Антон Бурно

Терапия пустого усилия. Когнитивно-ориентированный подход к быстрому облегчению душевной боли

Закладка:

Посвящение:

Моей жене Некрасовой Светлане, без которой эта книга не была бы написана

Предисловие

Предлагаемый читателю курс лекций составлен и прочитан для смешанной аудитории, в которой присутствовали и психологи, и психиатры. Для печати я решил выбрать именно этот вариант. Прежде всего, потому, что содержание курса может быть практически полезно и тем, и другим. А также, потому что при таком составе слушателей удается избежать той однобокости в подаче и восприятии материала, которая неизбежно возникает в аудитории, состоящей только из психиатров или только из психологов. Психиатры оказываются вынуждены хотя бы немного приподняться над своим «вульгарным материализмом», а психологи, наоборот, спуститься из заоблачных высот привычных концептуальных построений ближе к земле. И то, и другое, в конце концов, хорошо для наших пациентов. Хотя такой характер аудитории создает определенные трудности, в целом, плюсы здесь, обычно, перевешивают минусы.

Я стараюсь здесь говорить на языке, понятном всей аудитории. Я не углубляюсь (без жесткой необходимости) в клинико – медицинские детали, разве, что в ответе на вопросы. И у читателя нет нужды глубоко погружаться в ту или иную глобальную психотерапевтическую парадигму. В то же время я надеюсь, что читатели– психиатры знакомы с основными техниками когнитивно – поведенческой терапии. А, также принимают базовый принцип когнитивной терапии – то, что эмоции всегда (не важно, идет речь о норме или патологии) связаны с тем или иным мыслительным содержанием, и то, что, изменяя это мыслительное содержание, мы можем изменять и эмоции (в определенных пределах, конечно). А от читателей–психологов требуется знакомство с частной психопатологией хотя бы на уровне МКБ10 и готовность познакомиться с наиболее кардинальными понятиями психопатологии общей.

Важно сразу прояснить, что терапия пустого усилия (или кратко – «ТПУ») ни в коем случае не является отдельной и всеобъемлющей психотерапевтической системой. ТПУ никак не претендует на полное и правильное истолкование психологических проблем и не пытается исчерпывающе объяснять происхождение психопатологических симптомов. Во всяком случае, ТПУ в своем симптоматическом, краткосрочном варианте вообще всем этим не интересуется.

Терапия пустого усилия занимается поиском и устранением одного единственного душевного движения – «пустого усилия». Словосочетание «терапия пустого усилия», стало быть, следует понимать также, как словосочетания «терапия головной боли», «терапия воспалительного процесса», или «терапия гипертензии». Акцент здесь делается не на методе, а на цели лечебного воздействия. Методы при этом могут быть разными, взятыми из различных психотерапевтических систем и направлений. В арсенале терапии пустого усилия может быть все, что помогает устранить избранную мишень.

Термином «пустое усилие» мы обозначаем попытку произвольно управлять непроизвольной психической активностью. Попытку напрямую командовать собственными чувствами, мыслями и ощущениями. Такое внимание именно к этому феномену, такая «озабоченность» этими попытками, то есть пустыми усилиями оправдана тем, что в каких бы психологических или психопатологических контекстах они не возникали, их появление всегда связано с сильной душевной болью. Моральное страдание это не только сильное, оно к тому же всегда связано с переживанием внутреннего тупика, безысходности, и иногда отчаянья. Связь это настолько крепкая, что можно говорить о том, что душевная боль является как бы обратной стороной пустого усилия. Или, говоря по-другому, пустое усилие служит ее непосредственным механизмом. Это не единственный механизм душевной боли вообще, потому что может быть психологически больно и без пустого усилия. Не единственный, но очень частый и скажем так, «экзистенциально» значимый, свойственный исключительно человеку и, по-видимому, незнакомый другим живым существам. Потому что страдание, связанное с пустым усилием, всегда имеет саморазрушительный характер. Не в смысле предрасположенности к суициду (хотя иногда и в этом тоже), а в смысле потери душевного равновесия, в смысле душевного смятения, «потери себя», торможения личностной активности и спонтанности, тягостного ощущения личностного разлада, напряженного и безысходного внутриличностного конфликта.

Мы находим пустые усилия при целом ряде здоровых переживаний и психопатологических симптомов. Это и тревожно – депрессивные реакции, и различные негативные эмоциональные состояния при расстройствах личности, и эндогенные тревожные и депрессивные расстройства, и некоторые случаи паранойяльного бреда. Это обссесивно–компульсивное, паническое расстройства, изолированные фобии, социофобии и деперсонализация.

И во всех этих случаях ТПУ может оказаться уместной и часто оказывается эффективной. Тогда, когда получается обнаружить в душевных движениях пациента пустое усилие и устранить его, это всегда ведет к избавлению от душевной боли, или, по крайней мере, к серьезному, отчетливому снижению интенсивности страдания. Несмотря на точечную направленность ТПУ на отдельное переживание, она оказывается чрезвычайно широко применимой, поскольку переживание это (пустое усилие) встречается сплошь и рядом, оно почти вездесуще.

Здесь вполне уместна аналогия с обезболиванием, анальгезией на физическом уровне. Физическая боль, как вы понимаете, – это чрезвычайно частый симптом, встречающийся при многих, почти при всех заболеваниях. Она может быть вызвана повреждением самых разнообразных органов и систем под воздействием не менее разнообразных причин. Но существуют способы прямого лечебного воздействия на боль, независимо от того заболевания или состояния, в рамках которого она возникает. Врачи часто снимают или снижают физическую боль симптоматически, воздействуя анальгетиками на механизмы боли как таковой. Потому, что независимо от того патофизиологического контекста, который порождает боль, обезболивание само по себе резко облегчает страдания больного. Так и с душевной болью, вызванной пустым усилием. Мы находим ее при многих состояниях – и в рамках здоровья, и в рамках душевной болезни. И, также как на физическую боль, на такую душевную боль есть симптоматическая управа. Ее непосредственную подоплеку – пустое усилие – можно устранить или существенно уменьшить, оставляя в стороне тот психологический или психопатологический контекст, в котором оно возникает. Для этого нужно (и можно!) работать прицельно с этим психическим феноменом, психотерапевтически «разбираться» непосредственно с ним. И, этого часто бывает достаточно для резкого облегчения состояния.

Если посмотреть на скромные задачи терапии пустого усилия изнутри глобальной психотерапевтической системы, претендующей на то, чтобы работать с глубинными процессами на уровне скрытых причин и механизмов развития проблем и симптомов, задачи эти могут показаться весьма поверхностными. Понятно, что они покажутся несерьезными и с точки зрения психофармакотерапии, поскольку с точки зрения этой парадигмы все самое главное происходит на уровне нейромедиаторов. Здесь опять же все также, как с анальгезией. И физическая анальгезия сама по себе тоже считается врачами не «настоящим», а поверхностным, паллиативным лечением, не затрагивающим глубинные механизмы заболевания. Однако, трудно представить себе медицинскую практику без этого важнейшего компонента. И как бы то ни было, невозможно переоценить его значимость.

И конечно же, терапия боли как физической, так и душевной не исключает, а подразумевает, что проводится и другое, патогенетическое лечение, если оно возможно…

Итак, краткосрочное применение терапии пустого усилия можно рассматривать как сугубо симптоматическое воздействие, «просто» обезболивание. Такая точечная направленность ТПУ на боль, связанную с конкретным переживанием или симптомом, думается, делает ее потенциально широко востребованной среди специалистов. Психолог–психотерапевт может применять ТПУ локально, к конкретным переживаниям, оставаясь при этом в общем контексте своей психотерапевтической системы. Психиатр может применять ТПУ на фоне биологического лечения, оставаясь в рамках нейрохимической ориентации. И в том и в другом случае это будет чрезвычайно полезно, это будет служить прекрасным подспорьем, а, может быть, и основанием для проведения патогенетической, «глубинной», «каузальной» терапии.

Так можно применять терапию пустого усилия, и на этих страницах мы преимущественно будем говорить именно о таком, симптоматическом и краткосрочном ее применении.

Что имеет терапия пустого усилия в своем арсенале? Другими словами, какие психотерапевтические приемы и техники могут использоваться для обнаружения и последующего устранения пустого усилия?

Закладка:

Обнаружить пустое усилие можно на основании специфической окраски переживаний. Мы будем об этом специально говорить: исследовать его клинические, психопатологические, психологические маркеры.

Для устранения пустого усилия могут использоваться, как уже говорилось, различные психотерапевтические техники. Но, прежде всего разработанный нами прием под названием «методика инверсии возможностей» и приемы экспозиции или mindfulness.

Методика инверсии возможностей является прямым методом совладания с пустым усилием в том смысле, что пациент здесь прямо сталкивается с собственной попыткой командовать своими наличными душевными движениями и при помощи специальной процедуры ясно осознает ее абсолютную бесперспективность и проникается этим. Он видит своего врага (пустое усилие) в лицо и спорит–сражается с ним. Процесс этот напоминает работу с автоматическими мыслями в когнитивной терапии Бека и еще больше – работу с иррациональными суждениями в РЭПТ.

Хорошо известные и широко применяемые в когнитивно – поведенческой терапии методики экспозиции–созерцания получают в нашем подходе новую трактовку. Их механизмы объясняются не через разрушение условно–рефлекторной связи (обуславливания), как в первой волне когнитивной терапии. И не через «принятие», «осознанность», «децентрацию» и понимание того, что «мысли –это только мысли» как в третьей волне. По нашему мнению, эти терапевтические техники косвенным образом разрушают пустые усилия. Те пустые усилия, которые содержатся в структуре симптомов, с которыми эти процедуры работают, – то есть в основном, пустые усилия в структуре обсессивно–компульсивных, панических, фобических и некоторых депрессивных расстройств. Методики экспозиции–mindfulness ставят пациента в условия, в которых попытки совершать пустые усилия становятся невозможными. И именно за счет этого (прекращения пустых усилий) наступает облегчение.

Однако, сразу заметим, что технически применение экспозиции–созерцания в рамках ТПУ не сильно отличается от применения этих методов в рамках других подходов. Отличия, по сути дела, касаются объяснительного контекста, обоснования механизмов действия терапевтического вмешательства для пациента. В проведении самой процедуры они незначительны.

Существуют подробные руководства по поведенческой терапии и по терапиям третьей волны (в том числе и русскоязычные) в которых детально освещается применение экспозиции и mindfulness. Поэтому логично, если на этих страницах речь будет идти в основном о применении наших технических разработок – методики инверсии возможностей, а экспозиции–созерцанию мы уделим относительно немного места. Если читатель захочет применять экспозицию или созерцание «под флагом» ТПУ, он легко сможет это сделать, изучив технологию в упомянутых руководствах и истолковав ее в духе настоящей книги.

Симптоматический подход, в рамках которого чисто технически можно применять ТПУ, понятно, атеоретичен. Он даже не подразумевает с необходимостью ответа на вопрос о происхождении пустого усилия. На вопрос: «Почему, вдруг, люди начинают всерьез пытаться управлять тем, что не управляется?». Однако, если мы все же зададимся этим вопросом и попытаемся на него ответить, мы не сможем игнорировать тот факт, что пустые усилия чрезвычайно широко распространены в мире людей, и, что, по–видимому, каждый представитель человеческого рода в той или иной степени знаком с этим явлением. Если рассуждать естественнонаучно, придется предположить, что этот феномен представляет собой некую эксклюзивную природную особенность, исключительное природное качество представителей вида homo sapiens. В дальнейшем мы будем говорить о том, что склонность к пустому усилию можно рассматривать как эволюционную «ошибку», «несуразицу» естественного отбора наподобие перегруженного позвоночника или слишком узкого родового канала. С точки зрения эволюционной теории известно, что этими особенностями строения своего организма человек платит за способность к прямохождению. Многое заставляет думать, что склонность к пустым усилиям – это своеобразная плата за разум, способность мыслить.

Если это действительно так, терапия пустого усилия – это не такая уж поверхностная задача, как может показаться на первый взгляд. Поскольку тогда мы имеем дело с куда более фундаментальными вещами, чем процессы научения или нейрохимические механизмы высшей нервной деятельности. Склонность к пустому усилию является тогда особенностью, встроенной в саму базовую структуру человеческого существования, программой, «вшитой в материнскую плату» нашей душевной жизни. Речь тогда идет о совладании с изначальным, врожденным изъяном в нашей психической деятельности, о противостоянии недостатку, «дефекту», заложенному в нас самой природой.

(Не случайно поэтому, что, если посмотреть на феномен пустого усилия с позиций религиозно–метафизического миропонимания, мы увидим, что попытки управлять неуправляемым имеют косвенное (а, иногда, и прямое) отношение к таким базовым здесь понятиям, как «поврежденность человеческой природы», «греховное самоутверждение», «гордость», «неведение», «отдельное эго», или «двойственное восприятие». Эти концепты также говорят об изъяне в природе человека, только в данном контексте не естественного, а метафизического происхождения).

Опыт долгосрочного применения ТПУ, то есть систематического поиска и устранения попыток управлять неуправляемым в широком спектре различных переживаний пациента, говорит о том, что устойчивое совладание возможно не только с пустыми усилиями, связанными с конкретным симптомом или проблемой, по поводу которых обращаются за психотерапевтической помощью. Люди способны овладевать навыками самостоятельного поиска и устранения пустых усилий и пользоваться этими навыками что называется «по жизни», в самых разнообразных ситуациях. И такое совладание приводит к уменьшению общего жизненного дискомфорта, усилению или появлению способности ощущать радость бытия как такового, увеличению жизненной спонтанности с чувством освобождения от груза неразрешимых проблем и бесплодного самокопания–самоедства.

На этих страницах, однако, еще раз оговорюсь, мы будем говорить о ТПУ, прежде всего, в ее симптоматическом, техническом применении. Я думаю, что возможности быстро облегчать душевную боль, самой по себе достаточно, чтобы вызвать читательский интерес.

Лекция 1. Произвольная и непроизвольная физическая и психическая активность – Элементарные волевые акты.

Я хотел бы начать с простого вопроса. Как вы думаете, насколько мы властны над собой? Я имею в виду неспособность изменять себя в принципе, а способность влиять на себя непосредственно, здесь и сейчас, прямым самоприказом. Итак, чему в себе мы можем приказывать? Или, другими словами, какая наша активность является произвольной?

Чтобы сориентироваться в этом, давайте сначала разберемся с произвольными и непроизвольными действиями, касающимися нашего тела. Давайте спросим себя, что мы можем произвольно сделать со своим телом, что мы можем приказать своему физическому организму?

…Правильно! Нам не нужно долго размышлять, чтобы ответить, что в нашей власти сокращать или расслаблять скелетные мышцы, и мы не в состоянии приказать своему физическому организму что-либо другое. Мы не можем по заказу управлять пищеварением, кроветворением, сердцебиением и другими вегетативными функциями.

Хотя, вы, быть может, захотите возразить мне, что существует старое доброе самовнушение по Куэ, что есть аутотренинг по Шульцу, есть более модные ныне техники визуализации. И что эти техники позволяют в определенной степени влиять на физиологические параметры. Конечно, позволяют! И, подчас очень даже выразительно. Но прямой самоприказ здесь не причем. Его здесь попросту нет. И самовнушение, и аутотренинг, и визуализация представляют собой именно техники, то есть инструменты. Да, с помощью этих инструментов можно добиваться определенных успехов. Так, например, овладев методом Куэ, я могу уменьшить частоту сердечных сокращений, произнося про себя без всякого напряжения, как бы автоматически определенную «формулу самовнушения». Но это не есть прямое, непосредственное воздействие на сердце. Между моим намерением уменьшить сердечный ритм и результатом лежит ментальная операция, выполнение четкой технологии, определенная последовательность внутренних действий. Причем важно, что эту последовательность я должен выучить заранее, я ей должен научиться, от рождения она органически мне не присуща, я должен сначала обрести «know haw», сначала мне необходимо узнать «как».

Совсем по-другому обстоит дело, когда я сокращаю скелетные мышцы. Между отдаваемым мной намерением согнуть руку и реальным сгибанием руки нет никакого посредника в виде техники визуализации, работы с воображением, или произнесением «мантры». Есть только волевое напряжение, волевое усилие, которое непосредственно переходит в мышечное действие. Организм сам знает, как это сделать, как перевести волевое усилие в материальное выражение. Я никогда этому не учился, я не понимаю, как это происходит, а он знает и с легкостью делает. Если хотите, это маленькое чудо, с которым мы встречаемся постоянно. Мой организм с готовностью, непосредственно откликается на мое «воление». Вот это я и имею в виду, когда говорю о подчинении непосредственному волевому приказу или о произвольном действии.

Закладка:

Теперь давайте вернемся на собственно психический уровень. Своему телу я могу приказать сократить или расслабить мышцу. А, что я могу приказать своей душе?

…Я вижу, что многие из вас в некотором замешательстве. Опыт показывает, что это не такой простой вопрос для большинства людей. Обычно люди путаются в этом вопросе значительно сильнее, чем в предыдущем. Тем, не менее, попробуем разобраться.

Рассмотрим процессы, из которых состоит наша психическая жизнь.

Начнем с того процесса, который явным образом произволен. Это – внимание. Точнее передвижение внимания, направление внимания. Действительно, я с легкостью могу направить внимание на любой объект, находящийся здесь в аудитории. И на любой объект моего внутреннего мира, во всяком случае, на любой осознаваемый внутренний объект. Итак, вниманием я управляю по заказу. Чем еще?

Можем мы непосредственно, по приказу, прямым волением влиять на ощущения? То есть на то, что непосредственно чувствуем – обоняем, осязаем, слышим, видим и т.д. Повторюсь, прямым волевым образом, без обучения специальным техникам, непосредственно, так же, как мы сгибаем руку или двигаем внимание. Можем мы вот таким образом наши ощущения по желанию включать, выключать, уменьшать или увеличивать? Попробуйте увеличить громкость моей речи. Получается? Очевидно, нет.

Можем мы прямым образом изменять восприятие? Заставьте себя воспринимать меня более высоким и широкоплечим. Опять не получается…

Правда, существуют такие глаголы, как «всматриваться», «прислушиваться», «вчувствоваться», «принюхиваться» и т.д. Всмотритесь в мою поднятую ладонь. Это вроде бы произвольный процесс. Всматривание не требует никаких выученных техник. И вы можете всматриваться, а можете не всматриваться, как захотите. Но, что мы на самом деле делаем, когда «всматриваемся»? Разве, мы непосредственно увеличиваем резкость, яркость или контрастность изображения, внутреннего образа? Нет! То, что мы делаем, это сосредоточение на объекте. Вы сосредотачиваетесь на моей руке. То есть фокусируете на ней все свое внимание. Отбираете его у других ощущений и приводите к моей руке. В ответ на эту мобилизацию внимания может как бы увеличиваться ясность и контрастность восприятия моей руки. Но это уже происходит само собой и как следствие. То, что мы делаем здесь произвольно – это только привлечение внимания. А непосредственно на сами ощущения и восприятия мы повлиять не в состоянии.

Теперь рассмотрим память. Вспоминание – это произвольный процесс? Не всегда, конечно. Иногда мы бы и хотели бы что-либо забыть, да не получается… Всем известны, так называемые, навязчивые воспоминания. А иногда мы хотели бы что-то помнить, а оно не помнится и все тут… Но, если забыть по приказу невозможно, то вспомнить что-либо по желанию, произвольно, часто в наших силах.

Я что-то могу заставить себя вспомнить специально. Вспомнить, например, что я ел сегодня на завтрак. Но не сводиться ли то, что я здесь делаю, опять же, к передвижению внимания? В самом деле, я сосредотачиваюсь на образе сегодняшнего утра в моей голове, на образе стола на кухне и следом появляется образ горячего бутерброда и образ чашки кофе. Все, что я сделал – это привлек внимание к определенным образам из прошлого, а они, уже сами по себе «вытащили» из памяти другие образы. Рыбак не способен приказать рыбе клюнуть наживку. Он может только забросить удочку, а рыба клюнет сама (или не клюнет, если для того нет достаточных условий). Если я попытаюсь вспомнить, чем я завтракал в воскресение, мне будет несколько сложнее, поскольку прошло уже несколько дней. Это потребует от меня некоторого напряжения и времени, и в этот момент про меня можно будет сказать «он напрягает свою память». Но, что я буду делать, «напрягая память»? Я буду опять же привлекать внимание к сохранившимся у меня образам прошлого, образам воскресного утра. Только теперь их, по всей вероятности, придется перебрать больше, и возникать они будут медленнее, но, в конце концов, потянут за собой и образ воскресного завтрака. Произвольное в «напряжении памяти» опять же сведется к концентрации внимания. Снова воспоминание всплывает в ответ на привлечение внимания.

Но, если я попробую вспомнить о завтраке двухнедельной давности, скорее всего у меня ничего не получиться. Образы того дня уже померкли, стерлись из памяти. В этом пруду уже нет рыбы, которая могла бы клюнуть на наживку внимания.

То же самое и с запоминанием. Что мы произвольно делаем, когда запоминаем? Например, когда зубрим таблицу умножения. Мы сопоставляем два образа, два ментальных содержания, два представления: представление «2×2» и представление «4». А, что значит «сопоставляем»? Мы направляем внимание сначала на первое из этих представлений, потом, на второе. Затем опять на первое… и на второе. И так далее, пока в ответ на эту повторяющуюся операцию не возникнет ассоциативная связь, то есть не произойдет запоминание. То, что мы произвольно, по приказу делаем – это, опять же, только передвижение внимания. Собственно запоминание возникает в ответ на «сопоставление», само, и никаких дополнительных усилий не требует.

Перейдем теперь к мышлению. Мышление – это процесс течения представлений в определенном направлении. Мы часто говорим: «я думаю», «он подумал», «она будет думать». Или, даже, «Я заставил себя думать об этом». Эти высказывания звучат так, как будто процесс «думания» совершенно произволен. Однако, давайте присмотримся так ли это.

В известной притче ростовщик Джафар требовал от Ходжи Насреддина, чтобы тот вылечил его от горба. Мудрец понимал, что вылечить горб невозможно, но не мог отказаться от предложения, потому, что не хотел терять свою репутацию целителя. Нужно было в неудаче лечения обвинить самого пациента. И хитрый Ходжа придумал: он велел ростовщику во время совершения обряда ни в коем случае не думать о белой обезьяне, в противном случае он не отвечает за результат. Джафар с легкостью согласился. Естественно, во время «лечения» белая обезьяна не выходила у пациента из головы, и хитрый Насреддин вышел сухим из воды. Эта притча показывает нам важный момент: (Белая обезьяна вообще, о которой собирался не думать ростовщик, и белая обезьяна, о которой он реально пытался не думать, – это разные образы. Связав представление о белой обезьяне с представлением об исцелении, Ходжа аффективно зарядил, то есть сделал актуальным здесь и сейчас безразличную до того идею. Во время «лечения» уже не просто абстрактная белая обезьяна. Это белая обезьяна, не думать о которой, чрезвычайно важно для исцеления…) Он, конечно, может переводить внимание на другие объекты. Но только на короткое время. То же самое можно сказать по-другому: человек не может сколько-нибудь продолжительно думать о безразличных для него объектах, мышление будет «уплывать» в сторону интересных представлений, неумолимо будет притягиваться вещами, аффективно значимыми. А вызвать здесь и сейчас интерес к тому, что не интересно, невозможно. Выходит, мышление не так уж и слушается наших приказов.

Представим себе ученика, решающего математическую задачку. Что он делает для этого? Мы сразу можем сказать, что произвольно, по приказу он приводит внимание к условию задачи. Что происходит дальше? Дальше, если он знает правила и формулы, и если есть желание выполнить домашнее задание, в его уме уже сам собой начинает складываться алгоритм решения. В том случае, если он проспал урок или не имеет никакого мотива решить эту задачу, знакомства с условиями задачи будет явно недостаточно для того, чтобы начались размышления.

Опять мы видим, что и здесь в мышлении есть произвольная и непроизвольная часть. И произвольная опять сводится к сосредоточению внимания. И опять приведение внимания к определенному представлению можно уподобить наживке, на которую реагируют (или не реагируют) уже непроизвольные психические процессы.

Теперь, эмоции. Можем мы влиять на них прямо, непосредственно? Нет, и тут обычно и сосредоточение на них не помогает. Об этом хорошо говорит народная мудрость: «Сердцу не прикажешь!», «Насильно мил не будешь!», «Любовь зла, полюбишь и козла!» и т.д. Тут и удочку внимания обычно не забросишь…

Может быть, скорость психических процессов мы можем произвольно повысить? Попробуйте соображать быстрее, чем соображаете? Получится? В некоторых обстоятельствах получится. Бывает в состоянии стресса, когда нужно немедленно принимать решения, в бою, например, человек соображает с такой ясностью и скоростью, которой никогда от себя и не ожидал. Но эта способность возникает сама собой, под воздействием обстоятельств. И самоприказом ее, опять же, не вызовешь…

А интуиция? Можем мы прямым волевым образом простимулировать свои интуитивные процессы? Есть у кого-нибудь такой собственный опыт? Опять, нет…

Смотрите, что получается. Какие психические процессы, кроме передвижения (сосредоточения) внимания мы не возьмем, все они оказываются непроизвольными. А, если они и кажутся на первый взгляд произвольными, то на поверку впечатление это возникает исключительно благодаря тому, что они связаны опять, таки с движением внимания.

Закладка:

Возьмем, к примеру, такой сложный процесс как чтение текста. Что в этом процессе мы делаем при помощи непосредственных усилий воли? На самом деле, очень немногое. Приказ, который мы отдаем сами себе (и который безупречно выполняем) заключается в том, чтобы переводить внимание с буквы на букву, со знака на знак, со слова на слово. Для того, чтобы переводить внимание на ментальном уровне мы должны также двигать глазами, то есть сокращать и расслаблять мышцы глаз (и это тоже легко у нас получается). Что происходит дальше? Дальше наш психический аппарат отвечает тем, что в сознании возникает смысл, значение текста. Мы можем сказать при этом, что мы понимаем текст, так как будто это понимание представляет собой наше отдельное произвольное действие. Но не трудно увидеть, что буквы и слова превращаются в нечто осмысленное без всяких дополнительных усилий с нашей стороны, сами собой. Точно также, чтобы получить в организм питательные вещества, мы должны прожевать и проглотить пищу и это мы можем себе приказать. Но переваривается пища в желудке уже без всякого волевого воздействия.

Для спонтанного процесса понимания текста кроме передвижения внимания (с сопутствующими мышечными сокращениями) требуется всего лишь одно условие – знание языка, на котором текст написан. Нетрудно показать также, что, если этого последнего условия не будет, всякие попытки при помощи волевого напряжения проникнуть в смысл текста окажутся тщетными. Точно также проглоченный путем самоприказа продукт, для последующего успешного и автономного от воли переваривания должен быть съедобным…

Возьмем еще более сложный процесс: вдохновение. Вдохновение в широком смысле: творческое вдохновение, вдохновение спортивного соревнования, игры, вдохновение азарта, вдохновение борьбы и т.д. В нашей прямой власти вызвать вдохновение? Конечно, нет! Для вдохновения должны сложиться определенные условия, которые нельзя вызвать по приказу здесь и сейчас. Или, вообще, оно приходит непредсказуемо. «Не продается вдохновение…» – говорит поэт. Вот, описание вдохновения А.С.Пушкиным:

И мысли в голове волнуются в отваге,

И рифмы легкие навстречу им бегут,

И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,

Минута – и стихи свободно потекут.

Так дремлет, недвижим, корабль в недвижной влаге,

Но, чу! – матросы вдруг кидаются, ползут

Вверх, вниз – и паруса надулись, ветра полны;

Громада двинулась и рассекает волны.

Поэт недаром говорит тут о своих душевных движениях как о самодвижущихся. Действительно, в этом состоянии, несмотря на совершение огромной работы, душа делает ее «сама по себе», ее не нужно понукать, ею не нужно руководить со стороны «я». Вдохновением руководит Муза.

Итак, получается, что единственное в нашей психической жизни, чем мы можем управлять непосредственно, это внимание.

Правда, и тут есть две оговорки.

Я действительно могу направить внимание на объект, но возможность задержать его там уже не в моей власти. Мы уже говорили об этом, когда обсуждали мышление. Внимание мое задержится на том объекте, который здесь и сейчас для меня интересен. И, наоборот, внимание будет отскакивать от безразличного объекта. Допустим, я сосредоточу внимание, вот на той картине, висящей на стене. И какое-то время я как бы смогу удерживать его там. До тех пор, пока не исчерпаю ее детали, пока она не перестанет быть для меня новой. Как только я ее исчерпаю, как только она перестанет что-то значить для меня, внимание, как бы я не старался, уйдет в сторону, отправится искать себе другую пищу. Если я по какой-то причине захочу, я смогу вернуть его обратно к картине, но оно опять же там не задержится. Я могу задаться целью снова и снова отводить внимание от, того, за что оно спонтанно цепляется, и приводить его к неинтересной картине, и оно, снова и снова, через несколько мгновений будет уплывать от нее. Итак, первая оговорка состоит в том, что прямым усилием, непосредственным волением я могу отводить внимание от одного объекта и приводить его к другому объекту, но не могу его там беспрерывно удерживать.

У кого-то может возникнуть вопрос. А как же медитация, в особенности медитация «самадхи», которая как раз и состоит в том, чтобы полностью сосредоточить внимание на одном объекте (например, на дыхании) и находиться в этом сосредоточении, в этом «однонаправленном внимании». Дело в том, что, во-первых, такая медитация чаще всего дается не сразу, требует навыка, то есть опять же овладения определенной техникой, и это уже не есть непосредственное усилие. А, во-вторых, такое медитативное состояние, по сути, представляет собой измененное состояние сознания, в широком смысле транс, сродни гипнотическому. Мы знаем, что даже электроэнцефалографические показатели мозговых функций меняются в этой ситуации. А нас с вами сейчас интересуют наши возможности в обычном, бодрствующем состоянии сознания.

Вторая оговорка касается того, что существуют обстоятельства, в которых мы не в силах повлиять и на наше внимание, не в силах оторвать его от объекта, к которому оно «приклеивается». Например, если сейчас в эту аудиторию ворвется разъяренный тигр, я вряд ли смогу направить внимание на что-либо, не имеющее отношения к средствам спасения. Точно также страх может в буквальном смысле парализовать так, что человек теряет возможность пошевелиться… Но это бывает тогда, когда дело касается «подкорковых» инстинктов. И в обычной жизни такие ситуации достаточно редки.

Обычно, чаще всего, мы можем по заказу, непосредственным волевым усилием передвигать внимание с одного объекта на другой.

И еще мы можем, как мы говорили, таким же непосредственным волевым усилием сокращать или расслаблять скелетные мышцы.

И эти два момента составляют все, что мы можем делать по–настоящему произвольно. (Я еще раз подчеркну, что «произвольно» в нашем смысле – значит прямым усилием воли, здесь и сейчас, без всяких дополнительных инструкций). Давайте впредь будем называть передвижение внимания и сокращение мышцыэлементарными волевыми актами.

Для наших целей чрезвычайно важно уяснить, что любую сложную человеческую деятельность можно разложить на эти два момента и на связанные с ними спонтанные (непроизвольные) психические акты (понимание, чувствование, ассоциирование, вдохновение, озарение, и т.д.)

Давайте сразу заметим, что обычно, не задумываясь специально об этом вопросе, мы мыслим здесь по–другому. Мы привыкли считать себя хозяевами собственных душ, но получается, что это совсем не так. Во всяком случае, это не так «здесь и сейчас». И это может шокировать.

И потому я хочу теперь задать вам такой вопрос. То, что мы сейчас проговорили, очевидно. Опыт элементарной интроспекции, который мы сейчас осуществили, рациональные выкладки говорят о том, что так оно и есть. Кроме как передвигать внимание, произвольно мы не можем по сути ничего. Но… Поднимите пожалуйста руки те, у кого это положение, этот вывод вызывает неприязнь. То есть те, кому неприятно в этом ключе думать о собственных возможностях управлять собой. Поднимите руки те, кто чувствует, что этот вывод отнимает у него нечто чрезвычайно важное, лишает его чего-то экзистенциально значимого.

… Так обычно и бывает. Примерно половине аудитории неприятно думать таким образом. Хотя вывод, к которому мы пришли в результате интроспекции и размышлений оспорить трудно, части людей, причем значительной части, он не ложится на душу, он раздражает. Такое различие в отношении к этому вопросу связано с различием в мировоззрении, точнее в мироощущении.

Те, кто легко принимает положение о нашей неспособности управлять собой прямым самоприказом – это люди с естественнонаучным, материалистическим, реалистическим мироощущением. Реалистическим в том смысле, что им для объяснения мира не требуется чего-либо, кроме данных, которые поставляет нам чувственная реальность. Так естественная наука стремится объяснить мир исходя из того, что есть в нем самом. Объяснить реальность из нее самой, не прибегая к чему-либо, существующему за ее пределами и не данному нам в чувственных ощущениях. Такие люди легко принимают положение, к которому мы пришли, быть может сначала удивляются, но внутренне не сопротивляются ему. Для таких людей человек есть часть природы, часть животного царства. И, хотя homo sapiens, конечно, неизмеримо сложнее, чем другие млекопитающие, он тем не менее, устроен по тем же законам, что и прочие живые существа. А других живых существ мы обычно не наделяем способностью самостийно управлять собой.

Закладка:

Но есть люди с прямо противоположным мировоззрением – мироощущением, метафизическим, идеалистическим. Люди, соответственно, не предрасположенные объяснять чувственную реальность из нее самой. Люди, ощущающие, что кроме чувственной, материальной действительности есть еще что-то, что-то за ее пределами. Для них существует «мир идей», существует трансцендентное, чисто духовное измерение. Причем это надмирное, идеальное измерение еще и более настоящее, более подлинное, более реальное, чем чувственная реальность. И для таких людей человеческая душа имеет непосредственное отношение к этому духовному миру и не подчиняется (или не полностью подчиняется) естественно–научным законам. И представление о таком подчинении для них и неприятно и неправдиво. Тогда для них представление о том, что человек не может самостоятельно, изнутри управлять собой лишает человека собственно человеческого, то есть самого для них главного…

Мои слова похожи на правду? Дайте мне обратную связь. Хорошо, я вижу вы киваете.

И я хочу сейчас все–таки примирить наших «идеалистов» с нашим выводом. «Реалистов» примирять не нужно, поэтому они могут на пять минут отвлечься и подумать о чем-то своем… Так, уважаемые «идеалисты», примирение – это вполне возможно, если обратить внимание на один важный момент. Ничто не мешает вам думать, что в своем идеальном состоянии, то есть в том виде, в котором «задумал человека Бог», человек действительно полностью властен над собой и может управлять всеми своими психическими функциями. Но скажите мне, многие ли из нас здесь и сейчас находятся в этом состоянии? Есть среди нас полностью духовно развившиеся люди, полностью личностно реализованные, святые или просветленные? Вряд ли… Конечно, нет. До идеального состояния нужно дорасти, доразвиться, нужно пройти длинный и нелегкий путь, правда? Да, тогда, когда мы его пройдем, мы сможем полностью властвовать собой, почему бы и нет? Но не ранее… Мы, может быть, способны к этому, но в потенциале. И мы можем двигаться к этому состоянию, личностно расти, приближаться все больше и больше к своему идеальному функционированию. Но здесь и сейчас, такие, какие мы есть сейчас, в модусе своего наличного существования, еще «недоросшие», мы гораздо ближе к другим живым существам на этой планете, чем нам, в гордыне своей, кажется… Согласны? А наш вывод, конечно, касается наших наличных, актуальных возможностей. И наш потенциал мы этим выводом никак не затрагиваем. Я думаю, вернее знаю, что при учете этого момента (понимания своей наличной, но не принципиально – вечной ограниченности) все становится на свои места. И у вас появляется возможность принять наш вывод, быть может с чувством печали, но без раздражения…

Хорошо… Идем дальше. Я уже обращаюсь ко всем. «Реалисты», включитесь, пожалуйста. Давайте оговорим еще один важный момент. Все, сказанное нами о невозможности непосредственно управлять своими психическими процессами, естественно, ни в коем случае не означает, что люди совсем бессильны перед своими эмоциями и не способны к направленным изменениям, к модификации своих чувств и мыслей, к движению к определяемым целям и т.д. Разумеется способны, и именно для этого существует, например, психотерапия. Но и психотерапия, и другие системы внутренней трансформации идут «окольным путем». Они добиваются своих целей через изменение внешних и внутренних стимулов, через модификацию когнитивного содержания переживаний и обстоятельств, в которых они происходят, при помощи разнообразных тренировок и упражнений, посредством внешней активации особых состояний сознания и т.д. Все это в свою очередь требует времени и конкретных, алгоритмизированных методик. Эти методики, в конце концов, можно разложить на безусловно выполнимые операции – элементарные волевые акты. То есть, на моменты передвижения внимания и моменты мышечных сокращений. Алгоритм любой сложной деятельности представляет собой определенную последовательность этих двух элементарных волевых актов. Мы, другими словами, можем изменяться и изменяться очень существенно, но для этого нам требуются конкретные, элементарные рецепты и инструкции, а не просто самоприказы. Инструкции, как передвигать внимание и сокращать мышцы. Конкретные алгоритмы, рецепты могут быть очень сложными, но они всегда разложимы на эти два произвольных элемента. Этим путем мы можем изменяться. И это касается даже таких глубоких изменений как «личностный рост».

Давайте подытожим. Мы говорим только о невозможности управлять своими чувствами и мыслями непосредственно здесь и сейчас, в наличном своем состоянии только усилиями воли, о невозможности контролировать их исключительно «своими силами», самочинно, без дополнительных стимулов и условий.

Своими силами такие, какие мы есть, в обычном (а для кого-то естественном) человеческом состоянии мы можем передвинуть внимание с одного объекта на другой, и мы можем заставить сократиться или расслабиться поперечно – полосатую мышцу. Все остальные душевные и телесные движения, как оказывается, нашему прямому контролю не подвластны. Одни из нас из нас принимают, что командовать собой невозможно в принципе. Для других это только временная, непринципиальная невозможность. Но здесь и сейчас мы можем только то, что мы можем…

Лекция 2. Вера в прямой волевой самоконтроль – Ситуация «пойди туда, не знаю куда» – Определение термина «пустое усилие» – Опыт переживания пустого усилия «in vitro».

Итак, на прошлом занятии мы обнаружили, что прямым усилием воли мы можем совершить совсем немногое: мы можем сократить или расслабить скелетную мышцу, и мы можем передвинуть внимание с одного объекта на другой. Согласитесь, это достаточно очевидно, и мы убедились в этом благодаря в общем-то элементарному анализу, занявшему весьма непродолжительное время. Но для нашей темы чрезвычайно важно, что несмотря на эту очевидность, в обыденном сознаниилюдям свойственно верить в прямо противоположное. Причем, это касается не только «идеалистов», но и «реалистов». «По умолчанию», без специальных размышлений–исследований мы все считаем, что можем командовать собой.

Давайте остановимся на этом моменте несколько подробнее.

Я напомню вам, что на вопрос о том, что мы можем делать с собой на телесном уровне, вы ответили очень легко. А вот с тем же вопросом про душевный уровень, все было не так просто. Нам пришлось разбираться, специально анализировать, рассуждать. То есть без специального, хотя и элементарного анализа, без разбирательства, хотя и самого простого, у вас не было ясности по этому вопросу. Другими словами, вы допускали, что наши возможности прямого волевого управления своими душевными процессами значительно шире, чем оказалось на самом деле.

И я приведу вам примеры советов, которые мы нередко даем другим людям и самим себе: «Возьми себя в руки!», «Нужно просто искренне поверить в это!», «Ты все можешь, если только захочешь!», «Думай скорее!», «Тебе нужно простить его!», «Хватит сомневаться, надо действовать!», «Будь проще, и народ к тебе потянется!» «Нужно быть злее, (добрее, сильнее)!», «Соберитесь, нельзя так распускаться!», «Вам нужно прекратить думать о плохом!», «Надо было думать как следует!» и им подобные. Мы даем эти советы всерьез и так, как будто бы их действительно можно выполнить. Если понаблюдать, мы увидим, что такими «здравыми советами» в той или иной степени грешат все без исключения. Хотя прямая реализация таких советов невозможна, мы продолжаем давать их, искренне веря в то, что с помощью волевого напряжения здесь и сейчас можно «выпрыгнуть» из своего наличного состояния. Когда жизнь показывает нам, что мы в этом плане отнюдь не всесильны, мы часто не верим в это. И списываем наши неудачи на случайные факторы и недостаточную «работу над собой».

Эти наблюдения наглядно показывают, что в нашем повседневном, обыденном сознании представление о том, что своими чувствами и мыслительными, когнитивными процессами можно командовать, весьма и весьма актуально. Не задумываясь об этом вопросе специально, мы склонны считать, что большинство наших душевных движений подчиняется прямым командам со стороны «я». Назовем это общее для большинства людей убеждение верой в прямой волевой самоконтроль.

Я еще раз напомню вам притчу про Ходжу Насреддина и ростовщика Джафара, но, теперь в другом аспекте. Обратите внимание, что Джафар, не сумев выполнить задание, не сумев не думать о белой обезьяне, никаких претензий к Ходже Насреддину не предъявил. То есть, списал свою неудачу на свою нерадивость. Решил, что он сам виноват, что не смог управлять своими мыслями, недостаточно старался, недостаточно напрягался. Поэтому Ходжа и вышел сухим из воды, а ростовщик вдобавок к невылеченному горбу получил еще и некоторые претензии к себе.

Я еще раз обращу ваше внимание на устойчивые выражения в нашем и, наверное, любом человеческом языке: «Я запоминаю», «Я вслушиваюсь», «Я подумаю», и т.д. Когда мы так говорим, легко создается впечатление, что, осуществляя эти душевные движения, мы делаем нечто большее, нежели передвижение внимания. Можно так понять, что, когда «я запоминаю», я не просто навожу фокус внимания на определенные представления, но еще и заставляю работать сами мнестические процессы, как-то непосредственно заставляю мозг запечатлеть, закрепить запоминаемый материал. Может создаться впечатление, что, когда «я вслушиваюсь», я каким-то образом усиливаю звуковые ощущения, а не просто концентрирую внимание на звуках. Можно решить, что, когда я намереваюсь «подумать о проблеме», моя задача состоит не только в том, чтобы привести внимание к ассоциациям с этой проблемой связанным, но и непосредственным усилием продвигать процесс течения представлений. Так, как будто бы сам он без этого не сдвинется. Из-за такой возможности, вот так вот понять эти выражения, сам язык поддерживает веру в прямой волевой самоконтроль.

Закладка:

Мы также произносим «Я переживаю», «Я пойму», «Я уже забыл про это». Хотя точнее было бы сказать: «у меня есть переживание», «возникнет понимание», «это уже забылось». Так же, как мы говорим: «лихорадит», «будет морозить», «уже потеплело»…

Нужно особо отметить, что вера в прямой волевой самоконтроль есть даже в повседневном сознании (подсознании) тех людей, которые на рациональном уровне в такую возможность не верят. То есть наличие этой подсознательной веры не зависит жестко от рационального мировоззрения и мироощущения. Человек может быть по своим философским убеждением детерминистом, материалистом, считать, что всем правит судьба, или, что ни один волос не упадет с его головы без воли Высших Сил. Он может считать, что все предопределено свыше, иметь буддистское убеждение, что его «Я» это иллюзия, и, тем не менее, давать себе и другим советы, о которых мы говорили выше. Вера в прямой волевой самоконтроль имеет свойство легко обходить «таможню» рассудочного мировоззрения.

В дальнейшем мы поразмышляем о том, почему вообще у нас возникает такая вера в то, что мы можем управлять неуправляемым. Пока остановимся на том, что она есть. И отметим, что сама по себе она может быть относительно безобидна. В ней действительно много приятного. Она создает чувство довольства собой. Она позволяет считать, что «мы сами себя делаем», что мы «творцы своей судьбы», «кузнецы своего счастья», «хозяева собственной жизни». Все это весьма лестно, повышает самооценку и придает человеческому существованию значительную долю пафоса и романтики. Ведь для того, чтобы гордиться собой, надо верить, что мои успехи связаны с тем, что «я себя преодолел», «я себя переломил», «я поднялся над своими желаниями», «я не позволял душе лениться», «я воспитал в себе целеустремленность» и т.д. Иначе, если мы, на самом деле, всего этого не можем, под вопрос ставиться центральный гуманистический лозунг: «Человек – это звучит гордо!». Конечно, с последним не хочется расставаться. Иметь такое романтическое мнение о себе и о человеке вообще гораздо приятнее, чем согласиться с тем, что передвижение внимания и мышечные сокращения – это единственное, что находится в нашей прямой власти, да и то с некоторыми оговорками.

Но в некоторых условиях вера в прямой волевой самоконтроль становится чрезвычайно опасна для душевного равновесия, или, скажем так, для адаптивного эмоционального функционирования. Условия эти следующие. Человек должен обнаружить в себе что-то очень нежелательное, какой-то с его точки зрения «недостаток», в широком смысле несовершенство, некую неполноценность. Этим «недостатком» может быть, например, личностная особенность, какое-то переживание или симптом. В этих обстоятельствах вера в прямой волевой самоконтроль заставит человека попытаться устранить этот внутренний недостаток прямым волевым образом, непосредственно, здесь и сейчас. Естественно, это не получится, поскольку, как мы выяснили, мы не имеем этой способности в том объеме, в которой в него верим. А тем, что реально в нашей власти, то есть передвижением внимания и мышечным напряжением, здесь не поможешь. Если человек вовремя это отследит и поймет, он просто перестанет предпринимать эти бесплодные попытки, и будет стремиться решить проблему другим, опосредованным способом. Но очень часто этого отслеживания–осознания бесплодности собственных попыток прямого волевого самоконтроля не происходит.

Невозможность непосредственным образом влиять на собственные душевные движения не осознается как таковая.

Тогда мы попадаем в ловушку. Тогда мы требуем от себя невыполнимого, не понимая, что это действительно невозможно. Мы пробуем совершить действие, алгоритм которого не знает ни наше сознание, ни наше подсознание. Не осознавая ясно эту ситуацию, мы склонны считать, что у нас не получается только потому, что мы плохо стараемся. Однако, как стараться лучше, оказывается непонятным. Мы можем продолжать наращивать «старания», но им по–прежнему не в чем реализоваться. Конкретная технология «старания» отсутствует и поэтому попытки стараться выливаются просто в диффузное душевное напряжение. Мы оказываемся в ситуации «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю, что!».

Помните, в русской народной сказке «Про Федота–стрельца» царь, дабы получить прекрасную жену героя, задумывает уничтожить Федота. Казнить его, однако, просто так, без всякого основания он не может. Нужно найти какую-нибудь причину, например, нерадивое служение. И тогда царь дает Федоту заведомо невыполнимое задание: «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю, что! А, не выполнишь моего указа, не сносить тебе головы». Хитрость царя в том, что на первый, поверхностный взгляд, это задание не кажется таким уж невыполнимым. Если не вслушиваться с пристрастием, можно услышать, что нужно просто куда-то пойти и чего-то принести. Если вовремя не вдуматься, можно такое задание легко «проглотить», приняв его за выполнимое, не заметив, что идти нужно не знамо, куда и принести нужно не знамо, что. На поверхности царь как бы и не собирается заведомо губить героя, а всего лишь посылает его сослужить трудную службу. Но вторая часть задания ненавязчиво и мягко лишает смысла первую. В сказке Федоту–стрельцу повезло, на его стороне были волшебные силы, которые все взяли на себя, и ему не пришлось решать абсурдную задачу самостоятельно. Но в жизни мы часто, не сознавая того, заставляем себя «пойти туда, не знаю куда», не понимая ясно заведомой тщетности прилагаемых усилий и не имея помощи волшебных сил.

Это происходит, например, тогда, когда мы серьезно воспринимаем вышеприведенные советы и пытаемся им следовать. В таких случаях, как правило, первый момент противоречия – то, что нужно здесь и сейчас скомандовать чувствам – осознается. В то время как другая сторона – то, что стремление это не имеет точки приложения, наоборот, ясным образом в сознании не присутствует. Кажется, что такой совет выполним, но на деле воспользоваться им невозможно, поскольку нужно произвести действие, здесь и сейчас невыполнимое. С одной стороны, вроде бы можно и нужно «взять себя в руки». С другой стороны, совершенно не понятно, как это сделать. С одной стороны, нет ничего проще, чем «стать проще». С другой стороны, попытка здесь и сейчас опроститься недостижима и выливается только в бессмысленное напряжение. Кажется, что возможно с помощью некоего внутреннего действия «выкинуть это из головы» и «не думать о белой обезьяне». Но действие это совершенно неопределенно, инструкции к исполнению его не существует. Кажется, что такой совет вполне конкретен, но на деле конкретной методики его реализации мы не имеем. Кажется, что достаточно применить усилие, умножить усердие, и проблема будет решена. И для того, чтобы измениться мы готовы потратить силы, но при этом неизвестно, на какой внутренний рычаг следует нажать.

Мы тогда совершаем усилие, которому здесь и сейчас некуда воплотиться. Такое усилие мы называем пустым.

Вот мы и подошли к определению нашего основного понятия:

Пустым усилием мы называем стремление прямым волевым образом управлять непроизвольной психической активностью.

Или, немного по–другому:

Закладка:

Или, немного по–другому:

Пустое усилие – это стремление прямым волевым образом совершить что-либо, кроме передвижения внимания и сокращения мышцы.

Когда мы пытаемся реализовать пустое усилие, мы по сути запутываемся в том, что мы можем, а что не можем сделать произвольно, прямым волевым образом. У нас ведь действительно есть опыт совершения действий путем чистого самоприказа. Без всякого алгоритма, без всякого понимания «как», прямым усилием воли мы можем сократить (или расслабить) мышцу и можем передвинуть внимание. Мы не знаем как мы это делаем, но делаем! Каким-то волшебным, на самом деле, образом. Я как-то внутренне немножко напрягаюсь (а может, и не напрягаюсь, в общем, я как-то «волю»), и моя рука сгибается. Я «волю», и представляю себе белую обезьяну (на короткое время, по крайней мере). Я совершаю эти действия «просто так», меня никто этому не учил. И я легко могу предположить, что я не только это умею «просто так». Я легко могу предположить, что я и на чувства свои, и на другие свои психические функции могу влиять «просто так», прямым «волением». Предположить это и поверить в это. И могу попытаться это осуществить. И тогда я буду требовать от себя невозможного, тогда я окажусь в состоянии пустого усилия.

Представьте, что я сейчас, читая вам лекцию, вдруг начну себя заставлять говорить более красноречиво, чем говорю. Изо всех сил начну стараться повысить градус красоты, доходчивости, внушительности своих слов. Итак, я вознамерюсь это делать. Как мне приступить к этой задаче? Вы можете сказать, что существует такая вещь, как риторика, которой можно овладеть. Есть специальные приемы красноречия, фигуры речи, которым можно обучиться. Да, разумеется, все это существует. И этим всем можно воспользоваться. Но здесь и сейчас, у меня этих навыков нет. А говорить красиво очень надо, надо прямо здесь и сейчас… Как? Может, какие-то мышцы напрячь? Или на что-то обратить внимание? Например, произносить про себя фразу: «Нужно говорить красивее, нужно говорить красноречивее»? Поможет, как вы думаете? Очевидно, не поможет, скорее даже наоборот… Это и будет пустое усилие – так поднатужиться, чтобы мозг заработал на повышенных оборотах. И это первое пустое усилие может легко потянуть за собой второе. Поднатужиться, чтобы здесь и сейчас понять, как это сделать. И третье пустое усилие может присоединиться – убрать то, что мешает мне говорить красиво, например, волевым усилием подавить тревогу про то, как вы меня оцениваете. Если я буду всерьез пытаться осуществить все эти намерения здесь и сейчас, я буду напрягаться, чтобы идти не знаю куда, приносить то, не знаю, что…

Пустое усилие получило такое название «пустое», не только потому, что оно тщетно, но прежде всего потому, что оно пусто от содержания, от конкретной технологии выполнения, от конкретного «как». Оно пусто, потому что неразложимо на элементарные волевые акты, то есть представляет собой требование решить задачу, не имеющую пути решения. Поэтому волевое усилие превращается здесь просто в неконкретное напряжение. Что мне нужно делать, чтобы здесь и сейчас испытать уважение к человеку, которого я не уважаю? Какой инструкцией воспользоваться? Ведь без инструкций, как мы выяснили, мы можем только сокращать мышцы и передвигать внимание. Все инструкции, все внутренние технологии должны, стало быть, состоять из этих двух моментов. И, если я заставляю себя совершить что-то кроме двух этих элементарных волевых актов, я напрасно трачу душевную энергию. Я не могу приложить эту свою энергию, это свое усилие ни к какой конкретной точке. Я тогда произвожу напряжение, которому не во что воплотиться. Опять же: «пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю, что…».

Когда мы в определении называем пустое усилие стремлением, мы этим самым подчеркиваем, что оно представляет собой уже не желание, не намерение, но в то же время еще и не действие, не реализацию этого желания. Пустое усилие – это психическое состояние как бы застывшее, застрявшее между намерением и действием, между желанием и его воплощением. Стремление, для которого нет возможности перейти в действие.

Забегая вперед, скажу, что пустое усилие никогда не переживается отдельно, само по себе. Пустое усилие всегда присоединяется к тем или иным негативным эмоциям (как здоровым, так и больным), переплетается, смешивается с ними, маскируется ими. Причем, переплетение это подчас столь запутанное, что выделить пустое усилие, отделить его от других переживаний бывает не просто. Так, если бы у меня действительно было бы пустое усилие говорить красноречивее, оно было бы связано с сильной тревогой или, может быть, с раздражением, или с чувством неполноценности, страхом вашей реакции и т.д. И скорее всего, оно даже не осознавалось бы толком, существовало бы на периферии сознания. Люди никогда не переживают пустое усилие как таковое, оно маскируется другими чувствами и стремлениями.

Но мы все-таки попытаемся сделать это, пережить пустое усилие как отдельное переживание, пускай несколько искусственным образом.

Все воспринимают чашку на этом столе? Она по цвету грязно–белая. Давайте попробуем изменить свое восприятие этой чашки. Пожалуйста, увидьте ее ослепительно белой, белой, как первый снег. Прямо сейчас, даю вам несколько минут. Смотрите на чашку и заставьте себя увидеть ее ослепительно белой. Только не впадайте при этом в гипнотический транс. Оставайтесь в ясном сознании. Оставаясь в ясном сознании, нужно воспринять эту чашку как чисто-белую. Начали!

…У кого-нибудь чашка побелела? Нет. Тем не менее, я не уверен, что все испытали пустое усилие, так сказать, в его чистоте. Я, наверное, не ошибусь, если предположу, что многие из вас пытались помочь себе с помощью напряжения глазных мышц. Такого, как бы, «пучения» глаз. А это уже не совсем пустое усилие, здесь есть некое конкретное содержание. Реализация волевого напряжения в сокращении глазных мышц. Поэтому, для переживания собственно пустого усилия, давайте повторим эксперимент. Только на этот раз никаких мышечных сокращений, никакой работы глазами. Только изолированное ментальное усилие. Пробуйте!

…Интересный опыт, не правда ли? Трудно выразимый. Всерьез заставлять себя делать абсолютно невозможную вещь. Действие как бы есть, и в тоже время его нет. Я делаю неделаемое. В тот же самый момент, когда воля напрягается, напряжение это растворяется в пустоте. Усилие, умирающее в момент собственного рождения… Опыт переживания абсолютного абсурда.

Именно потому, что такое занятие невозможно воспринимать всерьез, пустое усилие, как я уже говорил, никогда не возникает в чистом виде. Именно поэтому оно всегда скрывается за другими не абсурдными переживаниями, маскируется ими. И когда удается показать его человеку в чистом виде, оно сразу же перестает существовать. Потому, что тогда от него невозможно не отказаться…

И это его свойство – исчезать в этих условиях для нас чрезвычайно важно. Потому, что устранять пустые усилия из переживаний наших пациентов или из своих собственных переживаний мы будем прежде всего именно таким образом. С помощью осознания пустого усилия как такового.

Лекция 3. Демонстрация: выявление пустых усилий в переживаниях слушателей. Два смысла термина «пустое». В пустом усилии человек стремится к тому, к чему в принципе способен – Еще одно определение пустого усилия.

Мы с вами дали определение понятию пустое усилие. Пережили его в искусственных условиях. А сегодня давайте попробуем найти его в наших живых переживаниях.

Как мы уже говорили, пустое усилие может быть составной частью различных переживаний – его можно найти как в глубине психологических проблем, так и в структуре психопатологических расстройств. И сейчас, я постараюсь на примере кого-то из вас показать вам роль пустого усилия в формировании некоторых неприятных эмоциональных реакций. Для этого нужно, чтобы кто-то пожаловался на свою негативную эмоцию. Она должна удовлетворять трем требованиям. Во–первых, она должна быть связана с определенной ситуацией, во–вторых, она должна быть достаточно актуальной здесь и сейчас, то есть доставлять неудовольствие, вызывать напряжение в настоящий момент. И в–третьих, она должна ощущаться как чрезмерная, слишком сильная.

Есть желающие? Очень хорошо.

– Как Вас зовут?

– Катерина.

– Хорошо, Катерина. На что Вы хотите пожаловаться? Что беспокоит Вас здесь и сейчас: тревога, гнев, тоска или вина?

– Тревога.

– С чем она связана?

– Я преподаю в институте. Можно сказать, только начинаю преподавать. И завтра у меня занятие в виде тренинга со студентами. Я очень волнуюсь. Я уже несколько занятий провела, но они были по большей части теоретическими, и я так не боялась. А завтра практика, я не знаю, справлюсь ли…

Закладка:

– Хорошо, сейчас попробуем найти в Ваших переживаниях пустое усилие и Вам помочь. Итак, Вы испытываете тревогу, связанную с предстоящим занятием. Можно сказать, что она слишком сильная?

– Да.

– В этой ситуации, наверное, естественно немного тревожится. Насколько Ваша тревога сильнее, чем нужно?

– Я думаю, по крайней мере, раза в два.

– Пожалуйста, постарайтесь ответить на вопрос: что Вы должны сделать, чтобы завтра все прошло хорошо?

– Да… Наверное, мне нужно сегодня вечером повторить материал.

– Так. Еще что?

– Выспаться.

– Так. Это желательно. Что еще?

– Завтра чувствовать себя уверенно.

– Прекрасно. Что еще?

– Пожалуй, все…

– Этого будет достаточно, чтобы справиться с задачей?

– Я думаю, да…

– Вы сказали, что вечером собираетесь повторить материал. Что значит повторить?

– Перечитать свои записи, конспекты.

– Просто перечитать?

– Внимательно перечитать.

– Что значит внимательно?

– Вдумчиво.

– Отлично! Что значит вдумчиво?

– Вникая глубоко…

– Это как?

– …

– Расскажите, какой технологией Вы собираетесь воспользоваться, чтобы «вникать глубоко»?

– Ну… Я не знаю… Читать как-то сосредоточено…

– – Сосредоточено на чем?

– На материале, который буду повторять.

– То есть можно повторять его «сосредоточено» и «несосредоточено», так? А «несосредоточено», это как?

– Мне нужно повторить материал как-то так, чтобы он глубоко отпечатался в памяти, запомнился, и я могла бы легко им пользоваться завтра на занятии.

– Я согласен, что Вам это нужно. Только, что для этого следует сделать? Представьте, что передо мной стоит такая же задача. Научите меня, дайте мне конкретную инструкцию. Итак, я должен видимо сесть, взять конспект и…?

– Вы должны читать конспект и…

– Так, читаю, перевожу внимание с буквы на букву, со слова на слово и …

– И понимаете то, что читаете…

– Так, в сознании моем возникает смысл прочитанного… и…?

– …

– Может, мне следует повторить эту операцию несколько раз?

– Нет, это будет просто зубрежка, механическое запоминание. Механически я и так это все помню.

– Так, выходит, Вам нужно не просто запомнить, а…

– Мне нужно, чтобы эта информация стала как бы объемной, чтобы в теме не оставалось неожиданных вопросов, на которые я не могла бы ответить… Чтобы мне все было прозрачно и ясно…

– Так, так. И что для этого нужно сделать сегодня вечером?

– Я, кажется, понимаю… Я только что опять хотела сказать, что нужно как-то заставить себя вникнуть вглубь материала… Но сейчас понимаю, что это, видимо, пустое усилие.

– Да, это так и есть. Это потому, что нельзя ответить, что конкретно нужно сделать, для того чтобы сегодня вечером «вникнуть вглубь». Ясно, что нужно как-то напрячься, приложить какое-то усилие. Но к чему это усилие прилагать? К какому внутреннему рычагу? Со временем, много раз повторяя этот материал слушателям, отвечая на их вопросы (а может быть, и не отвечая сразу, но находя ответы потом), сопоставляя этот материал с другими темами, Вы, естественно, начнете воспринимать его глубже, объемнее, яснее, целостнее и т.д. Со временем это произойдет, несомненно. Но, как можно добиться этого сегодня вечером?

– Для этого нужно, как Вы говорите «пойти туда, не знаю, куда…».

– Согласны с этим? Все согласны? Катерина требует от себя совершить действие, технологии которого не знает. Ни она не знает, ни организм, «подсознание» не знает… Поэтому попытка это сделать («вникнуть вглубь материала» прямо сегодня вечером) выливается просто в недифференцированное напряжение. И это напряжение сливается с естественным волнением по поводу завтрашнего занятия. И естественное волнение превращается в сильную тревогу. Катерина, то, что я говорю, похоже на правду?

– Да. Наверное…

– Как сейчас эта Ваша тревога поживает?

– Мне значительно спокойнее.

– Да. Так оно обычно и бывает. Когда человек осознает собственное пустое усилие как таковое, именно как пустое, то есть абсурдное и бессмысленное, напряжение резко падает. И это субъективно ощущается как снижение тревоги.

Кстати, в переживаниях Катерины мы можем подозревать еще одно пустое усилие. Она сказала нам, что завтра должна «чувствовать себя уверенно». Катерина, если это еще актуально, скажите, что именно Вы должны сделать, чтобы чувствовать уверенность. Или, по–другому, как включить уверенность в себе?

– Это уже не актуально. И я сейчас понимаю, что это тоже пустое усилие.

Да. «Включить уверенность в себе» – это частое пустое усилие. Особенно актуально оно при социофобиях, страхах публичных выступлений и т.д. Но, не будем забегать вперед. Спасибо, Катя.

Есть еще желающие предоставить свои переживания для анализа. Смелее! Завлекаю Вас тем, что, скорее всего, вы получите облегчение. Да, вижу Вашу руку.

– Как Вас зовут?

– Андрей.

– Хорошо. Какая эмоция Вас беспокоит?

– Тоже тревога.

– С чем она связана?

– С тем, что мне предстоит после занятия ехать домой на машине. Сейчас объясню. Нас здесь несколько человек из Ярославля. Мы приезжаем на Ваши занятия на микроавтобусе с водителем. Я сам вожу машину. Когда я сам за рулем, мне не страшно. Но когда я сам не веду, а наблюдаю за водителем, мне все время кажется, что мы вот–вот попадем в автокатастрофу. Мне всегда было страшно в этой ситуации. Но недавно мы действительно попали в аварию, нестрашную, несерьезную так, только чуть помяли крыло… Но после этого мой страх усилился в разы.

– Можно сказать, что этот страх чрезмерен? Или он вообще абсурден и не имеет смысла?

– Он чрезмерен, да. Какой-то смысл он имеет, но так бояться, как я – это незачем…

– Во сколько раз Вы боитесь больше, чем нужно?

– Да, раз в сорок, наверное!

– Понятно. Значит, под Вашим страхом точно кроется пустое усилие. Давайте, поищем. Вопрос такой: что в этой ситуации Вы от себя требуете? Вы едете в микроавтобусе на пассажирском месте… И, что Вы там должны?

– Я должен … вовремя помочь водителю заметить опасную ситуацию.

– Водитель профессиональный?

– Да, к нему вопросов нет. Но ведь «и на старуху бывает проруха»…

– То есть, Ваша задача – как можно более полно контролировать дорогу, чтобы вовремя подсказать водителю, что делать?

– Да, примерно так…

– Это выполнимая задача, как Вы думаете?

– Думаю, да.

– Как именно Вы будете осуществлять этот контроль?

– То есть?

– Ну, что Вы конкретно будете делать?

– Буду смотреть на дорогу… Вперед, вправо, влево. Назад оборачиваться…

– А, как Вы будете определять, когда посмотреть вправо, когда влево, когда вперед? Когда назад вертеться? Когда говорить что-то водителю, а когда лучше промолчать, чтобы не сбивать его с толку? Как правильно, грамотно распределить внимание между всеми деталями дорожной ситуации? Какой алгоритм этого распределения, какова методика, в чем заключается технология?

– Да… Видимо, нет такой технологии…

– Значит, это ситуация «пойди туда, не знаю куда…»?

– Похоже на то…

– Давайте, еще больше это проясним. Такой вопрос «как распределять внимание?» может возникнуть у Вас, когда Вы сами ведете машину? Требуется ли Вам какая-то особая технология распределения внимания, когда Вы сами за рулем?

– Нет, это как-то само собой происходит… Сел за руль, завелся, и все само собой делается…

– Да, причем заметьте, у Вас три зеркала, лобовое стекло, правое и левое окна, еще Вам нужно обращать внимание на звуки и на тактильные ощущения. И внимание должным образом распределяется на все это само собой, без всяких приказов и инструкций с Вашей стороны.

– Да. Как бы сам мозг знает эти инструкции…

Закладка:

– Да. Как бы сам мозг знает эти инструкции…

– Вот–вот, Вы их не знаете, Ваше сознание о них понятия не имеет, а мозг, или подсознание все прекрасно выполняет. И Вы еще к тому же за рулем разговариваете или слушаете радио. И это никак не мешает. Но такой режим работы мозга, такой «водительский транс» включается автоматически тогда, когда Вы сами за рулем. А можно ли его включить насильно, когда Вы сидите на пассажирском месте?

– Да, его произвольно не включишь…

– А Вы пытаетесь? Это и есть пустое усилие. Стремление произвольным образом совершить действие, не сводимое к четко определенному передвижению внимания и мышечным сокращениям. Произвольным образом включить «водительский транс», находясь не за рулем. Согласны, что Вы не в состоянии это сделать? Что это не в Ваших силах, не в ваших возможностях?

– Да, это ясно теперь.

– Следовательно, Вы не можете, как бы не старались контролировать дорожную ситуацию на нужном уровне?

– Да, это точно. Не стоит даже и пытаться!

– Что с Вашей тревогой?

– Она уменьшилась. Практически нормальной стала. Да, это на первый взгляд странно. Я убеждаюсь, что контролировать опасность не в моих силах, но становится ощутимо легче…

Спасибо, Андрей. Да, это типично. Человек, находя свое пустое усилие, осознает его как таковое, и значит, соглашается с собственной беспомощностью. И как бы от этого осознания собственной беспомощности становится не страшнее, а наоборот, легче. Возникает душевное освобождение. Это происходит, конечно, не оттого, что человеку приятно быть беспомощным. В этом моменте, самом по себе, ничего приятного нет. Облегчение наступает потому, что перестают тратиться силы на реализацию пустого усилия, уходит это недифференцированное, застойное напряжение. И вот это пустое напряжение (напряжение, неприложимое ни к какой конкретной точке, напряжение, которому не во что воплотиться) часто бывает настолько сильным, что во много раз превосходит напряжение, связанное с уместной в переживаемой ситуации тревогой.

Итак, мы с вами увидели реальные пустые усилия реальных людей в реальных жизненных ситуациях. Мы увидели попытку прямым усилием воли «вникнуть вглубь материала» и попытку прямым усилием воли включить «водительский транс».

Давайте теперь, имея такие живые иллюстрации, еще раз вернемся к теории и еще раз поговорим о том, о чем говорили вчера.

Давайте отграничим пустое усилие от схожих явлений, чтобы в дальнейшем не запутаться. То волевое усилие, которое мы называем термином «пустое усилие», не есть то же самое, что усилие напрасное или тщетное. Это не синонимы.

Пустое усилие в нашем смысле, названо так, потому что оно пусто от конкретного алгоритма реализации. Пусто от конкретного «как», «как именно». То есть, оно не состоит из более простых компонентов. Его невозможно представить в виде сложной последовательности несложных шагов. Его содержание нельзя вербализовать в виде понятного и повторимого рецепта. К нему не приложишь ясной инструкции. Оно не технологично. Стало быть, ему нельзя научить. Другими словами, пустое усилие неразложимо на элементарные волевые акты, то есть на волевые усилия по сокращению мышц и передвижению внимания.

Как объяснить, что нужно сделать для того, чтобы сегодня же вечером «вникнуть вглубь материала»? В чем состоит технология контроля над дорогой с пассажирского кресла? Или представим, что я, размышляя над какой-то проблемой, усилием воли, самоприказом пытаюсь соображать как можно быстрее, думать как можно продуктивнее, и таким образом собираюсь решить проблему наиболее эффективным способом. И в этом случае у моего стремления ускорить процесс собственного рассуждения никакого алгоритма не будет. В самом деле, что конкретно я могу сделать, чтобы думать быстрее? На какие «кнопки» надавить? Как заставить свой мозг работать на повышенных оборотах? В чем техника ускорения мышления? Что я могу посоветовать человеку с таким же желанием? Как я могу научить его это желание реализовать? Ответов на все эти вопросы не существует. Я готов потратить энергию для ускорения мышления, но мне некуда эту энергию приложить. Она выливается, поэтому в пустое, диффузное напряжение. Желаемого результата при этом, понятно, не возникает. Это есть пустое усилие.

Так, например, можно пытаться надавить на себя и, чтобы простить обидчика, незамедлительно забыть то зло, что он причинил. Так, можно заставлять себя здесь и сейчас стать более решительным (сострадательным, эмпатичным, спокойным, эмоционально тупым и т.д.) Или можно приказывать себе прямо сейчас осуществлять незнакомую сложную деятельность так, как будто в этом деле опытен и искусен. Все эти стремления не имеют инструкций для реализации, и поэтому, если мы упорны в них, выливаются опять же в недифференцированное напряжение. В напряжение без выхода, в напряжение, которому некуда вылиться, и потому, в конце концов, в напряжение без результата.

Здесь нужно обязательно отметить, что пустые усилия этой своей пустотой от технологии очень похожи ни на что иное, как на элементарные волевые акты. Последние тоже не содержат в себе конкретного алгоритма. Элементарные волевые акты, то есть усилия по сокращению поперечно – полосатых мышц и усилия по передвижению внимания, тоже не состоят из более простых компонентов. Они далее не разложимы, поскольку нельзя быть разложимыми на самих себя – проще, первичнее уже некуда. Эта похожесть пустых усилий на элементарные волевые акты – чрезвычайно важный момент, именно он, по-видимому способствует тому, что к пустым усилиям относятся серьезно, принимают их за «чистую монету», надеются на их осуществимость.

Если вы спросите меня, как именно я сгибаю руку, я не смогу вам ясно это объяснить. Я просто как-то «волю», и рука сгибается. Я мог бы сказать, что отдаю некий внутренний приказ, но на самом деле, я же не произношу про себя какие-то определенные слова, я не осуществляю каких-либо последовательных внутренних манипуляций… Я совершаю одно какое-то внутреннее действие – «воление», «хотение», «пожелание», назовите его как вам нравится, и рука (в общем-то, чудесным образом) сгибается. И это внутреннее произвольное действие неразложимо уже на какие-либо более простые действия. Оно, следовательно, первично, элементарно, не из чего более не состоит. Пусто от конкретного содержания (из чего состоит «воление»?), но при этом осуществимо.

То же самое и с передвижением внимания. Я не смогу вам объяснить, как именно я привожу свое внимание к внутреннему образу, например, чашки кофе. Как я заставляю себя подумать о чашке кофе? Я опять же просто как-то «волю» – делаю что-то простое, элементарное, неразложимое на что-то еще, что-то несоставное, первичное. И в моем сознании появляется чашка кофе…

Я не смогу научить как сокращать мышцы и как передвигать внимание человека, у которого это не получается само собой, также легко, как у меня. Я просто не смогу сказать ему ничего ясного, конкретного. Ничего, кроме того, что надо «захотеть», «повелеть». А как именно «повелеть» я уже не скажу. И также я не смогу передать своего умения другому. Хотя при этом, заметим, у меня нет внутреннего ощущения неясности, смутности того, что я делаю. Как раз внутренне мне все ясно и понятно. Неясность возникает тогда, когда я пытаюсь «воление» выразить словами. Это неясность только в смысле «невыразимость».

К счастью, этим двум действиям никого учить не надо. У нас у всех (по крайней мере, если мы неврологически здоровы) это получается легко, без напряжения. Элементарные волевые акты, несмотря на свою нетехнологичность, в отличии от пустых усилий, осуществимы. Несмотря на то, что мы не можем выразить словами «как именно» мы это делаем, это «как именно» любой из нас понимает от природы. Мы все это чудесным образом понимаем и осуществляем. Но никакая другая осуществимая произвольная активность не является элементарной, несоставной, невыразимой. Любая другая реализуемая волевая активность зиждется уже на этом основании, состоит из определенной последовательности всем внутренне понятных (и в этом смысле конкретных) актов мышечного сокращения и передвижения внимания. Любую другую произвольную деятельность можно разложить на эти два кирпичика.

Итак, элементарные волевые акты не имеют выразимого содержания, но тем не менее, всем само собой от природы понятно, как их осуществлять, и они осуществляются, причем осуществляются легко. Я не знаю, как я реализую элементарные волевые акты, но это знает мой мозг. Как реализовать пустое усилие не знаю не я, не мой организм. Элементарные волевые акты – это единственные волевые усилия, пустые от внутреннего алгоритма реализации, невыразимые, но при этом не тщетные. Больше таких вариантов нет. Элементарный волевой акт всегда осуществим, пустое усилие всегда тщетно.

Закладка:

То обстоятельство, что пустые усилия как бы похожи на элементарные волевые акты может сыграть с нами злую шутку. У нас у всех есть опыт элементарных волевых актов. И имея такой опыт, из него можно легко (но неправомерно) заключить, что «само собой понятно как», от природы мы можем не только сокращать мышцы и передвигать внимание, но и еще что-то делать, например, ускорять течение психических процессов или устранять собственные негативные эмоции. Нам может показаться, что это также просто, первично и «само собой понятно», как элементарные волевые акты. И тогда мы можем попробовать это осуществить и, естественно, не сможем. И если будем упорствовать в этом, окажемся в ситуации «пойди туда, не знаю куда». Тогда мы будем пытаться осуществить пустое усилие. Мы будем производить недифференцированное, неконкретное напряжение, будем тратить энергию в никуда. Оно может измотать и измучить, но окажется напрасным.

Теперь, еще один важный момент:

Положим, что я потратил время на поиски в Интернете нужной мне информации и ничего не нашел. Это усилие – «найти информацию» оказалось напрасным, «тщетным» но при этом оно технологически складывалось из вполне конкретных шагов, у него был рецепт. Во время этого занятия я пользовался определенной инструкцией, придерживался определенной методики – я набирал слова в поисковой строке, скользил по ссылкам, переводил внимание с объекта на объект, с сайта на сайт, со строчки на строчку. И я могу обучить этой технологии другого человека. Методика при этом разложима на элементарные волевые акты – передвижения внимания и сокращения мышц, представляет собой определенную последовательность этих актов. При всем при этом у меня не получилось – может быть, потому что методика плоха, а может, в сети просто нет нужной мне информации. Но, хотя я и не добился результата, мои действия в каждый момент времени были абсолютно конкретны, алгоритмизированы, выполнимы. Я не пытался во время этой работы, управлять мыслями и чувствами. Я не насиловал свои психические процессы. Я всего лишь закидывал удочку внимания и просто наблюдал, клюнет рыба или нет. Усилия мои оказались тщетными, но они не были пустыми от конкретики.

Итак, еще раз повторю: всякое пустое усилие (в нашем терминологическом смысле) тщетно, но не всякое тщетное усилие является пустым. Понятно это разделение?

И в заключении, еще одна важная вещь. На этих примерах можно показать общее правило: переживая пустое усилие, человек требует от себя того, что в принципе для него возможно. Во всяком случае, возможно в его мире, в его вселенной. Нет пустых усилий, заключающихся в попытках допрыгнуть до Луны, из мужчины превратиться в женщину или соображать со скоростью компьютера. В пустом усилии человек стремится к тому, к чему его организм, в общем, способен. Но способен в других обстоятельствах, при наличии других внутренних и внешних стимулов, в другом ситуационном контексте. Так, Андрей способен контролировать дорогу, но в другой ситуации, не в той, в которой от себя этого требует. И Катерина способна «глубоко вникнуть в материал», но только не прямо сегодня вечером, а со временем, с опытом его преподавания. Человек, пребывая в пустом усилии, как бы забывает про то, что его волевому усилию должны сопутствовать определенные помогающие обстоятельства. Он неправомерно полагает, что если он на что-то способен в принципе, значит, способен на это всегда, в любой ситуации. Но, когда мы представляем обстоятельства, в которых усилие его реализовалось бы, мы обнаруживаем, что при этих условиях реализация его стремления произошла бы спонтанно, без какого-либо дополнительного самоприказа или насилия над собой. Как только Андрей сам сядет за руль, он без каких-либо дополнительных усилий начнет на нужном уровне контролировать дорогу. Когда Катя получит необходимый опыт, само собой осуществится «глубокое проникновение в материал».

Мы, поэтому можем дать понятию пустого усилия еще одно определение:

Пустое усилие – это стремление насильственным образом влиять на непроизвольную психическую активность в отсутствии необходимых для ее спонтанного изменения факторов.

Лекция 4. Расстройства и переживания, при которых применима терапия пустого усилия. Классификация переживаний по происхождению. Демонстрации. Переживания реактивные, аутохтонные, смешанные.

Теперь мы должны переходить к работе с конкретными переживаниями, в формировании которых участвует пустое усилие. Конечно, нас будут интересовать те душевные движения, которые имеют отношение к психотерапии, то есть связанные с негативными эмоциями и неприятные для личности. Прежде всего, что это за переживания?

Или: в каких именно переживаниях или симптомах мы можем обнаружить пустое усилие? Соответственно, с какими переживаниями и симптомами можно совладать при помощи терапии пустого усилия? То есть, при помощи дезактивации последнего тем или иным способом.

Следующие переживания и симптомы нередко (а некоторые всегда) связаны с пустыми усилиями:

1. Тревожно–депрессивные состояния

2. Деперсонализационное расстройство

3. Бредовое расстройство (паранойяльный бред)

4. Агорафобия

5. Изолированные фобии

6. Социальные фобии

7. Обсессивно–компульсивное расстройство

8. Паническое расстройство

Поясним, что мы имеем в виду под первым пунктом. Имеются в виду тревожно–депрессивные переживания в крайне широком смысле. По МКБ10 эти случаи могут диагностироваться как депрессивные эпизоды, как дистимия или циклотимия, как тревожно–депрессивное и генерализованные тревожные расстройства, как расстройства адаптации в виде депрессивных реакций, как аффективные колебания в рамках расстройства личности. Наконец, сюда мы отнесем и многие негативные эмоциональные состояния совершенно здоровых людей, состояния, испытываемые в трудных жизненных ситуациях, когда трудно говорить о медицинском диагнозе, но при этом налицо интенсивное душевное страдание.

Итак, в этом нашем списке восемь пунктов, но возможно, его можно расширить. Сейчас я говорю о тех переживаниях и симптомах, в структуре которых (или «рядом» с которыми) мы часто обнаруживаем пустые усилия. Есть также наблюдения, указывающие на то, что в эту группу можно включить и некоторые соматоформные расстройства.

Отметим, что паническое, обсессивно–компульсивное расстройства, социофобии, агорафобии и изолированные фобии всегда связаны с ПУ. С другими переживаниями из нашего списка дело обстоит сложнее. По–видимому, бывают тревожно–депрессивные состояния, бредовые расстройства и случаи деперсонализации, не имеющие никакого отношения к пустым усилиям. Но чаще эти состояния очевидным образом с ПУ связаны.

Соответственно, все эти переживания могут служить (и служат) мишенями терапии пустого усилия.

Забегая вперед, скажу вам, что при тревожно–депрессивных состояниях, деперсонализационном, бредовом и фобическом расстройствах в качестве терапии пустого усилия мы используем наш авторский прием – «методику инверсии возможностей». В случаях панического и обсессивно–компульсивных расстройств классическая методика экспозиции или приемы mindfulness оказываются более эффективными и надежными.

А теперь для того, чтобы научиться легко определять симптомы, в структуре которых присутствует пустое усилие, чтобы быстро находить эти пустые усилия и грамотно и эффективно устранять их, тем самым облегчая страдания пациента, нам придется совершить небольшой экскурс в основы психопатологии.

Прежде всего, мы разделим эти переживания на две группы. Нам важно будет эти группы различать между собой, потому что здесь мы найдем разные по содержанию пустые усилия. И соответственно по разному их надо будет выявлять. И разные способы «дезактивации» пустых усилий будут в этих группах применяться. Разные технические моменты будут здесь использоваться.

Первая группа – это реактивные переживания или просто реакции.

Вторая группа – это аутохтонно возникающие переживания или симптомы.

Деперсонализационное, бредовое расстройства, панические и обсессивно–компульсивные расстройства обычно относятся ко второй группе. То есть являются аутохтонно возникающими симптомами. Простые (изолированные) фобии, агорафобии, как правило, относятся к первой группе, то есть являются реактивными. А вот, что касается тревожно–депрессивных состояний и социофобий, то эти проявления могут относиться как к первой группе, так и ко второй.

Для того, чтобы провести это разделение, нам нужно будет определить понятия «реактивный» и «аутохтонный».

А кроме того, для полноты картины, еще и понятие «экзогенный» или, лучше – «экзогенно-органический». На эти три группы – реактивные, аутохтонные и экзогенно–органические можно разложить все переживания здоровой и больной души. Я имею в виду, что все наши переживания по происхождению являются или реактивными, или аутохтонными, или экзогенными. Либо, представляющими собой сочетание этих трех.

Закладка:

Для того, чтобы провести это разделение, нам нужно будет определить понятия «реактивный» и «аутохтонный».

Начнем с душевных движений экзогенно–органического происхождения. Хотя последние не представляют непосредственного интереса для терапии пустого усилия, без знакомства с ними мы не сможем понять первые две группы.

Экзогенный (экзогенно-органический) – значит, обусловленный внешними по отношению к психике физическими (биологическими) причинами. Под экзогенными факторами, способными влиять на переживания, понимают различные патологические соматические, то есть физические состояния – интоксикации, инфекции, заболевания внутренних органов, органические поражения нервной системы и т.д. Другими словами, экзогенные душевные движения – это душевные движения возникающие (или видоизменяющиеся) под воздействием патологических событий, происходящих в нашем телесном организме.

Наиболее простой и всем понятный пример: мы сейчас с вами выпиваем по бокалу шампанского. Шампанское всасывается в желудке, алкоголь попадает в кровь, минует гематоэнцефалический барьер, попадает в нейроны головного мозга и изменяет текущие биохимические процессы. В результате нам становится хорошо: у нас повышается настроение, появляются приятные мысли, тянет к общению…

Или другой пример. Мы заболеваем гриппом. Поднимается температура, развивается интоксикация, от которой страдают нервные клетки – в результате мы чувствуем, что хуже соображаем, наваливается усталость, сознание теряет ясность и т.д. Практически любое более ли менее серьезное физическое заболевание вызывает астенический синдром: снижение психической продуктивности, утомляемость, раздражительную слабость и т.д.

Или: происходит маленькое кровоизлияние в головной мозг и в результате человек теряет способность называть знакомые предметы – нужные ассоциации просто не приходят ему в голову.

Как правило, экзогенное (соматогенное) происхождение переживаний или расстройств очевидно и для врача, и для психолога, и для родственников больного, а часто и для самого больного (если последний остается критичным к своему состоянию, то есть понимает, что с ним происходит нечто необычное). При психических симптомах экзогенного происхождения, как правило, присутствует та или иная степень утомляемости–истощаемости, помрачения сознания и (или) так называемый психоорганический синдром. Помрачение сознания может быть в очень легкой форме, например, в виде легкой оглушенности при нетяжелом гриппе или опьянении. А может доходить до делириозных расстройств с галлюцинациями или комы при тяжелых интоксикациях или органических мозговых патологиях. Психоорганический синдром выражается в когнитивном снижении (снижении способности понимать, деградации личности), расстройствах памяти и эмоциональной бестормозности (раздражительности – гневливости или плаксивости). Все эти явления обычно бросаются в глаза и настолько грубы, что даже неспециалистам понятно, что психические изменения в таких случаях связаны с телесным расстройством. Поэтому при расстройствах экзогенного происхождения не идут к психологу или психотерапевту, а идут к психиатру, невропатологу, терапевту и т.д. Психотерапевт, за редкими исключениями, не имеет дело с психическими расстройствами экзогенного происхождения. Поэтому нас они в терапевтическом плане не интересуют.

Возвращаемся к оставшимся за вычетом экзогенных двум группам душевных движений: реактивным и аутохтонным. С душевными движениями из этих двух групп мы будем иметь дело. И для правильного построения нашего лечебного вмешательства нам чрезвычайно важно научиться отличать эти две группы друг от друга.

Для того, чтобы приступить к этой задаче давайте посмотрим две видеозаписи. Это диагностические беседы с пациентами (оба, естественно, дали согласие на запись и последующие демонстрации для специалистов). Я подверг первоначальные записи часовых бесед некоторому монтажу. Вы увидите отрывки, которые имеют непосредственное отношение к нашей сегодняшней теме. В дальнейшем мы еще вернемся к этим пациентам и посмотрим другие отрывки.

Первый случай: Наталья, женщина 35 лет, по образованию бухгалтер.

– Наталья, почему Вы здесь? Что Вас беспокоит?

– … Мне предстоит развод с мужем…

– Есть веская причина для этого?

– Да, у него другая женщина. Он объявил мне об этом месяц назад.

– Часто бывает так, что после измены все постепенно возвращается на круги своя. Может быть, Вы рано думаете о разводе?

– Нет. Во–первых, первым заговорил об этом он, причем однозначно и непреклонно. А, во–вторых, даже если бы он захотел остаться, я сама не смогу с ним дальше жить. Для меня тут не может быть вопроса.

– Понятно. Вы сейчас живете под одной крышей?

– Нет, он уже уехал к ней…

– А дети, естественно, с Вами?

– Да, конечно!

– Как они переживают все это?

– Переживают, конечно… Сын особенно сердит на отца. Но они его очень любят. Хотя в этой ситуации на моей стороне.

– Они Вас поддерживают?

– Да, очень!

– Наталья, я понял Вашу ситуацию и Вам сочувствую. Но, я думаю, Вы сами понимаете, что объективные обстоятельства врачи изменить не в силах. Мы можем помочь Вам изменить то, как Вы на эти обстоятельства реагируете. Помочь Вам реагировать по–другому. Что-то не так с Вашими эмоциями, чувствами?

– Да, уж… Я сама не своя… Не нахожу себе покоя.

– «Сама не своя» – что это значит?

– Мне кажется, я на пределе нервного срыва. Я все время натянута как струна. Я плохо сплю. Друзья говорят, вид у меня изможденный.

– Как назвать те чувства, которые Вас мучают? Тоска? Гнев? Чувство вины? Тревога?

– Все это есть, пожалуй…

– Что главное? Что на первом месте?

– Тревога. Я все время в тревоге.

– С утра до вечера?

– Да. Если, конечно, не отвлекусь на что–нибудь.

– А отвлечь Вас можно?

– В принципе, можно… ненадолго.

– Про что Вы тревожитесь? Есть какая-то главная тема?

– Про то, как жить дальше…

– А конкретнее?

– Про то, что нужно устраиваться на работу. Про то, что теперь все на мне. Мне нужно рассчитывать только на себя. Муж, конечно, будет помогать детям… По крайней мере, поначалу… Но что потом, я не знаю…И в любом случае, его помощь не будет достаточной, это ясно. Так что мне нужно зарабатывать, чтобы ставить детей на ноги. И вообще, теперь все на мне. Вся ответственность.

– Вы переживаете, справитесь ли со всем этим?

– Справлюсь ли в нужной степени.

– Еще за что Вы тревожитесь?

– За то, как все это отразится на детях. Как им помочь…

– Еще за что?

– Про то, что будет со мной теперь… Как можно доверять людям…

– Можно ли сказать, что все Ваши переживания, так или иначе, вращаются вокруг темы развода и сложившейся в связи с этим ситуации?

– Да, так и есть. Я как «зациклилась» на всем этом.

– Наташа, как Вы думаете, какие-нибудь внешние обстоятельства могли бы Вам помочь? Можете Вы себе представить: что-то происходит, и Вы успокаиваетесь? Что может сыграть роль этого «что-то»?

– … Трудно себе представить…

– Но, попробуйте. Пускай это сказка, фантастика, но она происходит. Какая сказка Вас спасла бы?

– Ну… Если бы я встала на ноги, детей смогла бы хорошо обеспечивать, с работой все в порядке, и в личной жизни все у меня налаживается… В такой сказке – да, конечно! Я бы успокоилась.

– Можно ожидать, что в этом случае вы совершенно поправитесь?

– Само собой… Без сомнения…

– Скажите, Вы раньше были человеком тревожным? По жизни? Склонны ли Вы переживать больше, чем нужно?

– Наверное. Не могу сказать, что мне это сильно мешало… Но мама мне всегда говорила, что я все принимаю близко к сердцу. И порчу тем самым свою нервную систему…

Закладка:

– Вам это мешало?

– Пожалуй…

– В чем это все–таки выражалось?

– Например, там, где подруги или муж не беспокоились, спокойны были, я волновалась. Если заболеет кто… Или долго задержится на работе… Помню в детстве еще мобильных не было, я родителей жду с работы, они задерживаются, и мне рисуются всякие картины страшные.

– Кроме мамы, это кто-нибудь замечал?

– Я старалась это не показывать. Но, наверное, замечали…

– Наташа как Вы чувствуете, Вы сейчас переживаете ровно столько, сколько нужно в этой ситуации, или все ж слишком сильно?

– Слишком сильно! В разы!

Вторая запись – Ольга, 35 лет, бухгалтер.

– Ольга, что Вас беспокоит?

– Я не сплю… Не хочется ничего… И напряжение какое-то все время.

– Тревога?

– Да, тревога. И еще слабость.

– Вы не спите совсем?

– Долго не могу заснуть. И просыпаюсь рано.

– Вы чем-то сильно озабочены?

– Нет, просто не могу и все… Просто что-то мешает. Расслабиться не могу.

– Но о чем Вы думаете, все–таки, когда не можете заснуть Ведь человек всегда о чем-то думает.

– Ни о чем конкретном. То одно, то другое. Неприятности разные вспоминаются. Вспомню что-нибудь, и сердце колотится.

– Какие неприятности?

– То из детства что-нибудь всплывет. То по работе. То думаю, что такое со мной случилось?..

– Просыпаетесь раньше. С каким чувством?

– В груди как кол забили. Прямо тяжесть такая в груди. И страх…

– А потом? Как день проходит?

– Встану, умоюсь – легче становится. Вроде можно как-то взаимодействовать с миром. Но все равно, как в коконе каком-то… Полегче, чем сразу после пробуждения.

– А вечером?

– Вечером, после восьми, кажется, что выздоровела. Планы строю на завтра. А на утро опять все по новой…

– А днем про что переживаете? Вокруг чего мысли вертятся?

– Да ни о чем конкретном. Иногда маму вспоминаю. Жалко ее. Думаю, что что-то не додала ей. Себя ругаю. Иногда, наоборот, себя жалко. И страшно все время. Страх все время какой-то подсознательный.

– Про что он?

– Да про все сразу. О будущем думаю. То, вдруг, за детей начинаю бояться. Хотя они, тьфу–тьфу–тьфу, здоровы, учатся нормально…

– И что там, в будущем?

– Все темно и страшно.

– Ольга, как Вы думаете, с чем связано это Ваше состояние?

– Накопилось как-то все…

– После чего все началось?

– После того. как мать похоронила.

– Может быть, это Вас надломило. Это – причина?

– Может быть… Но мама долго болела. Я давно ко всему готова была. И ее смерть перенесла как-то спокойно…

– Каких-то других стрессов у Вас не было?

– На работе неприятности мелкие… Но это все бытовое… Может быть, я сильно устала, когда за мамой ухаживала. Все– таки это тяжело – работать на работе, и еще сиделкой. Тут, казалось бы, можно было бы и отдохнуть, но я чего-то сдулась… И сдулась, и напряглась одновременно…

– За время лечения какие-нибудь изменения есть?

– Вроде бы последние два дня как-то полегче… Может быть, лекарства начинают действовать?

– Вполне возможно. Как раз сейчас их действие и должно разворачиваться.

Ольга, скажите, а какие-нибудь обстоятельства могли бы Вас излечить? Можете Вы представить себе, что что-то происходит – в быту, на работе, в личной жизни, с детьми, еще где-нибудь, и Вы поправляетесь из–за этого?

– Не знаю…

– Ну представьте, пожалуйста! Что должно произойти, чтобы Вы поправились?

– Ничего в голову не приходит. В личной жизни у меня и так все нормально…

– Представьте, у Вас интересная любимая работа, дети ничем не расстраивают, радуют. Времени свободного много, Вы можете заниматься, чем хотите.

– А я сейчас ничего не хочу… Но, вообще, если меня все оставят в покое, конечно легче будет.

– Легче или совсем поправитесь?

– Легче, да…

– А совсем не поправитесь от этого?

– Не уверена…

Давайте присмотримся внимательно к этим двум случаям. В них есть нечто похожее. Но есть и значительные различия.

Обе пациентки жалуется на тревогу. Обе чувствуют какую-то опасность. Это общее.

А что разное? Есть, по меньшей мере, три различия.

Во–первых, эти пациенты по–разному переживают причину своей тревоги, точнее, причину своих тревожных мыслей. Наталья четко связывает свои опасения с бракоразводной ситуацией (что она остается одна, что ей теперь приходится решать проблемы, за которые она раньше не отвечала). Ольга не может уверенно назвать причину своего состояния, хотя и пытается объяснить его усталостью. У нее вообще нет ясного, однозначного ощущения, что ее переживания связаны с какими-то внешними, объективными обстоятельствами.

Во–вторых, содержание Наташиных тревожных опасений практически полностью исчерпывается одной темой «справлюсь – не справлюсь». В то время, как у Ольги разные тревожные и тоскливые темы бывают – то из детства, то по работе, то про потерю и чувство вины, то «себя жалко» и т.д.

В–третьих, когда мы просим пациентов представить внешние обстоятельства, которые решили бы их проблемы, они отвечают тоже по–разному. Наталья уверенно говорит нам, что в том случае, если она будет хорошо зарабатывать и достигнет успеха на личном фронте, ее беспокойство пройдет. (Другое дело, что она сомневается сейчас, что все сложится именно так). А Ольга не может найти таких «излечивающих» обстоятельств. Кажется, что бы хорошего не произошло, это на ее состоянии не отразится.

Эти различия как раз и показывают нам разницу между переживаниями реактивными и переживаниями аутохтонными. Переживания Натальи – реактивные. Переживания Ольги – аутохтонные.

Реактивные переживания или просто «реакции» – это душевные движения, удовлетворяющие трем критериям К.Ясперса. Хотя эти критерии были разработаны, прежде всего, для реактивных психотических расстройств, их можно использовать и для квалификации переживаний, принадлежащих к здоровому или невротическому уровню. Критерии сводятся к следующему:

1) Переживание возникает после травмирующей внешней ситуации.

2) Содержание переживания отражает произошедшее событие.

3) Интенсивность переживания зависит от изменений во внешней ситуации

Эти три момента говорят о том, что переживание причинно связано с внешней ситуацией на психическом, психологическом уровне. Мы можем эту связь наблюдать феноменологически. То есть, для объяснения происхождения душевного движения нам не нужно привлекать какие-либо концепции, какие-либо вне–сознательные или вне–психические факторы.

Простейший пример: вас обидели. Чувство обиды возникает у вас после определенного разговора. Ваши переживания крутятся вокруг этой темы. Вас отпускает, когда обидчик просит прощения.

Рассмотрим подробнее каждый из этих критериев. Первый критерий касается временной связи между событием и вызванным им душевным движением. Сам по себе он еще не говорит о том, что связь между событием и переживанием носит причинный характер. Связанными во времени могут быть и события, в других смыслах между собой не связанные. «После того», как известно, еще не значит «вследствие того». В жизни любого человека практически постоянно присутствуют большие или маленькие стрессы, большие или маленькие неприятности. Никто не живет абсолютно безоблачной жизнью. Наталья четко связывает свое состояние с бракоразводной ситуацией. Но и Ольга, пытаясь объяснить причину своего состояния, говорит о многолетней тяжелой загруженности. Простой временной связи недостаточно, чтобы сделать вывод, что второе событие действительно зависит от первого. Только сочетание первого критерия со вторым и третьим скажет нам по–настоящему о причинной связи.

Второй критерий гласит, что реактивное переживание должно отражать вызвавшую его ситуацию. Другими словами, содержание переживания должно практически исчерпываться обстоятельствами, в ответ на которые оно возникло. Так, например, человек в состоянии реактивной депрессии фиксирован на теме постигшей его потери. Он, например, все время перебирает подробности случившегося, может быть, винит себя за то, что произошло, тревожится за то, как он будет жить дальше без того, что потерял, пытается найти хоть какую-то замену потерянному и т.д. Так, Наталья в своем реактивном тревожном состоянии фиксирована на теме опасности, ее тревожные переживания вертятся вокруг необходимости справляться с новыми условиями жизни и со страхом не справиться. В случае Ольги мы видим, что у нее много разных тревожных и тоскливых тем. Объединяет их в большинстве случаев чувство тревоги, но конкретные темы бывают разными, между собою особо не связанными. Она опасается и неприятностей по работе, и за детей, и вообще «про все сразу». Одной темой, которую можно легко связать с травмирующими обстоятельствами, его переживания не исчерпываются.

Закладка:

Третий критерий говорит о том, что интенсивность реактивного переживания должна зависеть от интенсивности «стрессора». Поскольку значимость любого травматического события со временем уменьшается, постепенно должно слабеть и реактивное переживание. На практике мы часто не располагаем временем для длительного наблюдения пациента. И видим его нередко сразу после травматического или кажущегося таковым события. В этом случае для применения третьего критерия мы можем воспользоваться воображением пациента. Нужно попросить его представить, что то, про что он переживает, почему-то теряет актуальность. Это может быть любая воображаемая ситуация, пускай даже фантастическая, лишь бы человек мог ее вообразить. При реактивном переживании пациент уверенно скажет, что в этой воображаемой ситуации он сразу же избавится от своих переживаний. Так, Наталья не сомневается в том, что успокоится, если все получится с работой. А Ольга, напротив, совсем не уверена, что поправится по– настоящему даже, если ее «оставят в покое».

Только наличие все трех критериев скажет нам о том, что переживание реактивно. Если есть только один или два критерия и отсутствует третий, мы должны задуматься о том, что переживание, по крайней мере, «отчасти аутохтонно». Если, например, депрессия развивается после травматического события, но в переживаниях пациента это событие никак не звучит – это уже не просто реакция. Если депрессивные симптомы не реагирует на позитивные изменения в, казалось бы, вызвавшей ее ситуации, это тоже не чистый реактив. Это значит, что в происхождении такого переживания участвует фактор не доступный нашему непосредственному восприятию.

Мы видим, таким образом, что переживания Натальи, удовлетворяют всем трем критериям Ясперса, а переживания Ольги только одному (первому). Душевные движения Натальи, другими словами являются реакциями. Душевные движения Ольги являются аутохтонными.

«Аутохтонный» переводится с греческого как «рожденный тут же». Возникающий вне связи с какими-либо наличными, очевидными, феноменологически наблюдаемыми факторами и обстоятельствами. То есть, происходящий как бы сам из себя. Имеется в виду прежде всего отсутствие психологических, эмоционально значимых обстоятельств, способных вызвать ту или иную реакцию. Таков случай Ольги.

Еще пример. Человек едет в метро после бессонной ночи в клубе. Вдруг у него начинает сильно биться сердце, перехватывает дыхание, появляется головокружение и возникает острый, катастрофальный, животный страх, страх за свою жизнь. Приступ проходит через несколько минут. Но человек не успокаивается до конца и ждет новой опасности. Он выбегает из метро и боится вновь туда спускаться. Перед пароксизмом у него не было никаких причин переживать за свое здоровье. Никто из близких или знакомых не умирал «от сердца», эта тема никогда не была для него актуальна. Все это возникает ни с того, ни с сего, без понятных причин, на ровном месте. То есть аутохтонно. Так часто возникает паническое расстройство.

Пример аутохтонного переживания из сугубо бытовой области – это то, что имеется в виду под народным выражением «встать не с той ноги». Что значит «встать не с той ноги»? Так говор обычно тогда, когда настроение у человека портится без каких-либо причин, «ни от чего», на ровном месте.

Что же, все–таки, вызывает аутохтонные переживания? Все на свете имеет причину. И если мы не видим ее на непосредственном феноменологически–психологическом уровне, значит, она находится где-то еще, на каких-то других уровнях. Где же? Что это за фактор?

Существуют два полярных ответа на этот вопрос. Первый можно условно назвать «психологизаторским», второй – «биологизаторским». «Психологизаторы» стремятся найти всему происходящему в психической жизни психологическое же объяснение. «Биологизаторы», напротив, при первой возможности объясняют душевные движения биологическими, мозговыми процессами или врожденными особенностями. Это, конечно, крайние точки зрения, которые в чистом виде встречаются не часто. Для ясности я нарочно поляризую эти два мнения. Тем не менее, в целом, первый взгляд характерен для психологов, второй – для психиатров.

Варианты «психологизаторского» ответа заложены в большинстве психотерапевтических систем. Суть такого объяснения вот в чем. Существуют бессознательные душевные процессы. Бессознательные «по–настоящему». То есть не просто душевные движения, которые не осознаются здесь и сейчас, поскольку на них не обращается внимание, а психические процессы, осознать которые можно только с помощью специальной психотерапии. Эти «происки бессознательного» и приводят к аутохтонным переживаниям (они также, так или иначе, участвуют и в реактивных переживаниях, но для нас сейчас это не важно). Классические примеры такого подхода – психоанализ и психодинамическая терапия, аналитическая психология, разного рода концепции, касающиеся наследственной памяти, личностных сценариев, особой закладки «пренатальных матриц» и т.д. Здесь везде бессознательное представляет собой как бы отдельный психический орган, в большой степени автономный по отношению к сознанию, функционирующий по собственным законам, преследующий собственные цели, использующий особые механизмы. Аутохтонный симптом или аутохтонное переживание с этой точки зрения – это выражение (например, символическое) этих глубоко скрытых бессознательных процессов. Если психотерапевту с помощью специальных процедур удастся разобраться в этой динамике бессознательного, он сможет расшифровать, сделать понятным смысл аутохтонного переживания и для себя, и для пациента. Собственно в этом и будет заключаться психотерапевтический процесс.

В более мягкой форме такой подход выражается в том, что психотерапевт, обнаруживая не реактивное в тесном смысле этого термина, то есть аутохтонное переживание, как бы не доверяет самоотчету пациента. Специалист тогда считает, что причины у переживания на самом деле есть, но пациент не видит их в силу «недостатка рефлексии», «инфантильности», «скрытой выгоды», «иррациональных установок», заложенных в базовых схемах когнитивных ошибок, и тому подобных факторов. То есть, все равно, всеми возможными способами пытается объяснить разрыв в переживаниях психическими причинами. Психотерапия тогда будет ориентирована на поиск и исправление «базисных схем», исправление последствий неправильного научения, воспитание и просвещение, «отыгрывание травматических ситуаций», оживление «спонтанности» через избавление от «культурных консервов» и т.д.

Для упрощения картины включим в «психологизацию» и экзистенциально–гуманистический подход. Я имею виду случаи, когда разрыв в психологической понятности переживаний объясняется более «высокими» причинами. Такими, как «личностный рост», «экзистенциальный проект», «поиск смысла», «встреча с базовыми данностями существования», «свобода и ответственность» и т.п.

У «биологизаторов» все наоборот. Когда психиатр– биологизатор видит в душевной жизни нечто психологически непонятное в том смысле, о котором мы только что говорили, когда он видит, что переживание не соответствует ясперсовским критериям для реактивных состояний, он, как я уже говорил, делает вывод о том, что в деле замешан какой-то биологический фактор (эндогенный процесс, эндогенная фаза, конституциональное предрасположение и т.д.). Фактор этот нередко имеет гипотетическую природу. То есть, он во многих случаях до сих пор неизвестен и просто постулируется. Ведь речь при аутохтонных переживаниях идет о состояниях, не являющихся экзогенными. То есть, здесь мы не наблюдаем какого-либо явного соматического неблагополучия, обыкновенно вызывающего психические нарушения. «Биологизаторы» просто предполагают, что существуют некие отдельные от известных соматических и неврологических болезней, невидимые биологические (скорее всего, нейрохимические) процессы, способные сами по себе вызывать симптомы депрессии и тревоги, обсессивно–компульсивные, фобические и соматоформные проявления, также, как похожие процессы вызывают психотические шизофренические расстройства. Эти нейрохимические отклонения часто в свою очередь связывают с эндогенными механизмами. «Эндогенный» – дословно значит «коренящийся внутри генов». То есть связанный с наследственной предрасположенностью. Возникающий спонтанно, в результате генетически предопределенного расстройства, вне жесткой связи с внешними факторами. Нужно сказать, что в соматической медицине известно огромное количество расстройств, возникающих как бы на ровном месте и связанных с генетической предрасположенностью – взять хотя бы онкологические или аутоиммунные болезни. И «биологизаторы» просто следуют здесь общемедицинскому стилю мышления.

Кто прав: «биологизаторы» или «психологизаторы»?

Закладка:

Кто прав: «биологизаторы» или «психологизаторы»?

Дело в том, что даже если рассматривать эти два мнения в столь поляризованном виде, как я описал, в столь, быть может, гротескной манере, как я только что вам представил, спор между ними, по–видимому, не имеет решения.

Психиатры–биологизаторы могут, например, в поддержку своей точки зрения привести, по крайней мере, два само собой напрашивающихся аргумента. Первый: при большинстве аутохтонных расстройств невротического уровня эффективны современные психотропные средства. Причем с каждым десятилетием и, соответственно, развитием психофармакотерапии их эффективность существенно возрастает. Поскольку лекарства действуют на биохимические процессы, на нейромедиаторы (например, на мозговой обмен серотонина), ясно, что последние и являются причиной аутохтонных расстройств. Второй: существуют статистически достоверные исследования, говорящие о том, что в семьях людей с различными психопатологическими расстройствами (в том числе и с расстройствами невротического уровня) частота различных психических отклонений значительно выше, чем в среднем в популяции. И это недвусмысленно говорит о наличии генетического фактора.

Но психологи–психологизаторы легко разобьют эти, казалось бы, железные аргументы. На первый аргумент они, например, могут возразить следующее. Да, конечно, нейромедиаторы играют роль в происхождении болезненных переживаний. Это невозможно отрицать. Но роль эта вторична по отношению к психологическим процессам. Да, давая больному антидепрессант, мы облегчаем его страдания. Но мы таким образом действуем на поверхностном уровне и помогаем пациенту уходить от решения важных психологических проблем, а последние и являются настоящем корнем расстройств. В конце концов, страдание можно обезболить и алкоголем. Алкоголь тоже влияет на биохимию. Но разве он решает проблемы? Понятно, что антидепрессанты лучше алкоголя, поскольку, по крайней мере, не создают дополнительных проблем, но действуют они не намного глубже… Что же касается наличия у предков похожих состояний, то это легко объяснить «семейным сценарием», «семейным стилем воспитания» и пр.

Примерно таким же образом «биологизаторы» ответят на аргументы про эффективность психотерапии, ее антирецидивные свойства и т.д…

В философском плане решение этого спора упирается в проблему материя–сознание. А последняя вряд ли имеет однозначно–безупречное решение.

Но для нас, по крайней мере, в рамках краткосрочной, симптоматической терапии пустого усилия спор этот, слава Богу, не актуален. Для нас чрезвычайно важно только определить является переживание реактивным или аутохтонным. А каковы механизмы аутохтонности нас в данном случае (для симптоматических целей) не интересует. Этот вопрос актуален для контекста, в котором будут осуществляться мероприятия по поиску и развенчанию пустых усилий, но не для самих этих мероприятий. Техники терапии пустого усилия можно осуществлять в контексте психофармакотерапии, в контексте медицинской модели психотерапии, в контексте психотерапии, основанной на тех или других психологических концепциях.

Я уделил этому вопросу время исключительно для того, чтобы сделать понятия «аутохтонный» и «реактивный» более наглядными.

Отличать аутохтонные переживания от реактивных чрезвычайно важно, хотя спор о механизмах аутохтонных переживаний непосредственно для терапии пустого усилия не важен. От этого зависит тактика нашего вмешательства, способ поиска и устранения пустого усилия.

И мы теперь знаем, что есть переживания–реакции, возникающие в ответ на внешние обстоятельства и от этих обстоятельств зависящие. И есть аутохтонные переживания, возникающие феноменологически «на ровном месте», без причины, или, во всяком случае, без жесткой связи с внешними событиями.

Как я уже говорил, из интересующих нас расстройств – деперсонализация, соматоформные, обсессивные и бредовые явления, как правило, за очень редкими исключениями, являются аутохтонными расстройствами.

Сложнее дело обстоит с негативными аффективными, эмоциональными переживаниями, простыми фобиями и социофобиями. Эти переживания могут быть как реактивными, так и аутохтонными.

Реактивное переживание тревоги мы видели у Натальи. Аутохтонное переживание того же чувства – у Ольги.

Близкое к реактивной фобии переживание (страх поездок на автомобиле) мы наблюдали у Андрея, помните? Переживание его действительно имело все признаки реактивности. Страх этот возник после аварии. Он навязывался ситуацией поездки и отражал тему травмы. И, наверное, зависел от изменения в ситуации. Андрей, когда Вам было страшнее – когда вы ехали по оживленной трассе, или на тихой проселочной дороге? Конечно, на трассе с активным движением страшнее.

А вот, если бы такой страх поездок возник без причин, от ситуации бы не зависел, соответственно, ничего бы не отражал, тогда мы сказали бы, что фобия носит аутохтонный характер.

То же и с социофобией. Предположим, что страх публичных выступлений возник у школьника после того, как его обсмеяли при ответе у доски. И теперь, выходя отвечать, он ждет и боится подобных насмешек и неприятия. А в ситуации, когда в классе присутствуют только его друзья, в лояльности которых он уверен, страха нет. Тут есть все критерии реактивности. И это, соответственно, реактивная социофобия.

Другой вариант. Страх публичных выступлений возникает без всяких стрессов и психотравм, на ровном месте. И никак не зависит от внешней ситуации (например, от отсутствия тех или иных людей в аудитории, от темы выступления и т.д.). Это уже другая ситуация, это аутохтонное возникновение социофобии.

Конечно, в реальной жизни не все так просто и очевидно. Бывают очень сложные случаи, когда трудно разобраться однозначно – реактивное это состояние или аутохтонное. Но все же, использование трех ясперсовских критериев помогает нам понять, по крайней мере, к какому полюсу стремится переживание. Аутохтонный и реактивный факторы могут переплетаться в душевной жизни одного человека. Возможны самые различные сочетания. Может быть, совсем мало аутохтонного и очень много реактивного. Может быть, наоборот. Того и другого фактора может быть «пополам». В общем, любые пропорции возможны. Для нас, как для психотерапевтов, важно разделять эти факторы. Видеть, где переживание ближе к аутохтонному, а где к реактивному.

Вообще, есть такое психиатрическое мнение, что чем больше в душевной жизни человека реактивного, тем ближе он к «здоровью», к так называемой психической норме. И наоборот, чем больше аутохтонного, то есть необъяснимого непосредственными данностями, тем вероятнее наличие расстройства в смысле болезни. Но нужно понимать, что не существует и людей, даже очень больных, психические движения которых управлялись бы сплошь аутохтонно и, хотя бы часть из них, не возникала бы как реакции.

Надо сказать, что в обычной жизни, «по умолчанию» мы все склонны объяснять поведение другого человека реакциями. Но в терапии следует быть с этим осторожней.

И в связи со всем вышеизложенным еще один момент из области общей психопатологии, который необходимо осветить. Который тоже окажется нам весьма полезен и поможет отличать аутохтонное и реактивное. Мы знаем с вами просто из жизненного опыта, что на одни и те же стрессоры разные люди реагируют не одинаковым образом. Для разных людей значимыми, подчас, являются совершенно разные вещи. Так, потеря работы для стеничной, уверенной в себе личности может оказаться хотя и неприятным, но в общем, рядовым жизненным событием. То есть, она не будет по настоящему значимой. И наоборот, человеком, склонном к тревоге, неуверенности в себе, та же самая ситуация может восприниматься весьма травматичным образом. Одно и то же брошенное слово может одного человека горячо ранить, а другого совершенно не задеть. Для кого-то, например, разрыв отношений – это жизненная катастрофа, для кого-то всего лишь крупная неприятность. Я подвожу Вас здесь к понятию «почвы» или шире «психической преддиспозиции». Только благодаря той или иной предрасположенности внешнее само по себе, может быть, нейтральное событие становится значимым, то есть небезразличным для личности, задевающим ее за живое. Значимость для человека внешнего события будет, таким образом, зависеть от его характера и биографии (жизненного опыта).

Давайте сейчас посмотрим еще одну запись и сравним ее со случаем Натальи.

– Михаил, что Вас беспокоит?

– Главное, наверное, страх за семью. Какое-то ощущение стресса все время. Глаз дергается.

– Что значит страх за семью?

– Чуть что случится на работе, я сразу в панику. Что не справлюсь, что бизнес разрушится. Мысли обрушиваются, что не смогу содержать семью.

– На работе действительно серьезные проблемы?

Закладка:

Давайте сейчас посмотрим еще одну запись и сравним ее со случаем Натальи.

– Михаил, что Вас беспокоит?

– Главное, наверное, страх за семью. Какое-то ощущение стресса все время. Глаз дергается.

– Что значит страх за семью?

– На работе действительно серьезные проблемы?

– Проблемы есть, конечно. У кого их сейчас нет… С другой стороны, я уже через подобные вещи проходил. Я немало таких ситуаций решал… А тут…

– Получается, что почему-то из мухи делаете слона?

– Ну, не совсем из мухи, конечно. Но слона…

– А раньше не делали?

– Да нет, раньше я собрался, голову в плечи втянул как боксер, – и в схватку. Без всякого страха. И почти всегда побеждал.

– То есть, по жизни, вы не склонны к излишней тревожности?

– Нет, я вообще не пугливый. Скорее наоборот. Я по натуре «боец».

– А если Вы все же проигрывали? Ведь в жизни все бывает.

– Если проигрывал, относился к этому спокойно, как к рабочему событию, неизбежному. А сейчас, если теряю деньги, я с ума схожу… Как катастрофу воспринимаю…

– Вы все время в тревоге или временами успокаиваетесь?

– Временами успокаиваюсь, правда, не до конца.

– От чего это зависит?

– …ммм… Ну, например, ситуация показывает хорошие тенденции. Мы же все время все параметры мониторируем. Или кто-то убедит меня, что все наладится, скажет что-нибудь трезвое… Надо мной подчиненные смеются уже. А мне легче, когда они смеются…

– Вы тревожитесь только про работу? Или бывают другие темы?

– В основном, про работу. Но бывает и про здоровье жены, детей, если кто заболевает… А вчера по телевизору услышал про рак желудка и часа два загонялся, что он у меня есть… Пока не дозвонился дяде, он гастроэнтеролог, отделением заведует.

– Он Вас успокоил?

– Да, сказал, что это все мнительность…

– Михаил, когда вы в панике, в те самые моменты, Вы понимаете, что преувеличиваете?

– Чаще, наверное, да, понимаю. Но бывает и с головой накрывает.

– Михаил, представьте, пожалуйста: Вы получили огромное наследство, и Вам можно больше не заботиться о благосостоянии. Оно уже есть. И Вам хватит, и Вашим внукам.

– Хорошо бы…

– Представьте, что это произошло в реальности. Уже. Как Вы думаете, Вы бы перестали переживать по поводу работы?

– По этому поводу, конечно, да.

– А в этом случае Вы вообще бы пришли бы в норму? В целом, успокоились бы?

– Не знаю… Не уверен…

– Вы допускаете, что в этом случае нашлась бы другая тема для беспокойства? Как вчера, например?

– Хм… Не исключено…

– Сколько времени уже все это с Вами творится?

– Да уже несколько месяцев.

– Раньше в вашей жизни были похожие периоды? Когда Вы становились тревожным, и так вот реагировали на стрессы?

– Пять лет назад было что-то похожее…И еще лет в двадцать пять…

– Сколько это тогда продлилось?

– Примерно, по полгода.

– Тогда была какая-то причина для такого состояния?

– Не знаю… Не пойму, какая…

– А сейчас какая-нибудь причина есть?

– Может быть, истощился? Я несколько лет без отпусков работаю. Но я вроде еще молодой, что мне так уставать…

– Что еще Вас беспокоит?

– Не могу толком собраться… Напряжение… Рассеянность какая-то, трудно думать. Чувство усталости постоянное.

– От чего, как Вы думаете?

– От мыслей этих про работу. Раньше я дверь кабинета за собой закрывал и про бизнес думать переставал. Если, конечно, чего-то экстренного не было. Голова очищалась, я мог семьей заниматься, детьми. Книги читать, фильмы смотреть… А, сейчас бывают дни, в голове как веретено вьется и вьется… Как колокольчик какой-то звонит и звонит. Иногда дух перехватывает…

– Какой-то смысл в этом все–таки может есть?

– Не вижу. Хотя, когда этих мыслей много, кажется, что действительно катастрофа наступает.

Итак, давайте, сравним состояние Михаила с состоянием Натальи и с состоянием Ольги.

Есть общее между переживаниями Михаила и Натальи. Общее в том, что оба они испытывают тревожные реакции. Оба переживают за свою способность содержать семью. Можно проследить, что и у Михаила, и у Натальи эти реакции соответствуют трем критериям Ясперса.

Но есть и существенные различия. Наталья всегда была тревожной и те реакции, которые она сейчас испытывает, по сути, типичны, естественны для нее. Она раньше не обращалась за помощью, потому, что не испытывала действие столь сильного стрессора. А ее характерологические, личностные особенности, как раз предрасполагают к тому, чтобы воспринять бракоразводную ситуацию именно таким образом. Если мы хорошо изучим характер Натальи (поверьте мне), у нас возникнет ощущение, что в данной ситуации она, скорее всего, просто не могла бы реагировать другим образом. Ее переживания естественным образом выводятся из ее характерологических особенностей (она и раньше склонна была принимать многие вещи близко к сердцу), ее жизненной истории и из характера переживаемой психической травмы.

У Михаила мы этого не видим. По жизни он «боец», как он говорит. Для него обычно свойственно совсем по–другому реагировать на жизненные трудности. Да и сейчас, успокоившись, он называет текущие трудности не таким опасными, какими они рисуются ему в момент сильной тревоги. Объективно они не требуют такого внимания, которое он почему-то им отдает. Его переживания, его реакция из его характерологических свойств, из его личности и из особенностей ситуации не выводятся. Зато мы видим, что помимо своих тревожных реакций, он испытывает еще общее, ни с чем конкретно не связанное, психическое напряжение. И что раньше он уже пережил два похожих эпизода, – когда вдруг, ни с того, ни с сего по несколько месяцев чувствовал упадок и давал тревожные реакции по пустякам. А потом, также ни с того, ни сего успокаивался и вновь становился «бойцом».

Итак, у Михаила, помимо его тревожных опасений про работу, наблюдается недифференцированное душевное напряжение с общим душевным упадком. И еще – политематичность переживаний. У Михаила последние не исчерпываются одной темой также, как у Ольги. Правда, у него это все же реакции, а у Ольги – темы меняются скорее спонтанно, сами по себе.

Итак, что мы видим? Мы видим, что реакция Натальи полностью объясняется ситуацией, если учитывать ее, Натальи, характер и историю жизни.

Реакции Михаила, напротив, из его характера не выведешь. Но они легко объясняются из состояния, в котором он находится сейчас (и в котором уже дважды находился в прошлом). И это состояние, само по себе, не является ни его характерологической особенностью, ни порождением какой-либо ситуации. Само это состояние аутохтонно. Это аутохтонная (эндогенная) депрессия.

Другими словами, тревожные реакции Натальи возникают на почве характерологической предрасположенности (тревожной личности, существовавшей с детства), тревожные реакции Михаила возникают на фоне аутохтонно возникающей депрессии (временной, аутохтонно возникающей тревожной готовности).

Все состояние Натальи, таким образом, объясняется из наличных, наблюдаемых данностей. Для понимания того, что происходит с Михаилом, нам требуется еще какой-то скрытый от глаз фактор (который объяснит нам, почему «боец», вдруг перестает быть таковым).

Другими словами, все состояние Натальи является реакцией. У Михаила реакции являются лишь частью более общего состояния. Психиатры в таких случаях говорят, что реакции «возникают в структуре эндогенной депрессии». Мы можем сказать, что его переживания являются смешанными – частично аутохтонными, частично реактивными. И, поскольку правит бал все же аутохтонный фактор, можно сказать, что это преимущественно аутохтонное состояние с выраженным реактивным компонентом. Такие состояния очень часты в практике. Чтобы с ними правильно работать, нужно отличать их и от чистых реакций, и от «полностью» аутохтонных депрессий.

Конец ознакомительного фрагмента.

Закладка:

Конец ознакомительного фрагмента.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге