть выше, они скажут что-то вроде: «Да всё понятно, ты был стукачом и всем прислуживал. Да я таких как ты…» – и далее очень подробно расскажут, что они делали с такими, как я. Надеюсь, мне доведётся в полной мере почитать об этом в комментариях к книге.
Другая группа, например, современные подростки или те, кто уже отслужил, скажут: «Да я бы на его месте сделал бы то-то, то-то и то-то». И такой комментарий имеет право на существование. Потому что тогда всё было иначе. И люди, и законы, и отношение к службе, и оснащение русской армии и всё, что касается этого процесса. Для примера можете ввести в YouTube запрос: «дедовщина в русской армии». В первой же десятке, если не самым первым, появится ролик «Дедовщина в 90-х». Эта съёмка ведётся на плохую камеру (хороших тогда не было), там происходят жуткие вещи: солдат бьют так называемые деды, заставляют держать табуретки на вытянутых руках, бьют этими же табуретками по голове и много чего ещё. Чтобы молодые люди понимали, это не какой-то уникальный или редкий случай. Это было везде и именно в таких проявлениях, в том числе и в части, где я служил.
А теперь попробуйте сделать запрос: «дедовщина в армии 2019». Вам выпадут ролики, в худшем случае, в которых устраиваются какие-то игры, где солдаты дурачатся, сами смеются над этим. Или увидите какую-нибудь разборку в туалете, где несколько человек пытаются объяснить одному, что он не прав и должен им подчиняться. А он им в ответ что-то вроде: «Я ничего никому не должен». И этот диалог продолжается минут десять и заканчивает вялыми попытками надавать непослушному подзатыльников. Вот и разница между тем, что было, и между тем, что стало. И это очень хорошо! Я искренне рад за юношей, которые действительно будут служить, а не выживать, в первую очередь, в агрессивной среде.
Всё, что я хочу рассказать, несёт лишь один смысл: показать реалии нашего общества через армию. Дело в том, что любой социум – это отражение общества. Будь то водители, по поведению на дороге которых можно понять, как взаимодействуют люде в стране. Будь то пьющие пиво мамы с колясками, по поведению которых понятно, кем вырастут их дети и кто будет населять нашу страну в будущем. И т. д. Так вот, по армии тоже можно сказать, что представляет из себя наша страна и какие люди её населяют. Кстати говоря, армия – это даже не отдельная соцгруппа, это часть государства. И тот абсурд, тот бред, жестокость и полное отсутствие здравого смысла, которые там происходят, – это всё симптом страны. Не отдельно взятой части, а именно всей страны. Потому что во многих других странах достаточно написать анонимную записку – «Меня вчера ночью били ногами сослуживцы» или «Вчера вечером пьяный офицер избил солдата», и этого будет вполне достаточно, как минимум для того, чтобы пришли с проверкой и на полном серьёзе проводили расследование с целью защитить права солдат.
Он же солдат, а не раб! Солдат, а не бездушная скотина! (Хотя и это не совсем корректное сравнение, т. к. во многих странах скотина живёт лучше, чем солдаты в армии образца 1994 года. Всё просто: скотина даёт молоко, потом молоко продаётся, страна получает деньги. Поэтому скотина должна быть чистой, свежей, помытой и ухоженной. Логично же? А солдат – это… ну это солдат.) Так почему же во многих других странах непременно последует реакция в случае жалобы на издевательства или неуставное физическое насилие? Потому что для тех благополучных стран – это дико. Дико, когда человека мучают и никто на это не реагирует. Это же ненормально. А у нас – нормально…
«Подумаешь, ну избили, ну надавали лещей, ну оставили синяки на теле. Но не убили же! Чё ты плачешь? Да кто не получал? Ты же мужик, в конце концов», – вот как-то так объяснят произошедшее пострадавшему, да и мне, наверное, тоже многие скажут именно так:)))
Я расскажу свой личный опыт. Ещё раз повторюсь, у всех он разный. А вот лично у меня было так…
Приблизительно за месяц, в свои 18 лет, я понял, что мне придётся отслужить в армии, как говорится, от звонка до звонка. Я никак не смогу ни отмазаться, ни обойти это стороной, ни договориться – ничего не смогу сделать… Мне точно нужно будет идти служить. И этот момент очень важный. Можно сказать, именно с него и начинается служба, потому что в любой ситуации человек всегда надеется, что есть некий вариант, который спасёт от бедствия. Особенно в это верят подростки. Чем меньше человеку лет, тем меньше он живёт реальной жизнью. За него обычно всё решают родители, и такое положение дел всех устраивает: подростка – потому что ему не надо думать и действовать, а родителей – потому что у них всё под контролем.
К слову, недавно общался с 14-летним мальчиком, ребёнком своих знакомых, который то хочет идти в армию, то не хочет. То объясняет, почему его не возьмут, то рассказывает какие-то странные схемы, которые якобы его спасут от этой участи. Этот подросток – яркий пример того, каким искажённым (в лучшую сторону) выгляди мир вокруг. Помимо того, что он сам ещё не знает и не понимает, что это такое – служба в армии (потому и мечется между «хочу – не хочу», «пойду – не пойду»), ему кажется, что многое в его жизни зависит от него самого – от его мнения, взглядов на мир, желаний. В том числе, он всерьёз полагает, что государство его не заметит или обойдёт стороной, если он этого захочет. У него ещё есть иллюзия, что если он чего-то не хочет или считает, что ему это «что-то» не нужно, то с его волей будут считаться. Так кажется до самого конца, и вдруг однажды, в свои 18 лет, вы понимаете, буквально слышите: «Всё, сынок, ты попал. Крепись, шансов избежать этого процесса нет». Может быть, я приведу мрачный пример, но это сродни факту, когда происходит трагедия. Звонят человеку из больницы и говорят: «Мы вынуждены сообщить, что…» То есть это свершившийся факт, который вы не можете оспорить. Никак.
И этот страх возникал по вполне обоснованным причинам. Не знаю, как сейчас чувствуют себя юноши, может быть, им совсем не страшно, а тогда, когда вы знали, что происходит в русских армиях, когда политика двигалась к войне в Чечне (что и случилось в 1994 году), это было страшно. Ведь одно дело – слышать о том, как кому-то сломали несколько рёбер и челюсть (кстати, забегая вперёд, мне её в итоге там сломали:))). Одно дело – слышать, что где-то там, пусть и неподалёку, идёт война, и другое – понимать, что скоро вы станете частью всех этих рассказов, которые сыплются из уст отслуживших товарищей. Не могут же все врать и преувеличивать одновременно… Более того, чувство страха усиливает внезапность происходящего.
Я не был морально готов к этому, а моральная подготовка – это очень важный атрибут любого процесса. Одно дело, когда вы готовитесь к событию, пусть даже и не желанному, но ваша психика кое-как, с горем пополам, но всё же готовится. Другое дело – вы живёте своей жизнью и бац – вас ставят перед фактом, чуть ли не: «завтра твоя жизнь меняется в корне, причём в худшую сторону». Или иногда по телевидению показывают дам, которые на полном серьёзе говорят, что девять месяцев не знали о своей беременности, а теперь им рожать через неделю и срочно нужно купить люльку, встать на учёт и вообще узнать, кто отец ребёнка и собирается ли он как-то участвовать в воспитании детей. Ситуация аналогичная: одно дело – знать о беременности и морально готовиться девять месяцев, другое дело: «Поздравляю, через неделю у вас будет ребёнок».
Почему так вышло? Потому что я учился в медицинском училище, и всё время у меня была отсрочка. Однако, как я уже упоминал выше, накал в отношениях между Россией и Чечнёй нарастал. Поэтому быстренько издали закон, который отменяет отсрочку от армии практически у всех студентов (исключения составляли лишь некоторые вузы). Только об этом я узнал потом. Как часто бывает, закон издали, а предупредить население забыли… или не очень старались, чтобы, так сказать, «собрать урожай с закона». Вспомнилось, как в период 2017–2018 гг. (могу путать, годом раньше или позже) издали закон о том, что каждый водитель обязан зимой иметь наклейку «Ш» (шипы), если у него шипованная резина. Издали, штрафовали, а к следующей зиме, когда все уже были осведомлены об этом законе, его отменили. Плевать на то, что вы тратили деньги на эти наклейки, плевать на то, что вы платили штраф за отсутствие этого стикера… ну, собственно, всё в привычном стиле.
Так вот, мне как обычно пришла повестка в военкомат. Я совершенно спокойно, планово пришел получить очередную отсрочку. Мне говорят: «Вот тут распишись. Ага, теперь вот тут. Угу, и ещё здесь». Я, восемнадцатилетний юноша, расписался, где было указано. Тут мне вручают очередную повестку со словами: «Ну, ты за всё расписался, молодец. Вот тебе повесточка, и через месяц, дружок, приходи служить. И не вздумай убежать – это, парень, дезертирство, карается законом. Сядешь в тюрьму. Всё понял? Вопросы есть? Вопросов нет. Свободен». Знакомая схема? Многим она известна из фильмов и из рассказов, как кому-то в милиции подсунули документ, и в итоге человек уехал далеко и надолго, хотя за пару часов до этого просто вышел в магазин за хлебом. Не знаю, как с милицией… слава Богу, что не знаю. А со мной было так. Схема рабочая, и она работает, подтверждаю:)
Я не раз слышал совет: «Когда подписываешь что-либо, всегда читай». И каждый раз, когда я это слышал, хотелось ответить: «Да ладно. Ну что же вы такие мнительные-то? У вас что, паранойя? Да не может быть, чтобы вам умышленно подсунули документ не в вашу пользу, будь то повестка или признательные показания в совершённом преступлении…» Нет, всё-таки это уже слишком. Не может быть, чтобы при этом ещё на вопрос: «А что это?» вам ответили: «Да так, формальность».
Я вас уверяю – может такое быть. Со мной было именно так, один в один. Другое дело, я мучился вопросом: что было бы, если бы я отказался подписывать? Всё равно бы заставили, не знаю – как, но заставили бы. Тем более, сейчас много видео в Интернете, где призывник нагло снимает на камеру призывную комиссию, ведёт себя нахально и позволяет себе с ними спорить по полчаса, что-то доказывая. В те времена такое было невозможно, даже близко. В те времена силовые структуры, беззаконие и вседозволенность были ещё сильнее, чем сейчас. Скорее всего, запугали бы тюрьмой, прописали пару «пугательных» ударов и с криком «Я тебе устрою, мразь!» заставили бы подписать всё, что угодно.
Да и вообще, что можно ожидать от подростка, который попадает в систему, в машину, которая уже начинает его перемалывать?! Строгие дяди и тёти с вечно недовольными рожами, на грани крика руководят – «поди туда, сделай то, подпиши это», и подросток ходит, выполняет эти указы. Потому что система страны успела навязать ему шаблон: «Старшие лучше знают, что делать, а ты, безмозглый малолетка, молчи и выполняй, что взрослые говорят. А уже тем более – люди в форме». И вы выполняете, не ожидая подвоха.
Что же я почувствовал, узнав, что именно я подписал? Буду откровенен, первое посетившее меня чувство – паника. Я, как и любой среднестатистический подросток, слышал о дедовщине, об издевательствах, о беспределе, и меня пугало именно это. Не теоретически предстоящая война в Чечне (это, конечно, тоже, но всё-таки это ещё не было фактом), а именно дедовщина. Можете себе представить масштаб проблемы российской армии того времени? Наверное, некоторые скажут: «Ты просто был тюфяком, сопляком и трусом!» Нет, напротив, в компаниях я чаще примерял роль лидера – как психологически, так и физически. Но те рассказы, которые я слышал от отслуживших людей, вгоняли в ступор.
Надо сказать, что это страх сродни детскому или животному. Когда вы не боитесь чего-то конкретного, допустим, что сломают руку, нет, это просто страх агрессивной безумной атмосферы, в которой вас будут унижать, издеваться над вами и заставлять жить по каким-то извращённым для свободного человека правилам.
Ещё раз подчеркну, что сейчас, когда у солдат есть связь с внешним миром через телефон, через Интернет, когда служат всего год, а не два, когда права солдат в какой-то степени соблюдаются, – это совершенно другая история. Я даже некоторое время смотрел на канале YouTube блогера, который выкладывал видео из армии во время службы:)) Это вообще что-то невероятное и о многом говорит (в контексте сравнения 1994 года и 2019-го). Вы попадали на закрытую территорию абсолютно бесправными. И единственная связь с внешним миром – это письма.
Но всё же с тем, что придётся служить, смирился я достаточно быстро. Может, потому что я не из так называемой «блатной» семьи, которая могла бы найти какие-то варианты. Может быть, в силу характера, а может – просто в силу человеческой адаптации. Я просто смирился и всё, но смириться – не значит успокоиться. Чем ближе время подходило к призыву, тем мощнее ощущался страх. Дикий, какой-то животный страх, как я уже упоминал. И самая паника наступила, когда этот день наступил.
Но, несмотря на всё, у меня, конечно же, были проводы. Как же без них?:) Это такая традиция – провожать призывника в армию. С моей точки зрения, эта традиция больше нужна призывнику как психологическая поддержка, нежели окружающим. Ведь никто на проводах не говорит: «Парень, сочувствую тебе, когда будут бить, закрывайся лучше, чтобы не покалечили на всю жизнь». Наоборот, говорят другое: «Молодец, станешь мужиком. У тебя всё будет хорошо. Ведь ты-то лучше, чем другие… мужикастее… мужественнее, да ты вообще самый мужик из мужиков!»
Ну и, конечно, на проводах герой вечера или суток (у кого-то они и по нескольку дней бывают) – это призывник. Часто юноши вживаются в роль героев, настоящих мужиков, которым предстоит отдать долг родине, и ведут себя сообразно иллюзорному восприятию себя, то есть вычурно, так сказать, по-мужски, уверенно, отважно, кто на что горазд, но картина примерно одинаковая. Чтобы было ещё понятнее, представьте, что на какой-нибудь день сантехника (или любой другой профессии) вы на полном серьёзе устраиваете застолье, во главе сажаете условного сантехника и весь вечер посвящаете ему.
«Ну что, за сантехников! Если бы не вы, ребята, как бы мы чинили краны! Будущее за вами, сантехники, вы настоящие мужики!» И все бы на полном серьёзе, особенно ставши пьяными, транслировали бы это весь вечер или всю ночь. Ну и как приятно было бы самому работнику, которому посвятили весь этот праздник. Вот примерно так всё выглядит и происходит.
Лично у меня проводы были не совсем стандартные. Считается, что надо организовывать их накануне: сегодня проводы, завтра в армию, должно быть именно так, классически. А у меня вышло немножко иначе. Я отправлялся служить из Вологды, а отмечал в Калужской области в городе Тарусе, потому что там я учился в школе и жил до поступления в училище. У меня там были бабушка и друзья, а в Вологде я учился в медицинском училище. Поэтому разрыв получился в семь дней. То есть я ещё пьяный (прошу прощения за подробности) поехал в Вологду и оттуда уже через 5-7 дней отправлялся в армию. Но – проводы есть проводы. Несмотря на то, что так не делается, я сделал. А как же? Почувствовать себя мужиком с большой буквы, черпнуть славы и внимания, кому же не хочется, особенно в восемнадцать лет?:)
Чтобы не возникало иллюзий, я не сильно отличался от своих сверстников, и все их пороки, шаблоны и стереотипы были присущи мне тоже. Единственное, я не был агрессивным юношей. Я сказал, что в компаниях нередко был лидером, однако не потому, что подавлял окружающих агрессией. В этом было моё отличие. Конечно, не только моё: юноши в принципе делятся на агрессивных и не агрессивных, вот я относился ко второй группе. Поэтому ко всему происходящему со мной в дальнейшем я относился несколько иначе, чем большинство. А описываю всё это по прошествии 25 лет, глядя на себя со стороны и много чего понимая, чего не понимал тогда. Точнее, я представлял это иначе: не сумасшедшим домом, не бредом и не абсурдом, а чем-то непонятным… я полагал, будто я чего-то не понимаю… всё, видимо, так и должно быть, просто я ещё маленький, чтобы это понять.
Итак, в положенный день я пришёл на место сбора. Это было 13 декабря. Почему я это отчётливо помню, потому что на следующий день, 14 декабря, я уже прибыл в часть, и с этого момента началась моя служба (в военном билете стоит соответствующая запись). Естественно, дату начала своей службы я помню до сих пор, как и её окончание. Потому что это памятные даты в жизни, они не смываются и не забываются:) Это как чрезвычайно шокирующее происшествие, которое происходит с вами. Например, к 45 годам у вас этих происшествий пруд пруди, а к 18 едва ли будет хоть одно, поэтому некоторые даты действительно помнятся всю жизнь, даже если события потеряли свою актуальность. Вы вообще первый год как школу окончили, какие там могут быть происшествия, кроме того, что вы получили тройку вместо пятерки по какому-нибудь предмету. Ну, максимум ещё можно подраться из-за девочки, до первой крови:)
Итак, 13 декабря 1993 года я прихожу в большой окружной военкомат. Там есть административные здания и некая казарма. Вот как раз в эту большую казарму всех и сгоняют (таких больших казарм я больше в жизни не видел, она вмещает тысячи людей). И вот что – именно сгоняют: не приглашают, не просят пройти, не вызывают, а сгоняют. В принципе, заходя на эту территорию, у вас начинают происходить с телом некоторые невидимые глазом трансформации, например, немного вырастают рога, вместо ладоней и стоп появляются копыта, иными словами – вы теряете человеческий облик и превращаетесь в скот. Причём не в какой-нибудь нидерландский или швейцарский скот, за которым ухаживают, кормят, моют, который осматривает ветеринар. А в привычный для страны скот – грязный и бесправный, по которому лупят кнутами, когда надо и когда не надо.
Внутри – бесконечные корпуса и много двухэтажных кроватей. Кровати не застеленные, просто железные (зачем скоту матрасы и подушки, и уж тем более – одеяло?), но лечь на них всё равно можно, если что – мешочек под голову, и поспать реально. И вот в этой казарме происходит полный бедлам: хаотичное движение людей, потому что они ещё ничьи (они только пришли с повестками, зашли на территорию, за ними закрыли дверь, и выйти уже нельзя). Само по себе такое зрелище уже удручает. Когда вы находитесь внутри необузданной толпы, это уже стресс.
Кстати, уже на этом этапе можно наблюдать локальные конфликты, потому что почти все пьяные. Почти все после проводов. И, как правило, с утра встают, похмеляются и продолжают бухать, пока идут. Большинство ребят именно так и делало. Ну и, конечно, внутренняя атмосфера играет большую роль: дома человеку говорили, что он самый-самый мужикастый мужик, а тут оказывается ещё тысяча таких же, им тоже именно так и говорили. Вот они и выясняют – кому врали, а кому говорили правду.
Но лично я так не делал, я был трезв абсолютно. И мне не хотелось ничего пить, тем более, алкоголь, тем более, низкосортный (а другого, кстати, в то время почти не было, мало кто мог позволить себе что-то дорогое и элитное). Было очень тревожно: восемнадцатилетний парень идёт непонятно куда, родных нет, точно знает, что впереди будет плохо. Сразу скажу: я не хочу показаться трусом, в итоге я там нормально адаптировался… в этой армии… был не хуже других, но всё равно восемнадцатилетнего юношу эти чувства переполняли. Более того, мне кажется, если любому взрослому человеку сейчас сказать, что ему надо идти служить, он всё равно будет испытывать страх, несмотря на свой взрослый возраст и жизненный опыт. Потому что неизвестность всегда пугает, особенно – неизвестность, окрашенная в мрачные тона.
Однако все выглядели, конечно же, бодрячком. Никто не говорил: «я боюсь», «у меня ноги дрожат», но это не значит, что этого всего не было. По мне тоже не видно было, но внутри я это чувствовал, и я подозреваю, что большинство людей чувствует то же самое, уж сильно большая неизвестность впереди и мало чего хорошего в ближайшем будущем ждёт, а дальше уже от психики зависит, как человек, болезненно или не болезненно, реагирует. Очень важное замечание: это никак не отразится на том, как он себя будет вести, это просто его переживания на сию секунду.
Итак, внутри казармы повсюду группировались кучки совершенно разных людей, естественно, восемнадцатилетних. А я был один. Ведь там ребята из одной школы, из одного двора, из одного района, в общем, они были знакомы. Все Вологодские, а я-то не Вологодский, в Вологде я просто учился, не более. Меня там никто не знает, и я никого не знаю. Такое положение вещей, к слову, ещё больше вгоняет в психологический нокдаун. И так стрессовая ситуация, а ты словно ещё глубже, чем остальные, тонешь. Однако всё это предрассудки. На самом деле, знаком ты с кем-либо, не знаком, вообще не играет какой-либо роли в дальнейшем. Это становится понятно потом, уже постфактум. Тем не менее, чуть позже я примкнул к одной группе людей: совершенно случайно, выяснилось, что мы с ними вместе едем куда-то, ну и вот как-то так получился некий коллектив. Но по сути, если кратко резюмировать, что происходит внутри, – это полный разброд, все пьют. Ведь войти и пронести алкоголь можно, а вот выйти оттуда нельзя. Ты заходишь туда – и всё.
Касательно «пронести»: я прекрасно знал, что меня будут обыскивать и что, в принципе, хорошие вещи могут отобрать. Всё равно «гражданку» ты сдаёшь, и через два года, по правилам, конечно, тебе эту одежду должны вернуть, но, понятное дело, что за два года в армии хорошие джинсы не пролежат… они пролежат от силы минут десять. Поэтому оделся я плохо: старые штаны и в общем-то всё то, что хотел выбросить. С собой взял немного еды и минимальный набор: ножницы, пилку для ногтей, зубную щётку, зубную пасту. Вы можете спросить: «А там что, не дадут всего этого? Это же вещи для гигиены!» Отвечаю: «Нет, там не дают, это вообще-то мало кого интересует, что ты делаешь со своим телом, чистишь ты там зубы, не чистишь, моешься, не моешься, это мало кого интересует… Ну, мыло хозяйственное, может, вам и дадут, но зубную щётку – нет. И уж точно не дадут пилку для ногтей».
Ещё хотелось бы сделать акцент на том, что я сказал выше о вещах: по сути это воровство. Самое настоящее. Но это было настолько наглое и настолько очевидное воровство, что призывники со своего статуса не могли ничего сделать. Опять же, не знаю, как сейчас, но тогда было именно так. Вы сдали хорошие вещи, в конце получили какие-то обноски, которые в глаза в первый раз видите. И хоть вы уже не рядовой, вы уже отслужили и, по идее, можете «покачать права», но всё равно этого делать не будете. Почему? Бессмысленно. Такой менталитет. Понимаете, что ничего хорошего из этого не выйдет. Да и не до этого вам, после двух лет службы.
Меня, конечно же, этот вопрос уже не волнует, но хотелось бы посмотреть, проследить за перемещением хороших вещей из воинской части. Куда они в итоге попадают, и как это всё сочетается с офицерской честью? Представляю себе, как какой-нибудь служащий возвращается с работы, рассказывает, каких салаг сегодня привезли в часть, какие они все раздолбаи и ничего не смыслят в мужестве и войне.
«Но ничего, – говорит прототип офицера своей жене, сидя за столом и с аппетитом ужиная, – я из них мужиков сделаю. Со мной не забалуешь! Кстати, а я же подарок сыну принёс, где он? – и достаёт из пакета (скорее всего обшарпанного и рваного и наверняка тоже у кого-то отобранного) хорошие модные джинсы какого-нибудь восемнадцатилетнего призывника. Как-то так получается. Нет? А как тогда? Куда деваются вещи, господа офицеры?:)))
Итак, примкнул я к группе ребят. «Как можно примкнуть к группе ребят?» Абсолютно бесхитростно: они выпивали, я просто сел рядом, совершенно без какого-либо намёка. Слово за слово – и вот, как-то мы сдружились. Их там было человек 10-12. Они, кстати, были не совсем пьяные, они были в нормальном контактном состоянии, причём на позитиве, что меня и зацепило. Без агрессии, без дури какой-то, просто весёлые ребята (попробовали бы вы ещё таких встретить в том помещении). Я подошёл, они сказали: «О, давай, садись!» И я, конечно же, сел. Что же делать? Я один, мне надо с кем-то сесть. Пить – не пил, честно говоря. Только формально что-то пригубил, дабы проявить уважение. Потому что я был собран, потому что не знал, что впереди, а они таким образом расслаблялись, снимали стресс. Пили, чтобы забыться и не думать о том, что ждёт впереди. Все же знали, что в ближайшие полгода (минимум) физические и психические издёвки вам обеспеченны, положены государством… А у меня как-то так не вышло, я был полностью трезв. Не знаю – почему. Не заходило и всё. Уже потом, дальше, я выпивал, но не пьянел вообще и в какой-то момент остановился, понял, что бессмысленно, просто спать хочу и всё. Слишком сильным было это переживание. И меня лично ни алкоголь не брал, и ни что-либо другое.
Между тем вокруг творилась полная вакханалия: что только ни вливали в себя люди, начиная с водки, заканчивая какими-то настойками. Помню кто-то рядом всю бутылку водки выпил всего в три приёма. Раз, два, три – и всё. Напоминаю, это восемнадцатилетние ребята. Кстати, тот самый парень, который влил в себя бутылку водки за три приёма, он же делал это не в первый раз, и он тоже пройдёт всю службу от и до. Представьте, если человеку, который ведёт такой образ жизни, дать власть, каковО будет тем, над кем он властвует? Это к тому, что этот водковливатель в своё время тоже станет дедом и будет главенствовать над молодыми. Отсюда вопрос на засыпку: легко ли придётся этим молодым? Вот отсюда и формируется дедовщина и весь тот беспредел, который был в те годы.
Общество варится в своём собственном соку, и мы видим проявление этого через любую структуру, через любую социальную подгруппу, начиная с хамства в магазине, заканчивая избиениями в армии. Надо, конечно, пояснить, это не всё общество, а локальный срез – восемнадцатилетние юноши, но это не меняет сути. Мы просто видим симптом: берём больного человека, выделяем какой-нибудь орган, например, почки, и смотрим – отёки, частое мочеиспускание и т. д. Вот и армия в те годы – это симптом, а орган – восемнадцатилетние ребята и взрослые дяди-офицеры, стоящие над ними.
Наконец объявляется номер команды и перечисляются фамилии, которые в этой команде едут. В свою очередь за этой командой приезжает некий «купец», то есть офицер из какой-то части, где нужны солдаты. Ему заранее говорят: «У тебя будет шестая или седьмая команда» или «Вот седьмая – твоя». И он спрашивает: «Седьмая где?», а седьмая отвечает: «Мы тут!» Ну и всё, встали, пошли! Такая простая и нехитрая система. Надо отдать должное, что, несмотря на весь творящийся бедлам, всё-таки структурность процесса каким-то образом до всех удавалось доносить. Честно, даже не могу вспомнить, как это происходило, но более-менее все понимали, что надо делать, когда доходило до дела.
Затем нас повели оформлять документы, это всё уже происходило быстро. Что интересно, до сих пор не понимаю, почему так вышло: в команде было написано Икша, но привезли почему-то в Истру, это относительно недалеко от Москвы. Может быть, какая-та секретность. Но, анализируя всё происходящее, я больше склоняюсь к тому, что это просто ошибка. И всем было плевать. Ну привезли не туда, да и чёрт с ним. Проще оставить, чем искать того, кто перепутал, того, кто не заметил ошибку, снова выпрашивать бензин, гонять автобус. Это, знаете ли, по сей день такой подход главенствует: назначили не то лекарство или не ту деталь выдали на складе, не тот орган удалили – и хрен с ним! Столько записей сделали, столько отписок, столько людей в этом учувствовали, пусть так остаётся. Авось человек не заметит или попросту проглотит. А начнёт возмущаться, так отправим его в суд: где снова не те бумажки подпишут, не того осудят, не так зарегистрируют и всё прочее. И в таком духе до бесконечности. Поэтому если что-то не то написали, что-то не то удалили или не того расстреляли, проще сказать «хрен с ним» обеим сторонам.
Тем не менее, меня порадовало, что я буду служить близко к столице. Хотя за всю службу дома я побывал всего два раза (в Москве жили мои родители). Что парадоксально: ближе к дому служить хуже. Лучше служить подальше, потому что домой не так тянет. В ином случае понимаешь, что ты рядом, всё вокруг знакомое, а уйти всё равно не можешь. Хотя, может быть, это лично мои ощущения, у кого-то иначе. Кому-то ощущение близости к дому, напротив, может придавать уверенности.
Далее мы пошли на вокзал, в 20:10, по-моему, отходил поезд на Москву. Сели в плацкарт и поехали. Приехали в Москву, сделали пересадку и поехали дальше.
В поезде нам попался спокойный майор, я потом узнал его лучше, поскольку он был из моей части. И там уже мы с ним не раз пересекались. Спокойный он дядька был всегда. Даже разрешил выпивать в дороге, но негласно. Сказал нам: «Вы тут не бузите. Я пошёл спать. С утра, когда проснусь, хочу, чтоб все были на месте. И морды друг другу не бить! Завтра у нас серьёзный день. Ну и сегодня тоже ведите себя правильно», – и ушёл, а мы продолжили пить. Правда, как я сказал ранее, меня не брало, поэтому я почти не пил.
Никаких конфликтов во время пути не случилось. Как-то с этим, можно сказать, повезло. Потому что впереди и так неизвестность. Тут надо сплачиваться, а не драться. И мы пытались сплотиться. Это было естественное желание. Все старались поднять командный дух: «Ничё, пацаны, мы вместе будем держаться, всё будет нормально». Как выяснилось, чем больше группа, тем лучше. Потому что если всю эту группу оставить служить в одной части, то это уже сила, всё-таки 15 человек. И группа из 6 человек на эту силу уже не попрёт. А значит, один на один (группа на группу) с теми, у кого 6 человек, конфликтов быть не может, если вас больше, понимаете? Простая арифметика. Это к слову о каких-то там внегласных понятиях (пусть и армейских, а не тюремных). Нет никаких понятий, есть 1+1 или 3+3, вот и все «законы», вот и все «понятия». Кого больше, тот и правит бал. Лишь в редких исключениях, когда меньшинство физически сильнее большинства. Тогда – да, тогда незначительный разрыв в количестве человек не играет роли. Но, опять же – незначительный. Потому что даже если три физически крепких парня могут силой «держать в узде» пятерых, то восьмерых уже всё равно никак. И работает эта арифметика на все 99%. Будь то дед, дембель или «да я два года сапоги топтал, а ты, салага, всего три месяца тут», это всё полная туфта. Исключительно вопрос силы решает, кто в каком статусе, кто моет сортиры, а кто спит. Единственное преимущество у старослужащих в том, что они больше адаптированы и уже как свои. Плюс у них могут быть личные взаимоотношения с офицерами, которые, конечно, могут влиять на происходящее внутри. Они как боги с Олимпа: если вас численное преимущество, то единственное, что может помешать, – это один офицер, спустившийся на землю. Вот против него даже сотня человек бессильна:)) Но, если таковой поддержки нет, то никакие понятия о том, кто больше служил и кому скоро демобилизоваться, не работают.
Но всё же, ради объективности должен рассказать, что частично я стал свидетелем исключения. Дело в том, что в части я застал одного старослужащего, который был исключением из правил. Это действительно было так: не слухи, не миф и не кто-то где-то сказал. О нём говорила одинакова вся часть, все, кто застал его приход и служил вместе с ним. Он демобилизовался через несколько месяцев после того, как я только начал служить. Так что я его видел, стоял с ним рядом, он был живым человеком, а не сказочным персонажем:) Дело с ним обстояло так: когда он пришёл, как и всех, его стали прессовать (с унижениями и избиениями, как положено), однако он был очень силён физически, и, кроме того, было ясно, что он занимался единоборствами. В итоге он реально дал отпор… вообще всем, кто приходил к нему «указать его место». Произошёл очень интересный феномен: система просто отторгла его, дабы ей не ломаться. То есть его никто не трогал, потому что это было реально опасно. Он, этот парень, тоже никого не трогал. Он был сам по себе. Ходил где хочет и когда хочет (я имею в виду в рамках устава, конечно же). Ложился спать вовремя и вставал вовремя. В общем, он жил сам по себе от и до. Исключительно по уставным правилам. Но больше я подобного за всю службу не видел и от других ничего подобного не слышал. Это действительно было исключением из правил.
Таким образом, маленькие, но сплочённые группы из конфликта исключаются. Во всяком случае с равными себе по статусу. Это важный момент, потому что ты же едешь в очень конфликтную среду. Ты понимаешь, что тебя могут ударить в любой момент, куда угодно и кто угодно. И ты не знаешь, кто это будет и когда. Ты едешь, в общем-то, бороться и, очевидно, понимаешь, что тебя ждёт. Об этом тебе уже сто раз рассказывали, как это всё происходит, у кого как было, кто что сказал и кто как ответил. А также – кто какой табуреткой получил по башке, из какого материала табуретки бьют больнее и какие части тела лучше закрывать. Ну, а призывник, естественно, интересуется этим во всех подробностях. Он едет, в каком-то смысле, выживать.
Не знаю, как все остальные, но лично я подходил серьёзно к делу на каждом из этапов, где можно отобраться вправо или влево: по сути «вправо-влево» – это команда «на первый –второй рассчитайся». Очень важно, где ты в этот момент стоишь, и ещё важнее –место, где ты стоишь, оно случайное или ты специально его выбрал… И вот чётные – налево, нечётные – направо, одни поехали в Истру, другие поехали в Икшу. Понимаете? Это момент выбора. И в этот момент надо принять правильное решение.
Например, у меня был момент, когда я принял правильное решение и поехал не в Арзамас-16, а в Истру. Там был мой однофамилиц, и возникла путаница. Я этой путаницей и воспользовался… сел в Истру. Потому что мне Истра ближе к дому (я думал Икша, но это тоже Московская область) и потому что Арзамас-16 (я знал) – это ядерный объект, радиация, в общем, не очень хорошее место, и туда ехать, естественно, не очень хотелось. Я подошёл к этому рационально. Наверняка многие ребята, которые в тот момент бухали, не подходили к этому так серьёзно. Однако даже в хаосе можно пытаться цепляться хоть за какую-то структуру, пытаться хоть как-то скрасить себе будущее.
Не знаю, где был мой однофамилец, вероятно, валялся где-то пьяный и ему было всё равно, куда ехать. Вот это и плохо для него, потому что он поехал служить в радиационную зону, а я в другое место. Казалось бы, мелочи, но эти мелочи тоже часть той службы, которые влияют на ваш дальнейший комфорт, в том числе в последующие два года: так или не так кому-то ответил, понравился или не понравился офицеру, пригодился или не пригодился на каком-то этапе и т. д.
Так вот, доехали мы до Истры, там сели – то ли на автобус, то ли нас встречала машина, я уже не помню, это всё было с раннего утра, и мне всё время хотелось спать. Был мороз, и я плохо соображал. Всё это было в каком-то тумане, не из-за алкоголя, из-за паники и страха.
Наконец приехали в часть, и тут адреналин просто закипел. Его уровень ощущался чуть ли не в ушах! Внутри меня всё хлюпало гейзерами! Когда ты заходишь на территорию части, этот момент я помню до сих пор, это незабываемо.
Мы вышли из автобуса, нас построили, объявили: «Вот ворота нашей части!», я увидел эти ворота и понял, что ближайшие два года буду находиться за ними. Это было очень тревожное чувство. Затем нас куда-то повели. Первое, на что я обратил внимание, это агрессивные лица окружающих меня солдат, их развязанное поведение и небрежность в одежде.
«Вот оно! – подумал я, – вот это уродство, этот беспредел и вся вакханалия, творящаяся в армиях. Это не миф, не сказки, не нагнетание жути, это реальность!» И если где-то глубоко-глубоко, далеко-далеко теплилась надежда, что лично мне повезёт или всё будет не так уж страшно, то при виде этих рож я понял: нет, я не особенный, всё, что рассказывали на гражданке, – это правда. Этот момент, можно сказать, стал одной большой точкой, подписью или печатью, как хотите:) «Всё, тебе капец, парень» – вот так выглядит эта печать, и огромная рука родины жёстко шлёпнула штампом прямо по вам.
Потом выяснилось, что именно так дед и должен носить одежу и именно так он должен выглядеть: распущенный ремень, расстёгнутый воротник, шапка на затылке (почему-то). В дальнейшем я понял, что это имеет своё обоснование, хоть и примитивное: это просто понт. Все эти понты всегда выдавали дедов, потому что каждый, кто им стал, пытался это показать всем. Всячески себя приподнять над призывниками. Это одна из ветвей человеческого абсурда, который присущ только обездушенным и неинтеллектуальным людям (если, конечно, это не превращается просто в игру по правилам, чтобы не заклевали. Но, я вас уверяю, 95% моих сослуживцев на полном серьёзе всё это принимали и с удовольствием всё это делали). Ну и действительно: чем старше срок службы, тем более весом человек в статусе, и тем сложнее с ним бороться. Потому что всё завязано исключительно на конфликтном решении вопроса. Договорённость, безусловно, существует, люди могут просто договариваться, но все эти пакты достаточно шаткие и легко могут нарушиться в любую секунду, поэтому зачастую вопрос решался просто мордобоем и никак по-другому. Причём борьба шла за конкретные вещи, а не как в детстве во дворе – конфликт ради конфликта. Допустим, за то, кто будет мыть полы и кто не будет мыть полы: вот хочешь мыть полы – мой, не хочешь мыть полы – дай вот этому в лоб, и он будет их драить. И такая борьба там достаточно плотная, буквально на каждом сантиметре. И без прелюдий. Привычное для подростков и юношей начало конфликта обычно выглядит как-то так:
– Чё смотришь?
– А ты чё смотришь?
– А чё ты такой борзЫй?
– А ты чё такой борзЫй?..
Как правило, у подростков это целый процесс, сродни спектаклю с несколькими актами: поговорить, помериться крутизной знакомых, рассказать, что он сейчас сделает с соперником, и наконец последний акт (до которого часто дело не доходит) – непосредственно сама драка. В армии же на это просто нет времени, и к тому же это обессмысливается. То есть среда становится максимально примитивной. Примерно это выглядит так: подходит один к другому, даёт веник.
– Там подмести надо, на, мети.
– Я не буду мести, тебе дали задание ты и мети.
Дальше удар от первого и варианты: ответ от второго, драка и все вытекающие последствия. В конце либо первый метёт, либо второй. Либо первый пойдёт искать по той же схеме кого-то другого, кто выполнит за него его обязанности. Всё! Никаких долгих и уж тем более аргументированных фраз. Про такие понятия, как «аргументы», «факты», «причинно-следственные связи», вообще надо забыть. Там это не работает ни на грош.
А следующий за этим абсурд – то, что описанный инцидент между первым и вторым не является причиной конфликта, неприязни или ещё какой-то конфронтации. Знаете, как, например, бывает в гражданской жизни: сосед вам грубо что-то ответил, и в дальнейшем вы с ним не здороваетесь или здороваетесь, но показательно с неприязнью. Между вами возникает нечто вроде «холодной войны». В моей части такого не было: сегодня вам могли дать в лицо, а завтра как ни в чём ни бывало тот же человек рассказывал вам смешной анекдот, а вы ему… а вечером снова он или вы ему бьёте в лицо, а послезавтра снова вместе что-то делаете и говорите о чём-нибудь на нейтральной волне:)) Это изврат. Самый настоящий изврат. Такое положение дел, прежде всего, искажает эмоциональную конгруэнтность у человека: смех во время плача и плач во время смеха, что-то вроде того. Но система заставляет вас относиться к обидчику так, словно он не ногами вас побил вчера, а просто случайно наступил на ногу и не извинился лишь потому, что не заметил.
Теряя эмоциональную ориентацию, ваша психика мгновенно пытается приспособиться, и вы резко начинаете видеть происходящее вокруг иначе. Допускаете, что причинить кому-то боль – это, в принципе, не так уже и плохо. Посмеяться над тем, что кого-то макнули головой в туалет? А почему бы и нет, это же смешно, смотрите – человека скрутили и его голова в толчке! Ха-ха-ха. Понимаете, о чём идёт речь? Сама по себе среда, которую создали, начинает уничтожать в людях всё человеческое. И если что-то вроде того (даже значительно хуже) может произойти в местах не столь отдалённых, то можно с натяжкой, но всё же попытаться поспорить, сказать: «Не, ну туда же люди просто так не попадают. Человек совершил преступление, пусть теперь в такой среде и живёт, он заслужил, это в том числе его наказание». Ок, допустим. Но в армию-то кто приходит, преступники? Нет, восемнадцатилетние юноши – добрые и злые, честные и лживые, умные и неумные, разные, одним словом. С ними-то так зачем? Для чего создаётся среда, которая или сводит с ума (и такое было при мне), или просто ломает психику, когда белое начинает казаться чёрным, а чёрное белым.
А уж представить себе, что чувствует юноша, который только неделю назад жил в мире этики и культуры, во всяком случае, на гражданке хотя бы создавалась иллюзия, что все уважающие себя люди должны соблюдать определённые правила коммуникации… что чувствует этот юноша, и представить сложно…
Возвращаясь к прибытию. После некоторых вводных данных нас повели в роту. Рота – это помещение, состоящее, как правило, из двух отсеков. Также это помещение можно назвать казармой. Завели нас в казарму. У нас все казармы были одинаковые и состояли из двух отсеков. Первый отсек – спальная зона. Там стояли двухэтажные кровати, очень плотненько, ведь сто двадцать человек помещалось (это считалась казарма среднего размера). И вторая половина этого здания – комната отдыха и туалет... очень большой туалет. Он большой потому, что в казарме живёт сто двадцать человек.
В общем, кто никогда не видел казармы, может недооценить её размер. Представьте себе: сто двадцать человек должны где-то жить, ходить, есть, смотреть телевизор, курить. Это как муравейник. Пространства вроде как достаточно, но всё же тесновато. Например, потому что курят всегда всей толпой: на пять минут перекур разрешили, значит, все заходят в курилку, и сто двадцать человек сразу закуривает, причём не у всех есть сигареты, но выходят все, кто курит. Кто-то стреляет, кто-то у кого-то «добивает», типа «Дай добью». В армии табак очень ценен, для тех, кто курит, – уровне с едой. «Добивать» бычки с пола молодым не зазорно, хотя, казалось бы…
Ну, это к слову о законах, понятиях и правилах: когда становится неудобно соблюдать понятия, куда-то этот весь романтизм сразу улетучивается. Как только у большинства появляется больше возможностей, чем у меньшинства, тут же они опять выдумывают всякие там пацанские понятия. Например, почему дедам зазорно «добивать» бычки с пола, а молодым нет? Как думаете? Подразумевается, что деды – это такие уже потрёпанные службой, закалённые мужики, которые нюхнули пороху – и у них есть стержень, честь, достоинство и всё такое прочее. А молодые – это хлюпики, оторванные от мамкиных объятий. Фиг там: просто деды отнимают силовым путём еду и деньги у молодых, в том числе отбирают сигареты, поэтому у них с ними дефицита нет. Вот и всё. Равно как традиция, когда дембеля отдают масло молодым в последний месяц службы. Типа дембеля такие прожжённые, отдают салагам свою порцию? Посмотрел бы я, как они отдавали бы масло, если б не отнимали посылки у молодых и не отжирали бы себе животы за последний год службы именно за счёт этого преступного(!) деяния.
Так вот, завели в казарму, обыскали. Всё вкусное, да и вообще еду, просто отобрали. Там никому ничего не оставляют, отняли всё, до последней крошки. Я с собой ничего не брал, был наслышан об этом и, как уже сказал, старался подходить ко всему рационально.
Были отдельные люди, которые везли с собой что-то очень ценное. Кто-то денег много вёз, кто-то ещё чего-то. Деньги и ценности сдавали офицерам под расписку, и после дембеля им, якобы, все эти вещи должны были вернуть. Если, например, у тебя золотые часы, ты мог сказать: «У меня есть золотые часы и они очень дорогие». И поэтому офицер брал их под расписку. То есть процедура вроде как была, но возвращались дорогие вещи или нет, я не знаю. Касательно просто хороших вещей я уже упоминал – у вас их просто воруют. Конечно, никто не говорит: «Я твои джинсы заберу себе». Конечно, нет. Но ты их просто не получишь через два года и всё. Спросишь: «А я сдавал джинсы два года назад, новые, только несколько раз надевал. Верните их». Получишь ответ: «Джинсы? Хм, посмотрим… – с важным лицом служащий начнёт копаться в бумагах, – нет никаких джинсов. Точно сдавал?» «Точно!» «Не, нет джинсов. Слушай, солдат, ну на кой тебе эти джинсы? Ты же демобилизуешься, радуйся. Чё мы сейчас в бумажках копаться будем, кто что сдавал, кто что не сдавал… иди давай уже, мамка вон, небось, уже пирогов напекла… давай-давай, не задерживай очередь. Так, следующий!» И всё, вот и весь разговор. Не своровали же, правильно? Просто потерялись.
В общем, раздеваешься ты до трусов, до гола по сути. Всё то, что ты с себя снял, этого больше нет. Дальше тебе выдают всё казенное: форму, кальсоны, никаких тебе трусов, они только у офицеров. Уже потом у некоторых солдат они появляются, так сказать, вне устава, но, конечно, только у дедов. Трусы считались офицерской штучкой, по крайней мере, у нас в части так было. Лично у меня трусы, конечно, были потом, но в начале, когда ты только приехал, у тебя там ни связей, ни знакомых, не обжился ты ещё, тебя просто раздели и переодели. Форма выдаётся одна, на весь срок службы. Удивительно, да? Не знаю, как в других, но у меня в части была одна. Нет, конечно, в каптёрке какая-нибудь дежурная форма есть, которую можно надеть, пока твоя сушишься. Но она такая затрёпанная, что в ней ходить невозможно. Она или краской измазана, или ещё чем-то, в общем – приличные солдаты в ней не ходят. Считалось, что в ней ходят только неудачники. Вот вам ещё одно идиотское понятие.
Дальше. Выдали форму, выдали портянки (никаких носков, та же история, что и с трусами), сапоги выдали и всех отправили учиться мотать портянки, потому что это очень важный момент. Человек, который никогда не мотал портянки, а таких большинство, как правило, не умеет этого делать и не понимает смысла всего этого действа, какие там туры и что куда там наматывается. Так вот, портянки, они не то чтобы против мозолей, просто сапоги очень грубые, и ты их почти не меряешь. Хорошо, если в размер попал, а если нет твоего размера, тебе дают или больший, или меньший. И ведь это сразу приезжает сто двадцать человек (у нас был такой призыв)! И так же форма – она может быть в размер, а может быть и не в размер. Это всё так нелепо выглядит: все одеты как бродяги, смешно просто. У всех одна и та же форма, но ни на ком она не сидит, только на некоторых людях, если повезёт.
Потом ты идёшь подшивать эту форму. Тебе же надо погончики себе пришить, пришить на воротник белый материал (так положено по уставу). И это не для красоты, а для чистоты. Потому что подворотничок на затылке белый, и если он становится грязным (а он за один день обязательно становится грязным), ты его должен отшить, постирать, посушить, а второй пришить –, это очень важный атрибут. Каждый вечер ты пришиваешь себе подворотничок. А потом, как только он загрязняется, старший офицер, или солдат, или дед скажет: «Поменяйте подворотничок, товарищ солдат!», только в более грубой форме, конечно, с использованием идиоматических выражений. Скажет: «Поменяйте подворотничок, товарищ солдат, это очень нехорошо, я вас накажу».
Кстати, про сапоги. Это отдельный атрибут. Сапоги тебе выдаются случайным образом, и повезло, если не плохие. Мне не повезло – плохие. Ну, в размер попадали – и слава богу. И я был рад тому, что они всего на немного были больше моего размера. Я очень боялся мозолей (тоже был наслышан об этой солдатской участи), но не натёр, один раз маленькая мозоль у меня появилась на мизинце и быстро зажила, и я даже закосить не смог из-за неё. Потому что я научился правильно мотать портянки и очень быстро. Я тренировался, когда уже все перестали, а мне было страшно, что ли, что я сотру ноги, – и что я тогда буду делать? Я тренировался и научился, не сразу же, конечно, но я всё равно больше этому уделял внимания, чем многие.
Есть ещё такой термин, наверняка многие слышали, как «дембельские сапоги». Это особый пункт суровой армейской жизни, когда ты берёшь голенище сапога и определённым образом его сгибаешь. То есть оно как пружинка на ноге получается. Это можно сделать более-менее красиво и изящно. Есть целая технология с утюгом, с каким-то нагреванием гуталином, выглаживанием этого сапога, и некоторые на этом заморачиваются, как и на всю остальную такого плана атрибутику. Например, можно шапку ушить. Шапка мочится, потом натягивается на трёхлитровую банку, и в таком виде трёхлитровой банки она сохнет. Потом она получается идеальной, потому что солдатские шапки не идеальные, они сшиты очень плохо.
Это всё делается с абсолютно серьёзным лицом. То есть это не прикол, это не стёб, это люди делают, дабы подчеркнуть свой авторитет. Увидев такого солдата сейчас, я бы начал смеяться, и мне стало бы нелепо находиться с ним рядом. Но в то время в моей части это всё было очень важным.
Надеюсь, касательно обмундирования солдат, которые призваны защищать родину, вы всё поняли. Вот так ценит армия бедующих мужчин, которые должны с криком «ура» уничтожать врага. И, конечно, все условия армия для этого предоставляет.
Итак, дальше три месяца идет курс молодого бойца: вы должны учиться стрелять, маршировать, учить устав, бегать, прыгать, подтягиваться, отжиматься – это общая физическая подготовка. Каждый день в определённое время все раздеваются по пояс и начинают выполнять нормативы. Солдатам выставляются оценки, пишут минусы и плюсы, одним словом – оценивают. Что ни говори, а это, пожалуй, действительно хорошая вещь – когда ты тренируешься, это полезно для физической формы. А вот маршировать, запевать песни и прочая подобная бредятина – это, конечно, пустая трата времени и сил. Может быть, в этом и есть какой-то смысл, но он такой глубокий, что простому рядовому его не понять. Особенно если предположить, что начнутся боевые действия и командир во время обстрела и бомбёжки прикажет идти всем строем, при этом будет ещё и кричать… сквозь разрывы снарядов, а то не слышно же будет: «Тянем носок, выше, выше! Вот так!» Нелепо выглядит, правда? Нет, я понимаю, есть определённая эстетика в маршах, только, может быть, для этого создать отдельную группу солдат, которые будут заниматься внешней красотой?! Нечто вроде солдатских танцевальных коллективов – слава богу, русский солдатский пляс не является обязательной программой. Почему? В чём разница?
Ну да ладно. Руководит этим всем процессом, как правило, старший сержант. Это самый первый ваш начальник, и он из «старых» солдат. У нас он был по сути дедом, точнее – не дедом, а черпаком, то есть полтора года уже отслужил, и его назначили к нам.
Для тех, кто совсем не в курсе, поясню функцию нашего черпака: он отдавал команды строиться, отдавал команды идти на ужин, на завтрак, на работу. На работу нас тоже, кстати, водили: трубы разгружать, почистить что-нибудь, снег убрать – всегда есть что делать, свободного времени просто не существует. То есть наш черпак был прямо-таки командиром для нас всех, чьи приказы не обсуждаются. А если вы всё же хотите обсудить какой-нибудь приказ, то можете прийти в специально отведённое время в специально отведённое место, например, в каптёрку или туалет, после отбоя:))) Вам достаточно сказать, что вы не согласны, и вас сами пригласят обсудить этот вопрос:)
Всё это продолжалось три месяца. Я так подозреваю, что наша часть была более-менее цивилизованной, уж полного беспредела, с точки зрения дедовщины, допустить не хотели. Это очень важный момент! Представьте, молодые – как мясо молодого бычка для дедов или как корм для акул, кровавые куски рыбы, плавающие в море, и они изолированы, и к ним нет доступа. Нельзя, и всё. Офицеры всегда рядом, именно для того, чтобы не было доступа. И плюс, твой сержант, как правило, был из той роты, в которую ты потом пойдёшь служить. У нас было четыре роты, четыре сержанта, соответственно, в нашей казарме было с каждой роты по сержанту, и у каждого сержанта был свой взвод, то есть и мы должны были попасть в какую-то конкретную роту, закреплённую за этим сержантом. Всё чётко, система работает автоматически. Тебя как фишку берут на призывном пункте и – вжик-вжик. Бац, и вот тебя занесло таким вот полуслучайным образом в эту самую роту. А ты, абсолютно дезориентированный, запуганный и безвольный, просто тупо следуешь всем указаниям без каких-либо комментариев.
Несмотря на более-менее хороший контроль со стороны офицеров, с дедовщиной в первые три месяца сталкиваться всё же приходилось. Во-первых, сержанты сами деды, поэтому они достаточно быстро объяснили, что такое дедовщина на личном примере. Как это выглядит? Скажем так, сначала вообще не бьют… это правда, сначала не бьют вообще, потому что просто физически нет доступа, поэтому ты испытываешь только психологическое давление. Ты как в клетке, за решёткой которой ходят тигры и рычат, но достать тебя не могут. Но вы друг друга видите, и вы понимаете, что скоро двери отроются:). Деды, проходящие мимо, всегда говорят вам что-то агрессивное или кричат из окон вроде: «Вешайтесь, самцы!» Вот это я, кстати, очень хорошо помню, когда только зашли на территорию части и проходили мимо роты, оттуда торчала небритая рожа одного из самых мерзких дедов (я потом понял, кто это, он действительно был очень жестокий человек), и он нам сказал: «Вешайтесь, самцы» низким, страшным, мерзким голосом, после которого очевидно: если ты попадёшь к нему, то быть тебе битым, очень сильно и очень долго, и неоднократно.
Кстати, немного прервусь, отвлекусь на столовую. В первый же день ты посещаешь столовую, всех ведут строем, сажают, опять же это всё в окружении дедов, но изолированно. Лично я в первый день не ел. Там давались миска и ложка. Многие ещё имели такой пафос – иметь свою ложку, это действительно неплохо, потому что посуда у нас мылась формально. Она почти всегда была жирная или с каким-то налётом.
Какое там было меню? Допустим, завтрак – это может быть какая-нибудь каша, типа с мясом, а на деле не с мясом, с салом (с условным мясом, с костями и так далее). Это не нормальная домашняя каша, рисовая, например, или гречка с мясом и подливкой… нет, это, к примеру, дешёвый рис в масле… и булка. Хлеба много давали, но все старались взять кусок побольше, потому что есть хотелось очень сильно, но это не в первый день, а потом. Потом уже был голод серьёзный, потому что когда только приехал, голода ещё нет, и, если я видел неприглядную пищу, то съедал только хлеб и масло. Кстати, масло тоже не всегда доставалось, потому что деды забирали себе по два куска.
Каждый раз я вспоминаю эту уродскую систему, и мне всякий раз удивительно: ну уже поместили в извращённую среду, уже попрессовали, поунижали, побили, и всё это неоднократно, а хронически… ну уж еду-то хотя бы не отбирайте, как так можно? Вообще ничего человеческого не оставалось…
В дальнейшем мне попадалась каша с червяками (не пугайтесь, с мучными), ничего – достал их и съел всю порцию. Бывало, капуста была гнилая – и это заходило. Однажды даже из погреба, где хранилась капуста, вытаскивали вилами крыс, которую эту капусту там и жрали. Все ок, на следующий день никакой брезгливости, только дайте что-нибудь съесть:) Это так, к слову о том, как кормили тех, кто, по идее, должен был защищать нашу родину.
Итак, вернёмся. Три месяца молодые солдаты варятся в собственном соку. Что интересно, казалось бы, 120 человек, наверняка должны быть какие-то социальные расслоения, драки, разборки. Но этого не было, у меня, во всяком случае. Так, мелкие конфликты, без серьёзных последствий. Повторюсь, в первые три месяца дедовщина как бы запрещена, и сержанты – деды, которые у нас были, – за этим следят. Они пресекают любые попытки как-то выделиться или отфилонить от работы. Дедовщина на чём основана? Я буду работать, а ты не будешь. Ну, значит, чтобы мне не работать, я должен как-то настучать тебе по тыкве, чтоб ты за меня работал, принцип простой. Я ничего не делаю, а ты делаешь что-то за меня, и так далее, и все остальные привилегии отсюда же вытекают. Лучшее место у телевизора, два масла вместо одного, удобная кровать и так далее… вместо полного нуля комфорта у того, у кого ты его отобрал. Поэтому дедовщины внутри не было. Вся дедовщина начиналась, когда ты попадал в роту. Хотя иногда ночью пьяные деды всё же забредали к нам в казарму, и сержанты нас, по сути, защищали. Они не давали остальным дедам вламываться и беспределить по полной. Но, тем не менее, отдельные личности, типа того человека, который кричал из окна, не подчинялись никому, они находились в свободном полёте. Вот они забредали к нам иногда, и даже сержанты боялись их останавливать. Дальше они били кого-нибудь из молодых, правда, не так страшно, как казалось, но били.
Вы только вдумайтесь в то, что я написал выше. Как это вообще возможно – на территории части пьяные военнослужащие идут бить других, таких же военнослужащих? И в этом никакого смысла нет, кроме устрашения. Но все эти поступки совершенно точно не тактические продуманные приёмы. Страх – это следствие этих действий, а не действия делаются, дабы вызвать страх. Говоря проще: люди, наделённые властью, издеваются над другими людьми, которые не могут дать отпор. Вот и всё. И это армия. Это солдаты (которым, к слову, может быть, придётся когда-нибудь воевать и прикрывать друг друга). Это вот все: «Не служил – не мужик», «За ВДВ!», «Армия – школа жизни!» и всё такое прочее. Вот эта среда, вот эти люди, вот их истинное поведение. Не все, конечно, безусловно, есть исключения, но это преимущественное большинство.
Я помню своё первое такое знакомство с дедами. Лежу, сплю, слышу: «Самцы, подъём!» – грубый окрик. Например, я не могу так орать:) Представьте, это крик на всю казарму, дикий такой, полузвериный грубый мужской голос орёт «Самцы, подъём!» с агрессией. Ты понимаешь, что с этого подъёма ничего хорошего не будет, сейчас что-то случится. Что-то тебе будут объяснять, может, политику партии другими словами, и сейчас кого-то точно будут колошматить, возможно, тебя, а может быть – всех.
Естественно, встаёшь. Там ведь было как? Звучит «Рота, подъём!» или «Самцы, подъём!» Самцы – это так называемые молодые, где-то их слонами называли, где-то ещё как-то, но в любом случае некое такое унизительное слово, по сравнению со всеми остальными градациями в этой иерархии армейской жизни. А градация идёт по сроку службы. И, конечно, самые маленькие сроки – самые противные по названиям, самые уничижительные. Надо признать, что не было оскорбительно. Удивительно, что не называют ещё хуже, типа – блохи, вши, навозники:)) Но не думайте, что и это какая-то система или продуманная традиция, типа есть какой-то предел, который нельзя превышать, дабы не обидеть человека. Ещё раз повторюсь: никакой здравой системы в армии не было. Была только сила. Поэтому не называли оскорблением лишь потому, что никто не додумался до этого. Человек, избивающий другого человека для удовольствия, думать не может априори. Поэтому «самцы», а не «экскременты»:)
Итак, я услышал крик, нас построили, я вижу – в начале нашего ряда (а нас там было, повторюсь, сто двадцать человек, то есть это по шестьдесят человек в ряду) стоит дед и «пробивает душу». «Пробить душу» – значит с места или с двух-трёх шагов (это как больше тебе нравится) ногой или рукой ударить в центр груди, в место между сосками, по грудине. Это очень болезненное место: кость, а сверху кожа, никакого мяса, никакой защиты. Это даже не удар в руку, это просто удар в кость, как по голени. И вот надо пробивать душку дедам, ну это типа такая шутка-тренировка, за это не посадят – ну подумаешь, «душу пробили», это же не удар по лицу, просто очень болезненно. И в принципе, если тебя всё время туда бьют, то через месяц это место болит невероятно. Все терпят, но тебя всё равно туда бьют, а ты ничего не можешь сделать. Подошли, «пробили душу» разочек и ушли. Это вообще не считается! Это делают не в виде наказания, не за проступок, не потому, что вы чего-то там не успели сделать или сделали плохо, это просто безосновательная, почти ежедневная рядовая процедура, ожидающая вас в любое время в любом месте. По сути, если вы спросите: «За что?» – на вас посмотрят как на дурака. «В смысле – за что? Я же тебе только «душу пробил». Ты о чём?» – ответят, конечно, не так культурно, но смысл будет такой.
И снова задумайтесь: человека бьют. Бьют! Как это может быть «так, ничего страшного»? Это удар кулаком по телу (я уже молчу о том, что можно таким образом вызвать аритмию, тахикардию, в общем, навредить сердцу, если оно не очень здоровое), но офицеры – это же тоже солдаты, только по званию выше, поэтому никакой реакции у них на это не было. Это, можно сказать, даже поощрялось, только молчаливо, внегласно. Что-то вроде «бейте, только не убейте». В данном случае – «бейте, только видимых синяков, особенно на лице, не оставляйте». Кстати, иногда в эти три месяца, бывало, заходили сильно пьяные деды и били уже как придётся, но это было редко. Врать не буду, мне почти не доставалось. Хотя другим ребятам нормально попадало. Просто в лотерее выигрывал не я:)
Часто задают вопрос: «Почему с этим нельзя бороться, вас же сто двадцать человек?» Это весьма простой и математический расчёт: там же одновременно служит 3–4 призыва, то есть: мы – новенькие (120 человек +…); те, кто за полгода до нас пришли (120 человек +…); те, кто пришли за год (120 человек +…), и те, кто за полтора (120 человек +…), и ещё за два года до нас не уволились (дембеля). И там каждый призыв (суммарно три призыва) больше, чем один! Даже если новый призыв очень большой (допустим, пусть придёт 200–250 человек сразу), они всё равно в меньшинстве. Плюс все раздроблены, ошарашены, не способны бороться с этой машиной. Вы не можете бороться против системы, хотя отдельные люди (я видел) пёрли против. И отдельные физически и морально сильные люди эту систему немного надламывали. Но всё же они не переламывали систему, они, становясь её частью, ставили себя выше всех, вот и всё. То есть он самый сильный, и он молодец, и он теперь беспределит, а не группа людей, которые на год старше него пришла. Он просто ускоряет свои полномочия. Свой иерархический взлёт. Поэтому бороться бесполезно: пока вы освоитесь, поймёте, что к чему, пока сплотитесь, там уже и бороться на надо, вы уже поднялись в иерархии по сроку службы. Вам и так уже положено больше привилегий, у вас есть уже другие молодые, которых вам позволено запрягать. И самое главное, появляется какая-никакая, но стабильность и сто процентная лесенка вверх, каждые полгода, поэтому уже и не хочется ничего менять.
Очень интересно, что происходит на утро, после таких заходов дедов. В армии есть определённая мораль и этика в поведении солдата. Она проста: нельзя стучать, нельзя стирать кому бы то ни было. Всё остальное делать можно и нужно, но нельзя стучать и нельзя стирать, в принципе, вообще прислуживать нельзя. Поэтому лучше, когда тебе это предлагается, отказаться и за это получить – это типа по-мужски. Ты всегда стоишь перед выбором: то ли получить, то ли подшить. Объясню, почему: потом это получается выгодней. Ты раз получил, два получил, три получил, пять получил, но воротник ты не подшил всё равно. А всё время бить – это же тоже больно, потому что ты бьёшь открытой рукой. Ногой – это уже слишком! (Ногами тоже там бьют, но не по таким мелочам.) Так вот, рукой тебя куда-то ударят – раз, два, три, а потом становится проще найти другого… По лицу, у нас, по крайней мере, старались умышленно не бить, но и без этого человеку несложно причинить серьёзную боль и урон. Поэтому удары по голове необязательны. Конечно, это эффектно, но можно и по голени бить, и это, между прочим, очень больно.
Бывали случаи, например, приходили деды, избивали спьяну, и человек всё-таки сообщал на утро: «Меня сержант вчера ночью избил». Такие случаи несут кое-какие последствия. Молодому не будет ничего… в начале. Но все до конца его службы будут знать, что он стукач, а это значит, что с ним общаются только такие же стукачи, как он сам (а они, конечно же, будут или уже есть – в зависимости от того, кто первый стуканул). А из всей толпы стукачи появляются всегда, это клеймо, справедливо и несправедливо, навешивается на некоторых людей, и их практически добровольно исключают из круга общения. Хочу сказать, что почти всегда это несправедливо, как мне кажется, потому что для меня всегда нужны основания: если ты обвиняешь кого-то, то ты докажи, хотя бы поймай за руку, ну хоть что-то дай в качестве аргументов. В армии всё было на уровне слухов, причём таких слухов, в которые не всегда можно верить. Это происходило именно так, на людей просто вешали ярлыки. Кто-то подумал, заподозрил, чуть ли не приснилось кому-то. И если этот «кто-то» – значащий человек в данном коллективе (например, он очень сильный и поэтому его боятся, или просто дед, который чем-то там рулит), этого достаточно, чтобы человека заклеймили. Часто люди (и служившие, и не служившие) считают, что если человека назвали стукачом, то он точно виновен. Типа – дедовщина дедовщиной, издевательства издевательствами, а настоящие пацаны (солдаты, мужики, как угодно называйте) не ошибутся. Почему?
Да потому что тут дело глубже, чем кого-то к чему-то принудить через избиение. Тут же дело пацанской чести касается, поэтому в этом деле все равны. В этом деле всегда подходят к вопросу серьёзно и кропотливо. Тем более, старослужащие, уж они-то «жопой ежей давили», «с ножом на танк в атаку шли», хлебнули жизни и уже не мало в ней понимают. Неужто они ошибиться могут? Не, точно не могут. Расстрою вас, друзья. Резюмирую: им достаточно тыкнуть пальцем – и всё.
Так вот, стукачу всегда будет потом плохо. Его могут и побить, хотя бить будут бояться, потому что он же может опять стукнуть, поэтому его будут всячески угнетать, но не руками и ногами. Однако не исключено, что как-нибудь по пьяни ему всё же могут очень сильно «вломить», и он может очень сильно пострадать. Это действительно может быть, и иногда такое происходило. В таких случаях наносятся серьёзные увечья, вплоть до переломов челюстей, рёбер, отбивания разных органов, все по-серьёзному. Такое может случиться в безумии, а этот коллектив вообще сам по себе на грани безумия находится. Он в агрессии, особенно если вбросить водки – она впитается как в губку, и начнётся беспредел. Представьте себе улей, который выпустили на свободу.
Что касается старослужащего, которого уличат в избиении, его скорее всего посадят на «губу». «Губа» – это тюрьма. У нас была своя «губа», есть ещё гарнизонная. Хорошо, когда в части есть своя, потому что она всё-таки, так сказать, карманная. Там свои солдаты тебя охраняют, еду носят, в общем, более-менее нормально, хотя это и каменный мешок. У нас было несколько камер, я там бывал, кстати, мне объявляли несколько суток «губы» несколько раз.
Это отдельно стоящее здание за колючей проволокой, которое охраняется. Как тюрьма: со стеной, с решётками. Внутри было три камеры. Ещё несколько подсобных помещений для караула. Хорошо, что тот солдат, который охраняет, он свой, знакомый. Он служит с тобой, поэтому где-то покурить тебе даст, где-то ещё чего-то, а на гарнизонной иначе. Гарнизонную «губу» охраняют какие-то боевые товарищи, очень резкие и очень несговорчивые… не то слово, какие несговорчивые. Там могут бить, там могут бить очень сильно, там шутки в сторону, там безумие. Лично я не был, но служил с теми, кто был. Они подробно рассказывали.
Мне, кстати, дали «губу» за игру в карты. Ночью нужно спать и свет должен быть выключен. В общем, я нарушил много всего, и мне объявили двое или трое суток, но мой командир меня отмазал, я был полезен ему на свободе. Более полезен, чем на «губе». Ну и вообще для части в принципе. Представьте, я был единственный медик в части, ко мне каждый день на приём приходило 20–25 человек, это очень много. Я был нужен, сажать единственного медика глупо. Всё-таки иногда там какой-то рационализм прослеживался, но крайне редко и лишь тогда, когда это касалось самого начальника. Если бы я не нужен был лично своему командиру, то, несмотря на мою нужность для всей части, он бы не вступился.
Второй вариант для старослужащего, которого уличили в избиении: помимо «губы», может быть дисбат. Это уже очень серьёзно! Дисбат – это уже тюрьма, только военная. Туда уже за уголовные преступления отправляют. У условного деда, которого посадили на «губу», теперь есть альтернатива: если командир части или кто-то из родственников даст этому делу ход, по сути, это дедовщина: синяк есть, побои сняты – всё, уже три года получил. Если он попадёт в дисбат, то там будет ужас, потому что там, по крайней мере у нас, пару ребят попадало, и они писали оттуда письма: все перемещения либо ползком, либо бегом, никто никогда не ходит, никто никогда не сидит, ты либо двигаешься, либо спишь. Тут тоже возникает много вопросов, почему так? Может быть, так стоит поступать, например, с осуждёнными за умышленное убийство, которые сидят по 15–20 лет в зонах? Я понимаю, что дедовщина – это плохо и наносит урон здоровью, но какой смысл в перемещениях ползком или бегом, кроме как издевательства? Ну и бог с ним. Это какая-то другая история. Давайте вернёмся в процесс адаптации.
Следующий этап происходит спустя три месяца – перевод в роты. Это выглядит следующим образом. Во-первых, сначала проходят присягу. Присяга – это вещь формальная, все строем вышли, хором прочитали, к родителям на пару часов отпустили, концерт по этому поводу послушали, и всё – завтра в роты. К слову, присяга – это клятва родине. Насколько я понимаю, клясться в верности кому-либо нужно добровольно, по желанию. Однако все это делают вне зависимости от того, хотят они этого или нет. Попробуйте только сказать, что вы не хотите, ещё не решили, сомневаетесь или вам нужно время подумать. Попробуйте, попробуйте…:)))
Рота – это уже отдельная ниша, в которой все старослужащие (от года и выше). и к ним переводят молодых, конечно, в меньшинстве. Именно в ротах и начинается настоящая дедовщина! Попадая в роту, вы понимаете, что там свои определённые правила, свои взаимоотношения, во главе роты всегда стоит некий человек или группа людей, и в каждой роте есть своя иерархия. Они схожи везде, но процентный состав разный, к примеру, в одной роте «шишку» так называемую держит один человек (в первой роте у нас был Афоня), и почему-то все решили, что он всех побьёт. Было не очевидно, для меня, по крайне мере, но все почему-то так решили. Он повёл себя крайне нагло, и все это приняли. Хотя потом он у меня в санчасти лежал, я с ним общался, ничего такого страшного я в нём не видел… во всяком случае – чтобы он был каким-то жутко ужасным и страшным человеком или хотя бы очень сильным.
Во второй роте была группа ребят из Краснодара, человек 10-12, а это уже коллектив, и они рано или поздно вместе с нашим призывом взяли эту «шишку» (уже в своё время, разумеется) и управляли всем этим делом. В каждой роте было всё как-то по-своему. В третьей роте у нас был Медведь (с моего же призыва), он был страшен и ужасен, самый жестокий человек, и он, пожалуй, во всей части держал самую главную «шишку», он был фельдмаршал этого дела, потому что ему перечить не мог никто:)) Человек-машина для убийства. Я с ним тесно общался, он у меня лежал в санчасти, болезненный был. Это были очень неприятные моменты моей службы, когда он у меня лежал в санчасти, эпохально, можно сказать. Тем не менее, мы были с одного призыва, поэтому иерархического конфликта не было. Я близко пообщался с ним и понял, что это – исчадье ада. Ужасный был человек, крайне ужасный, но жутко физически сильный. Он с одного удара мог разбить человеку лицо в трёх местах: парню одному головой разбил бровь, нос сломал и ещё губу порвал. Я просто не видел, как он это сделал, но это сделал совершенно точно он, и человек, которому это сделали, тоже подтверждал, что всё так и было. Кстати, могу даже поведать историю конфликта, чтобы было понятно, за что вам могли так исковеркать лицо.
Усаживались солдаты смотреть телевизор. Подходит Медведь к одному из них и говорит:
– Встань, я тут сяду.
А тот отказался. Они же одного призыва, вроде как равны. И отвечает:
– Медведь, мы с тобой одного призыва, почему я тебе уступать должен?
И получает головой в лицо и все те последствия, о которых я рассказал. Вот и всё. Посмотрел телевизор:)) Тут страшны не только полученные увечья, тут страшно, что подобный конфликт являлся рядовым и мог возникнуть в любую секунду с кем угодно. Поэтому жизнь в армии была как на пороховой бочке. Вне зависимости от статуса в любой момент могло что-то случится.
Однажды у меня в санчасти, когда Медведь лежал с каким-то недугом, мне пришлось с ним выпивать. Отказаться я не мог. И вот в какой-то момент, в абсолютно дружеской атмосфере, хорошо напившись, он вдруг смотрит на меня и совершенно серьёзно произносит.
– Ну чё, может, подерёмся?
– Медведь, да зачем? – я спросил совершенно автоматически, не придумав ничего другого.
– Да и вправду, зачем? Давай лучше выпьем, – ответил он, и мы продолжили пить. Вот этот случай я помню до сих пор, он был очень страшным:)))
Как вы поняли, в каждой роте своя система ценностей, своя иерархия, и основана она либо на страхе перед человеком, либо на силе группы людей. Никаких вам правил, понятий, уважений и прочей романтики.
Так вот, новый рубеж – рота. Все размещаются, деды прессуют, но пока психологически. Я попал в пожарную роту, у меня нестандартная ситуация сложилась: меня отправили в пожарную команду, а это по сути мини-часть. Здание из двух этажей, на первом три бокса для машин, ряд подсобных помещений, туалет, небольшой тренажёрный зал (самодельный) – и это всё, что было на первом этаже. На втором этаже – жилое помещение на 14-15 кроватей и несколько комнат. Меня и ещё четверых человек туда заслали. Находилось это здание в лесу, в полутора километрах от части. Там нас ожидало шесть дедов.
Надо отметить, что эта рота не была внезапностью. Перед тем как туда отправить, нас уже приводили в это место, и незадолго до распределения было понятно, кто и куда пойдёт. Нас начинали приводить туда, чтобы привыкали. Приводили, чтобы подраили роту. Пришли, помыли, ушли. Потом что-то давали носить куда-то, в общем, выполняли мы там тяжёлую работу и потихоньку осваивались. Снова хочу отметить, что не у всех так бывает, конечно же. Бывает, что всё происходит неожиданно. Нас офицеры, слава богу, плавно ко всему этому готовили, и всё равно боялись, что дедовщина будет сильная… что покалечат кого-нибудь.
Очевидно, что офицерам это было не нужно. Это же скандал, шум и так далее, с одной стороны, а с другой стороны – они вроде как поощряли всё это дело. В общем, они просто старались сдерживать агрессию. Все прекрасно видели, что происходит в ротах и частях, но старались сдерживать, чтобы не допустить перебора (перебор в их понимании – когда уже всё лицо опухшее от побоев, или, допустим, много рёбер сломано, или внутреннее кровотечение открылось, то есть случаи, когда силами части человека не вылечить, вот это по их меркам – перебор. А порванная губа, сечки на лице, сотрясение мозга 2-й степени, синяки по всему телу – это не перебор, это нормально, мужики всё-таки).
Допустим, Медведя того же самого, когда он уже совсем планку перегнул (то есть начал уродовать людей по-настоящему), посадили на «губу» на 2-3 месяца, он отсидел. Вышел оттуда другим и заявил: «Всё, я так делать больше не буду, ну его на хрен». Но это не значит, что он перестал быть агрессором! Он всё равно терроризировал всех вокруг. Просто он реже стал бить людей, перестал оставлять очевидные внешние изъяны на телах. Солдаты просто отжимались с утра до вечера, точнее – с ночи до утра. В общем, он принял другие формы издевательства, но по сути всё равно оставался ужасным, психологически давил и подавлял всех. Вокруг него вообще тяжело было находится. Представьте себе человека, который каждую секунду всем доказывает, что он сильнее: он же не может всех бить, но он всем говорит гадости, он ведёт себя одиозно, нагло, подчёркнуто пренебрежительно ко всем вокруг, и он это делает в течение двух лет, каждый день, с утра до ночи, у вас на глазах… вот такой был человек. Конечно, там есть и игра, безусловно. Элементы игры присутствуют, но в принципе это был вот такой сгусток мрази.
Однако такие сгустки очень выгодны офицерам. На «губу», конечно посадили, чтобы не отвечать, – слава богу, какие-то законы ещё действовали. Думаю, если бы офицеры не несли ответственности за разрыв какого-нибудь органа у кого-нибудь (например, селезёнки или выбитого глаза), то у каждого второго это бы случалось. Суть в том, что и действия вышестоящих командиров обусловлены исключительно прикрытием собственного зада, а не какими-то человеческими, адекватными мотивами. Поэтому такой вот Медведь или его прототип автоматически получает больше льгот от офицерского состава, потому что ему (офицерскому составу) меньше нужно наводить порядок. И так все в страхе ходят по струнке. Это я снова пытаюсь подчеркнуть изврат этой системы, который был присущ армии в годы моей службы. Очень далеко всё это от офицерской чести, солдатской дисциплины, каких-то глубоких осмыслений, солдатского братства и т. п.
Возвращаюсь к роте. В плане дедовщины тут новый рубеж, называется он «в гостях у деда». «В гостях у деда» – это значит, что первые три дня ты только работаешь, а потом, на четвёртый день, ночью всех поднимают и начинают бить. Но это не значит, что совсем не трогают в первые три дня. Могут «душу пробить», я уже говорил об этом – это вообще норма, не считается за какое-то издевательство или физическое воздействие. Ещё что-то, типа, пендаля дать, но и это не считается. Это всё типа несерьёзно, так, баловство, а вот не баловство начинается как раз на четвёртый день. Как раз во всех ротах одновременно. Во всех ротах одновременно происходит одно и то же. Всех поднимают и начинают бить и объяснять политику партии.
«Ты понял, кто ты? Ты здесь сейчас будешь это, это и это. Всё, халява кончилась!» – это всем объясняется, и этого рубежа ты тоже боишься. Я, по крайней мере, боялся, может быть, кто-то к этому относился иначе, но у меня внутреннее напряжение было. И ещё не покидала мысль, что надо вести себя в этот момент достойно. Получить всё равно получишь, а значит, надо получить достойно, потому что по-другому никак. Другой возможности нет, если вы, конечно, сейчас, сию же секунду, готовы уложить 60 человек… для начала, это дело другое (в самом начале я упоминал одно исключение из правил, но этот случай и остаётся исключительным). Потому что, если этого будет недостаточно, придёт ещё 180 с остальных рот, и вы всё равно получите:) По сути, получит каждый.
Я иногда слышу от людей: «Да вот я там… никогда никто меня пальцем не мог тронуть, да я там железо зубами перегрызал». Это всё, конечно, может быть, и сказать «нет, такого нет» – нельзя, наверное, у кого-то было так. Я даже видел такого одного, но по нему было видно, что он так может, что он большой, сильный, мощный, агрессивный, опасный человек, да, его даже не рискнули регулярно бить. Только один раз, слишком много людей пострадало от этого, и больше к нему уже не приближались, потому что каждый раз 60 человек не пойдёт бить одного, но шестидесяти всё равно хватило. Другое дело – то, что к нему действительно никто уже не подходил, потому что было опасно, первые, кто к нему приблизились, пострадали больше всех. Кстати, Медведя как раз особо и не прессовали, вы уже поняли – почему:)
Нас подняли на четвёртый день, побили, и мы легли спать, тут всё довольно банально. Кстати, есть ещё важный момент. Пробуют обламывать, предлагают портянки постирать, подшить воротничок, ещё что-нибудь унизительное предлагают сделать, в общем, начинают проверять людей на «вшивость». Если он пошёл стирать твои портянки – всё, это клеймо, типа как стукач, и это другая категория людей. Более-менее им будет житься только тогда, когда они станут старослужащими. И то, во-первых, их призыв к ним всегда будет относиться плохо, во-вторых, они станут посредниками между нижним слоем и верхним, потому что это именно их будут оправлять гонять молодых. Почти всегда. Считалось, что настоящий дед не будет ничего делать. Он может гонять какого-нибудь «самца» из своего призыва, но не более, по крайней мере, у нас так было, не знаю, как в других частях.
Из нас пятерых, кстати, двое обломались. Сначала один, а через некоторое время ещё один. И тут уже наши отношения с ними стали складываться иначе. Мы их начали сторониться, естественно, и мы их стали тоже угнетать. Вы уже становитесь частью системы и, если не хотите быть сожранным, вынуждены принимать правила.
Например, лично я (и не только я, а все этого по сути хотели, это вообще нормальное желание там – заставить кого-то работать вместо себя), в общем, я свою работу начал им подкидывать. Они, конечно, сначала возмущались. Тогда я сделал то же самое, что сделали деды. То есть ударил. Дело в том, что ты в этот момент понимаешь – вы уже не равны, они уже упали ниже, и это уже в той среде нормально. Равного себе ты можешь проверить, если хочешь, а может, и он тебя ещё захочет проверить. Вопрос тут, кто сильнее. Понятно же, что нет такого человека, который был бы самым сильным в мире, всё равно найдётся кто-то другой, который подойдёт и наваляет. И там то же самое, поэтому эти двое стали очевидно слабее, потеряли свой статус, и их тупо начали угнетать. Это такой коллектив, это такое общество. В итоге полгода они выполняли за нас работу. При этом мы жили в одном коллективе и были вроде как равны в иерархии (я имею в виду, что мы одного призыва). Это всё очень странно. И тогда было странным, и сейчас, это ненормально.
Всё происходящее крайне несправедливо. Хотя бы потому, что болевой порог у всех разный. Это не имеет отношения к мужественности или внутреннему миру человека. Вы же слышали не раз: «Настоящий мужик не прогнётся, получит, но прислуживать кому-то не станет. А ежели, получив ногами и руками, соглашается выполнить не свои обязанности, то грош цена такому мужику. Да он и не мужик вовсе! Тряпка! Таких только и надо что запрягать!» Удобная позиция, особенно когда бьют не тех, кто это говорит.
Дело в том, что обламываются не только те, кто, по мнению «настоящих пацанов», не мужики, а те, кто напугался и растерялся больше, чем остальные. Те, у кого болевой порог выше, чем у других. Те, кто боится, что ему отобьют органы и сделают калекой. Те, кто уже имеет проблемы со здоровьем (несмотря на то, что призывная комиссия берёт служить исключительно людей с богатырским здоровьем). Можно перечислить множество причин, почему тот или иной человек мог бы «обломаться». И тезис – «раз обломался, значит, тряпка» – весьма и весьма сомнительный. И вообще, хотелось бы понять для начала чёткое и ясное определение этого термина – «тряпка» и задать кучу вопросов. Но это я про здравое общество, а не про больное.
К слову про облом: один из моих сослуживцев, с которым мы общались более-менее хорошо во время первых трёх месяцев, тоже упал в иерархии после избиений. Что-то там за кого-то начал делать. Он был абсолютно адекватный, здравый, интересный парень. Образованный, разумный, с хорошим чувством юмора. Но боль терпеть не мог. Вот и всё. Можно ли сказать, что он «не мужик»? Конечно, нет! Я уверен, что после армии он сделал для общества и для своих близких куда больше, чем тот же Медведь, держащий в страхе всю часть.
Возвращаюсь к старослужащим и иерархии. Был такой случай. Однажды я имел неосторожность в сердцах, от того, что сильно устал и был раздражён, резко ответить одному деду. Мы же там в роте все взаимодействуем. Одному деду сказали: «Бери молодых и иди трубы разгружай». Естественно, этот дед был, так сказать, самым неуважаемым из всех остальных дедов, которого гоняли, пока мы не пришли. И он, получив власть, что-то нам там нудел, пока мы работали. В общем, я ему сказал: «Иди отсюда и не мешай нам» – только в грубой форме. В итоге я проснулся от того, что меня бьют. Били по очереди, их было шесть человек. Только один человек из них этого не делал. Это как раз был дед, который меня к себе приблизил. Вот так мне ввалили от души.
Потом меня немножко ущемили в правах: меньше смотреть телевизор, больше работы начали давать, немножко «притопили», чтобы не высовывался. На какое-то время это прокатило, я ощутил эти санкции на себе. А потом, когда они ушли, это всё само собой закончилось. Это к примеру о том, как поддерживается система.
Через полгода – ещё один рубеж, когда «молодые» уже не «молодые», ты уже шнурок, а это значит, тебя распускают. Есть определённый ритуал, как распускают шнурки: пробивают по попе бляхой, какое-то количество раз. Я уже не помню, от чего зависит количество раз, но от чего-то зависит. По-моему, там каждый дед должен ударить 5 или 10 раз. В зависимости от того, сколько дедов в роте, понятно, сколько раз ты получишь по мягкому месту бляхой. Но это разовая процедура, она облегчает жизнь, поэтому многие на неё идут с удовольствием. Вроде как смешно, но смешно от идиотизма, а не от шуточного ритуала. Знаете, когда вы идёте получать бляхой по заднице с радостью, это очень мрачно. Это какая ж у вас жизнь, что вы не придаёте этому значения. Идиотский ритуал, прямо скажем. Но многие сейчас это вспоминают с некой гордостью, мол: «Это же солдатский юмор», а дальше опять речи о том, что ты не мужик, раз не понимаешь прикола, и т. д. Да, я не понимаю прикола. Не понимаю прикола, когда применяют насилие для шутки.
После этого ритуала ты уже можешь расстёгивать воротничок, самую тугую пуговицу на шее. Можешь подшиваться по-другому, делать уголок, но не чёрными нитками, как дед, а белыми. Чёрными же видно будет (чёрными на белом), а это уже рисунок, и это понт, а понт пока ещё не положен. Можешь ещё уголок один уже сделать, чуть-чуть ремень расслабить, чуть-чуть шапку сдвинуть, то есть кое-что ты уже можешь. И всё это приносит комфорт. К тому же теперь уже ты начинаешь гонять молодых. Теперь ты их можешь даже побить, только пока ещё с разрешения дедов, но уже можешь. И, по идее, если структура без отклонения, то ты их (молодых) уже и гоняешь. Ну и, конечно, в этот период ты уже всеми руками за те правила и порядки, которые якобы существуют. Ты уже начинаешь чувствовать себя орлом, молодцом таким, который кое-что уже нюхнул, и вся эта зараза полностью тебя одолевает, пропитывает насквозь.
Кстати, когда привезли молодых, меня буквально через три дня перевели в санчасть. Поэтому в роте я уже никого не «гонял», только в санчасти и частично на всей территории. По большому счёту, я стал жить сам по себе, в плане что не ночевал в роте и был на особом счету, в связи с тем, что мне не было замены. Это везение чистой воды: я же рассказывал, что меня забрали из медицинского училища, и кое-что я уже умел и знал. Тот медик, который там был, демобилизовался. Взяли другого (старше по призыву), но сразу поймали пьяным и убрали обратно в роту. Остался во всей части только я.
Ещё интересный момент. У нас в части как раз произошёл переворот в иерархии – с нашим призывом. Деды ушли, и над нами остались только те, кто отслужил год и полтора года, но нас оказалось больше, и мы уже были более-менее организованы. Это не сразу случилось, но случилось. Это только подтверждает правило: все эти перевороты временные. После того как переворот случился, выстроилась новая структура, и все под это подстроились моментально, просто все стали жить как бы наравне, кроме нового призыва, конечно. И снова – нет никаких правил, есть одно правило – у кого кулак больше.
Следующий этап – моя служба в санчасти. Там было значительно легче. Сам страх от пребывания в армии у меня уже давно закончился. Вообще страх закончился после попадания в роту, после получения первых «люлей». Потому что там стало понятно, что, как бы то ни было, бить тебя толком не умеют, поэтому если нормально закрываться, то жизненно важные органы закрыть реально. Ну и плюс вести себя более-менее, не высовываясь. Совсем на конфликт не лезть не надо и как-то пытаться вести себя более-менее достойно. Ну и так потихонечку начало получаться. Потом деды – это же тоже люди, с ними какие-то взаимоотношения складываются. Ну хорошими или плохими их нельзя называть, это что-то особенное: там нет такого понятия, как дружба. Если ты будешь говорить «я с кем-то дружу», то над тобой будут, наверное, смеяться. Там было примитивное общение, рефлекторное, по сути.
Кстати, несмотря на то, что я тоже «прижимал» солдат и, конечно, гонял молодых, хоть бы потому, что в этой системе ты должен это делать, если не хочешь, чтобы гоняли тебя. Тем не менее, я редко прибегал к физическому воздействию. Самое яркое, что мне запомнилось, это случай, когда я бил действительно в злобе, можно сказать – в ярости. Потому что в этой среде надо подтверждать свой статус, то есть периодически ты должен кого-то побить и должен делать это как-то уверенно. Так, чтобы ни у кого из людей, которые действительно могут быть для тебя опасными, не возникало сомнений, что ты опасен. Это такой статус. Не будешь ты связываться с человеком, с которым вчера кого-то там отметелил. Как ни парадоксально, но это некая оборонительная модель. Однако тот, о ком я рассказываю, меня действительно разозлил: он у нас был очень безвольный, скажем так, человек, со всех сторон угнетённый, кроме, наверное, сексуальной стороны. Но и на этот счёт ходили какие-то мерзкие слухи, но пересказывать я их не хочу. Вот, его я побил. Он уж совсем затупил, вывел меня из себя, хотя я не был агрессором, как уже сказал. Но я всё делал в меру.
Я уже говорил, что совсем необязательно калечить или что-то ломать, чтобы показать свою силу и продемонстрировать кнут вместо пряника. Поэтому человек, который применяет физическое насилие, потому что вынужден, человек, у которого работает здравый смысл, не будет никогда никого калечить. Я обходился несколькими несильными ударами и больше причинял атаку психологическую. Тем более сам был «самцом», прекрасно понимал, что они все и так в полном ауте, психологическом нокдауне. По сути достаточно имитации ударов для устрашения и поддержания статуса в глазах сослуживцев. «Молодой» будет считать, что он просто хорошо закрывался, поэтому не получилось его сильно побить. А сослуживцам достаточно факта «он ему вломил». А тяги к издевательствам или причинении вреда ради вреда у меня, слава богу, никогда не было.
И ведь снова изврат. Одни подавляют других для удовольствия, другие (коих крайнее меньшинство) – подавляют ради статуса, хотя не хотят этого делать.
Один раз у нас лежал молодой человек, «самец», так скажем, которого деды из его роты (которые у меня тоже в санчасти лежали) решили проверить на вшивость и поручили это сделать именно мне. Ну, как поручили? Попросили меня, причём таким образом: они до этого по очереди проверяли – один одного проверил, другой второго проверил, и вот, вроде как моя очередь. «Ну давайте, что уж там, – чтобы не нарушать очередности, – ну хорошо, пойду я». Я этого солдата до этого предупредил, не просто потому, что я его буду бить, а потому, что, когда он попал ко мне в санчасть, он действительно чем-то болел, там мозолища какие-то у него страшные появились. Я его лечил, и он мне понравился, хороший был парень. Я ему сказал: «Ты знаешь, если тебя будут проверять, ты никогда не соглашайся, терпи. Будут бить, но ты терпи, ты же нормальный мужик, вытерпишь и всё, раз, два, три, это кончится. Застираешь – будешь стирать всю дорогу и всем, понял?» Он и так был достаточно мужественным, может, я ему это зря говорил, но сказал. И вот как раз его мне пришлось бить, какая ирония судьбы. Ну ничего, побил я его. Бил я не сильно, больше делал вид, кончено, он делала вид, что больно, в итоге я его до колошматил до состояния, в котором можно было прикидываться, можно было имитировать лёгкую потерю сознания или, по крайней мере, имитировать нокдаун, и он его сымитировал, и всё. И после этого посадили его за стол, стакан налили и так далее.
Тем не менее, не думайте, что серьёзный урон в то время – это было что-то редкое и уникальное. Служа в сан части, я видел все наносимые ребятам повреждения и понимаю масштаб. В неделю стабильно попадали один-два человека со сломанной челюстью. Как я говорил, это подсудное дело, и если ему дать ход, то три года стабильно обеспечено. Другое дело, что там всегда всё заминается. Я напоминаю, что стукачей не любят, поэтому нормальный солдат никогда не будет закладывать того, кто ему сломал руку, ногу, челюсть… всё равно скажет «я упал», это прежде всего из соображений собственной безопасности, потому что челюсть ты уже себе не склеишь, но если ты станешь стукачом, тебе дальше хуже будет, то есть куда бы ты не поехал, везде будут знать, что ты – стукач, там везде всё как-то докладывают. А касательно «плюса к карме» – ваше молчание ничего не даёт. Это только в романтизированном виде (в том числе в кино) солдат возвращается, и вот потому, что он не заложил деда, его сажают за стол, дают какие-то послабления и отныне он «один из нас». Ничего подобного. Служит так же, как и раньше, «люлей» получает так же, в том же объёме и в том же качестве. Во всех этих понятиях нет здравой системы «кнута и пряника». Заложил – стукач, не заложил – «ну и чё, медаль что ли тебе за это дать? Пошёл отсюда, пока не отхватил!» И этот ваш «подвиг» на фиг никому не нужен. Всё держится исключительно на собственной выгоде обеих сторон, никакой чести, каких-то внутренних правил и тому подобного.
В том числе челюсть ломали и мне:) Шваброй. Я тогда был уже не «молодой». Повздорил с одним дедом. Мы были одни в коридоре. Он стал на меня прыгать, а я физически его сильнее был. Но, как я сказал, статус свой ронять никто не хочет. Поэтому после нескольких неудачных попыток меня свалить, получив жёсткий отпор, он стал думать, что делать. Я решил, что конфликт закончен, и всё точки над i расставлены. Не тут-то было: слышу сзади звук бега, думаю: «Опять кидается, мало, что ли?», – поворачиваюсь и получаю шваброй прямо в челюсть, да так, что она аж ломается:)) Вот так, на пустом месте, в любой момент, в любом помещении армии 1994 года вам могли сломать челюсть.
Его я, конечно, тоже не заложил, я же не был стукачом и вполне принял все те абсурдные понятия и законы, которые там царили. Челюсть зажила через несколько месяцев, и я продолжил служить в санчасти.
Заканчивая тему травм, видел я там и контузии глаз, и множественные переломы лица до неузнаваемости. Там было всё сломанное, перебитое, пересинённое… разрыв селезёнки, было дело (сильный удар в живот железным предметом). Повторюсь, это всё было совершенно привычным делом. Не разрыв внутренних органов, конечно, это мне встречалось лишь несколько раз. Но переломы и всё, что я описал выше, – множественные еженедельные пациенты. Вы только вдумайтесь: контузия глаза! Этот солдат после демобилизации с вероятностью 90% будет иметь проблемы со зрением, до конца своей жизни. Вот так вот, сходил паренёк в армию послужить, учился родину защищать, причём не добровольно – государство его заставило это сделать.
Это лишь постфактум, спустя несколько лет, опять же можно распальцовывать: «Да подумаешь, ну получил, да все получают! Чё ныть то, не мужик, что ли? Вот меня, например, неоднократно били. Ну я же мужик, перетерпел, ничего со мной не случилось». Хочется ответить: «Ну-ну. Посмотрим, как твои органы поведут себя лет в пятьдесят-шестьдесят». Заблуждение в том, что если вас сегодня ударили в сердце и на следующий день вы не умерли, то все ок. Никаких проблем нет. А если бить в область сердца часто на протяжении года-двух (в зависимости у кого какой статус будет), если при этом где-то попадать по почкам, где-то по глазам, где-то по печени и т. п.? Вроде как всё бесследно. А когда в пятьдесят лет вдруг начинаются проблемы, так это от старости, «чё ты вспоминаешь события 30-летней давности, за уши притягиваешь?» К сожалению, это не так, друзья. Орган, как и любая деталь автомобиля, имеет свой износ. И есть разница между автомобилем, за которым всё время следят, и автомобилем, который всячески перегружают. В первые годы они выглядят идентично. Но затем один продолжает ездить, а второй начинает сыпаться. Ровно то же, как вы поняли, происходит и с организмом. Поэтому двухлетняя служба в армии в 1994 году – это такой санаторий для подрыва здоровья и организма. Не знаю, как это связано с защитой родины.
Возвращаюсь к дальнейшей службе. Чем дальше, тем, конечно, становилось легче, особенно мне: я жил в санчасти, фактически был сам себе хозяином, подчинялся только доктору, ночевал один, там же. Старослужащие меня почти не трогали, потому что медики всегда в цене. Они же все ко мне попадали, я их лечил: мог укол сделать больно, а мог нет. Мог дать поваляться пару дней, передохнуть, а мог и не дать (врач меня такими полномочиями наделил). Поэтому лично у меня с переводом в санчасть жизнь более-менее наладилась. Но это не значит, что я не взаимодействовал со всеми и не участвовал в творящемся бреде. Там целый слой, который тоже можно обсуждать: ты же там долго живёшь, взаимодействуешь во всём этом сложном коллективе, приспосабливаешься, начинаешь находить себе преференции. К примеру, после портянок у меня уже были носки… да, я «замутил» себе носки, как бы нелепо и смешно это ни звучало. «Замутил» себе новую форму, «замутил» себе то, «замутил себе» сё. Обжился, другими словами. Ты в этой системе уже знаешь, где ходы, где выходы, где дырка в заборе, всё знаешь. Ты уже опытный, такой прожжённый становишься потихонечку.
Я хочу обратить внимание на то, что человек, из нормальной жизни попадая в такие затруднённые условия, с давлением и прессом, всё равно адаптируется. Что было на входе? Ужас и страх. А буквально через несколько месяцев – уже нормальная, почти полная адаптация, даже к еде, потому что сначала я, прошу прощения, у меня была диарея, дней 10, и почти у всех такое было (сроки только меняются, у кого раньше, у кого хуже, видимо, зависит от того, как кто питался дома: кто похуже, наверное, и быстрее привык). И всё, ты адаптирован полностью, ты теперь уже всё ешь, спишь как положено, ходишь как положено, ты уже в системе. В принципе начинаешь понимать, что и так жить можно, вот что интересно.
И, конечно, чем ты выше по статусу, тем больше ты исполняешь все эти нелепые традиции, типа дембельских сапог, о которых я уже рассказывал. Потому что это необходимый атрибут, всё равно что мобильный телефон. Он же у вас должен быть хорошим, если вы, например, директор. Вы же не будете ходить с каким-нибудь стареньким разбитым телефончиком. Если вы директор, то вы должны хороший телефон на стол положить, соответствовать статусу, надевать уже галстук, костюм. Это всё статусные вещи, и вы должен это делать для поддержания имиджа.
В последний год я уже просто валял дурака. Все дни были однообразные и тянулись очень долго. Я даже очень сильно поправился. Когда я вернулся, я весил под сто килограммов. Когда уходил, было около семидесяти. Быт я свой наладил очень хорошо. У меня было всё, что возможно было получить. Потому что я оказался очень полезен для всех не только как медик, но также лечил жён и детей офицеров (они же тоже в санчасть все ходят), я делал мануальный массаж офицерам, делал даже за деньги некоторым (офицеры подкидывали мне платных клиентов), у меня даже были там девушки. Поэтому, по солдатским меркам, я служил более чем припеваючи. Но, конечно же, ждал дембеля. И чем ближе он становился, тем более странные я замечал ощущения. Казалось бы, демобилизоваться – это же здорово. Но, как ни странно, я всё равно испытывал волнение: очень долгое ожидание – очень важный момент, особенно когда служба начинает катиться под закат.
Я хочу отметить, что бывает боевая служба, это другое дело: вот, например, мои же ровесники в Чечне служили. Я про это не могу судить вообще никак. Я в мирном варианте отслужил и не знаю, что такое служить по-настоящему, потому что по-настоящему – это когда стреляют, когда есть опасность для жизни, когда есть какие-то серьёзные маневры, иными словами – реальная армия, действующая, а здесь – это всё игрушки, по сути… такие грубые, жёсткие, но игрушки. Это всё как бы имитация армии. У нас там была база, на которой складировали ракеты, и боевых офицеров не было, они сами оружие видели так же, как и мы, только на стрельбищах. Может, кто-то там и был из боевых офицеров, но это, во всяком случае, не было массово. Поэтому мирная часть была, но с грубыми военными людьми.
Но если вернуться к тому, как тянется время, то поначалу оно летит, потом оно идёт, потом оно в какой-то момент начинает тянуться. И чем ближе к концу службы, тем дольше оно тянется, дни становятся резиновыми, бесконечными. Ты просто не знаешь, чем тебе заняться: ты уже и служить не служишь, и есть не ешь, потому что не хочешь, и пить не пьёшь. Ты просто хочешь уйти. Но, тем не менее, в тот день, когда ты всё-таки получаешь документы на руки, надеваешь или парадную форму, или гражданскую, ты очень сильно переживаешь. Лично я сильно переживал.
Так вот: время тянется, тянется, и вот наступает момент, когда ты выходишь. У тебя волнение, и опять впереди неизвестность… Она уже, конечно, лучше, но, тем не менее, если ты человек, строящий планы на будущее, не собираешься провести ближайшие 10 лет в беспробудном пьянстве и в наслаждении, что ты теперь уже наконец-таки свободен, то мысли в голове уже какие-то есть, как минимум ты себя спрашиваешь: «А что я буду делать дальше? А как я буду себе зарабатывать на жизнь, а что я вообще в этой жизни умею?» Потому что до армии – одно дело, в после – другое. Ты там за себя ничего не решаешь, ты ничего не можешь изменить, но тут-то ты, наконец-то, можешь что-то изменить. И, более того, должен!
Тебе становится страшно: ты молодой, у тебя ничего нет, у тебя нет профессии, у тебя нет денег, и тебе надо чем-то заниматься. И ладно если бы в армии хоть чему-нибудь учили, дали бы хоть какое-то образование. Но всё наоборот. Там просто берут и выбивают из тебя все твои знания (в прямом и переносном смысле). Тебя там опустошают и ничему не учат. Я исключение, т. к. служил в медицине. Однако я хотел учиться, и практики у меня было хоть отбавляй. Кроме того, мне просто повезло. Не поймали бы другого медика пьяным, я бы не работал в санчасти. И занимался бы тем, что перекладывал трубы с места на место, чистил бы плац от снега в снегопад (это не шутка, реально так делали: в снегопад давали задание очистить плац от снега, и пока не будет очищен, в казарму нельзя). Иными словами, если бы не везение, я бы забыл все свои умения и навыки. А там ведь служило одновременно 500 человек, плюс-минус. Ну, допустим, кто-то был автомехаником и работал с машиной. Кто-то поваром и попал на кухню. Но это единицы, которых по пальцам можно посчитать. А остальные? Бухгалтера, экономисты, лингвисты, трактористы, агрономы, просто те, кто выращивал картошку на огороде и знал, как это делать, с ними-то что случилось? Они вышли полными нулями, абсолютными пустышками, к тому же никому не нужными. Зато научились правильно закрывать органы, когда их бьют, и научились бить других, чтобы не работать самим.
Когда я демобилизовался, сначала всё вокруг казалось непривычным. Вёл я себя, наверное, диковато, потому что просто отвык от гражданской жизни. Меня, например, напрягали некоторые вещи, которые мне бабушка предлагала сделать (я с бабушкой жил в тот момент). Она мне говорила: «Подмети пол» А нельзя же в армии подметать, это же «молодые» делают! Я полтора года их всех гоняю, как раз чтобы все у меня мыли полы, подметали, санчасть драили. Не сам же я буду это делать. Есть люди, которые «шуршат» для меня, а тут мне бабушка предлагает подмести полы на кухне, и у меня реакция естественная: «Не положено мне!» Не пойму я никак, что всё снова по-другому теперь. Уже положено… это уже нормально для тебя, это уже нормально – убрать за собой, к этому надо привыкнуть. И таких пунктиков много, чего можно, а чего нельзя.
Не знаю, как другим, но лично мне, так сказать, на полную адаптацию понадобился примерно год.
Всё равно это оставляет неизгладимый отпечаток на человеке. Такой опыт, он незабываемый… уже много лет прошло, а я почти в деталях помню некоторые вещи. К тому же, этот опыт тебя меняет. Взгляды твои меняет, и, пожалуй, если бы я не служил в армии, у меня явно как-то по-другому жизнь сложилась. Не лучше или хуже, но по-другому.
Такая армия добавляет новых качеств: какие-то, уже имеющиеся, усиливает, другие ослабевает. Это серьёзный пресс, под который попадает человек, и, как ни крути, этот пресс на него давит и оставляет в нём вмятины: в душе и в сознании отпечатки остаются, и, естественно, это меняет мировоззрение.
Ты приходишь туда, ты должен адаптироваться. Но процесса адаптации ты уже не являешься тем восемнадцатилетним молодым человеком, который уходил в армию, ты уже другой. Ты стал старше, твои взгляды на жизнь поменялись, и дальнейшая адаптация происходит всю жизнь. Только я не знаю, где тот момент, когда это уже не адаптация, а уже просто жизнь.
И вот тут мне очень хочется затронуть вопрос: полезно ли служить в армии? Есть ли в этом смысл? И можно ли утверждать: «Не служил – не мужик». Мой личный ответ будет таким:
Не полезно… это не полезно! Это глупости! В таком варианте служить не надо! Нет ничего плохого в том, что нормальный гражданин в нормальном государстве выполняет свои обязательства перед этим государством, защищая его, но это всё должно иметь какую-то правильную форму. Это уже вопросы больше политические, но вот в таком варианте, если говорить чисто по-житейски, отойдя от патриотических лозунгов, то вот в таком варианте, в котором был у меня, – не надо. Потому что ничего хорошего в этом нет.
«Если не попал – радуйся, а попал – гордись», – можно, конечно, так говорить, но армия – это место не очень хорошее: нет позитива, один негатив, тяжелая обстановка, стрессы, кто-то стреляется, кто-то вешается. Ты испытываешь негатив и давление всегда, без остановки. А твои положительные эмоции приобретают какой-то изощрённый характер. Тебя смешат и веселят не комедийный фильм, не анекдоты, не забавные истории, а когда ты кого-то бьёшь, заставляешь исполнять какую-то дурость под угрозой физического насилия. Тебя смешит и веселит, когда сто двадцать человек вместо сна отжимаются до трёх часов ночи и занимаются чем-то унизительным и оскорбительным для себя. Это ненормально! Это отвратительно! Это изврат. И это вина системы, которая превращает человека в животное, выворачивая самые мерзкие его качества наружу, поощряя это!
Про то, что стреляются и вешаются, это я не для словца сказал. Были такие случаи в моей части. Я лично был этому свидетель. Сам не присутствовал, но знал, что такой-то человек из такой-то роты вчера совершил подобный поступок.
И побеги тоже были. Безусловно, это не было массовым, потому что офицеры всё-таки как-то сдерживали дедовщину. Хотя в соседних частях, где офицерам не удавалось сдерживать по ряду субъективных причин, это приобретало массовый характер, там полпризыва могло в госпитале оказаться сразу.
Я рассказал, скажем так, самую поверхностную хронологию событий. На самом деле можно очень много ещё говорить о психологии поведения. О том, что это за общество, что за законы в этом обществе, откуда эти законы произошли и почему они не нарушаются, почему эти традиции живут. Но это отдельный долгий разговор:)
Эпилог
Недавно один мой товарищ вернулся из армии. Я спрашиваю:
– Ну как там было, расскажи, интересно же, как сейчас служат?
А он мне:
– Настоящие парни никогда не станут рассказывать об армии.
Я едва сдержал хохот. Это он мне на полном серьёзе. Видимо, эта извращённая культура ещё долго будет паразитировать в головах подростков и юношей. Я, конечно, не стал настаивать, говорю:
– Не хочешь – не надо.
Однако вроде как сейчас действительно более-менее сносно. Во всяком случае, с этим самым товарищем я регулярно общался, то через смс-сообщения, то через соцсеть и даже регулярно слал ему финансовую помощь на карту, которая официально выдавалась каждому военнослужащему. Всё перечисленное, безусловно, уже разнит 1994 и 2019 годы.
Снова важное от автора
Ещё раз хочу уведомить всех читателей: всё то, что я написал, – это художественная выдумка. Ничего этого на самом деле не было. Это художественное произведение. Плод моего больного воображения:)
Спасибо за чтение
Вернуться к книге