Тени Маары

Вместо пролога

Добро пожаловать в Маару!

Закон здесь творит Секция, состоящая из трёх Коллегий: Коллегия Дознания, Коллегия Судейства и – самая малая, но самая презираемая – Коллегия Палачей.

В Коллегии Палачей для главной героини властвует стабильность, свою работу она принимает как должное, пока не понимает, что она ничего не знает о настоящей Мааре, которая уже очень скоро изменится.

Этот сборник рассказов можно отнести к «мостикам». Вселенная Маары существует в двух моих романах: «Тени перед Чертой» и «Гильдия Теней» (в свободном доступе), здесь же – просто больше историй.

А заодно я продолжаю систематизацию своего творчества.

С тёплым приветом, AnnaRaven

Примечание: рассказы посвящены отдельным эпизодам жизни персонажей вселенной Маары, эпизоды не всегда связаны хронологически с расположением в сборнике.

Содержание:

1. «Решение» 2. «О долге» 3. «Руки» 4. «Впервые» 5. «Надоело» 6. «Союзник» 7. «Эгл» 8. «Воровка» 9. «Архив» 10. «Затишье 11. «Твёрдая рука» 12. «Беспечная» 13. Возвращение 14. «Совет» 15. «Магда» 16. «Профессионал» 17. «Про одну ошибку» 18. «Жрец» 19. «Доклад» 20. «Шестая» 21. «О просьбе» 22. «Духота» 23. «Ожидание»

Решение

–Так вы утверждаете, что написанное вами – правда? – в глазах дознавателя Медера появился лихорадочный блеск, наверное, он уже представлял себя на вершине триумфа, ведь если этот донос правдив, то его ждет повышение! Ах, смилуйся, Луал над Маарой, над Секцией Закона, даруй эту безумную удачу!

–Д…да, это правда, – палач, стоявший перед дознавателем, был болезненного вида. Конечно, понять можно: не каждый день закладываешь своих лучших друзей!

–Ну-ну, – снисходительно усмехнулся Медер, – будьте же разумны, Регар! Вам незачем губить свою жизнь, и вы поступили так, как должны были поступить. Вы – служитель Секции Закона, пусть и всего лишь палач, но вы – орудие правосудия. В ваших действиях истина. Гордитесь же этой истиной!

Регар угрюмо кивнул: ему отчаянно хотелось верить дознавателю.

***

А начиналось всё просто. Хатер и Регар – два представителя в Секции Закона хоть и в разных Коллегиях, сдружились. Они были похожи в молодости и готовности к труду, в вере о торжестве закона над людским гневом и людской же чернотой.

Хатер – член Коллегии Дознания, не поддаваясь на насмешки своих соратников, вёл и не скрывал этого, дружбу с палачом – Регаром. Этой дружбе можно было удивляться и завидовать.

Они с самого начала были очень разными. Хатер получил хорошее происхождение от потомственных лавочников, что, конечно, презиралось всеми, кто имел происхождение лучше, но было предметом зависти тех, кто рожден ниже. И даже Регар, чьи родители были простыми крестьянами. И если Хатер с самого начала знал, что будет дознавателем, то к Регару просто подошел пропитого вида Глава Коллегии Палачей и спросил: не хочет ли тот присоединиться?

У Регара были хорошие физические данные, выносливость и желание сбежать подальше от крестьянской жизни. Он тогда не думал ни о морали, ни о дилемме, ни о том, имеется ли у неговообще какое–то право отнимать чужие жизни, пусть и по указу Судейства, а не собственной воле.

Это уже потом, в Коллегии, Регар заразился идеей справедливости закона и возвышенной его роли над всеми и всем, но начиналось все очень обычно и просто.

Регар часто получал задания от Хатера, успешно продвигавшегося по карьерной лестнице. В Коллегии Палачей можно было быть только: учеником, палачом, заместителем Главы Коллегии и Главой. Далее роста не было. Даже в Совете при королевстве Глава Коллегии Палачей имел одну позицию – молчание. Продвинуться выше было некуда, и Регар понял это с большим опозданием, и, не зная как изменить жизнь, не рискуя вообще пойти на какие-то перемены, убедил себя в том, что и его пост благороден.

А Хатер приходил, приводя с собой преступника за преступником, которых нужно было пытать или подготовить к казни. В перерывах палач и дознаватель разговаривали, и за этими разговорами началась их дружба.

Сплетались годы. Жизнь Хатера становилась все сложнее, а жизнь Регара приобрела очень мирный и устойчивый распорядок. Но дружба оставалась.

И даже когда Хатер женился на прекрасной и робкой Эрмине, занимавшей малый, но стабильный пост в Секции Городского Устройства, жизнь не переменилась.

Регар, сам не желавший брака из-за своей должности, иногда чувствовал себя в их компании одиноким и лишним, но и Хатер, и Эрмина приглашали его неизменно всюду, и он приходил, хоть и корил потом себя за неуместное, как ему казалось, присутствие.

И Регар не замечал в характере своих друзей перемены, но они произошли как-то незаметно и очень скоро.

Вскоре у Хатера родилась дочь, которую назвали Арахной. Регар тогда еще удивился:

–А почему именно Арахна? – он разглядывал маленькое тельце и не испытывал к этому существу ничего, кроме какого-то брезгливогоотвращения и ревности. И, хотя гнал он от себя последнее, и силился скрывать первое, это не удавалось спрятать насовсем.

–А как еще? – удивилась Эрмина. – Ты посмотри, какие у нее глазки!

Регар посмотрел и не увидел никакого объяснения в темных глазах рожденной девочки. Пожал плечами, но, на всякий случай согласился:

–Ну да, Арахна. Только так.

Позже Хатер заглянул к нему и сказал в привычном, но все же уже каком–то не таком разговоре, между делом:

–Я и сам не знаю, почему она решила назвать ее Арахной. Какое-то не очень-то и подходящее имя, грубое. Я хочу, чтобы моя дочь не знала ни в чем нужды, а не имела повадки воина!

–Зачем согласился? – недоумевал Регар.

–Эрми настояла. Она умеет убеждать, – Хатер развел руками, – да она и мать, может быть, ей, в самом деле, виднее?

Тогда еще Регар подумал, что ничего не изменилось в его жизни. Ну женился его друг, ну родилась у него дочь, подумаешь! Но нет, началось отдаление. Сначала Хатер перестал заходить каждый день к Регару, а когда он приходил к нему и Эрмине, то куда-то будто бы торопился…

Потом встречи сошли до одной в неделю, в две недели. Регар затосковал. У него не было своей жизни ни в чем, кроме работы и дни окрасились для него в одинаковый серый цвет. Изредка, увидев теперь Хатера, куда-то спешащего, Регар кивал ему и радовался, получив кивок в ответ. Еще реже видел Регар и Эрмину с дочкой, которая росла и вот, уже ходила, крепко держась за руку матери…

И только изменения в этой Арахне, разлучившей, как считал Регар, его дружбу, и виделось ему различие в однообразных клейких и скучных днях.

Он даже не думал о законе, как о торжестве над человеком – некому было поддержать его идеи в Коллегии Палачей, все палачи либо пили после службы, чтобы впасть в забытье, либо имели свои взгляды на жизнь и воспринимали свои должности как обычную работу. Да и выбор в Коллегии Палачей был небольшим – недаром одно из самых мелких ответвлений во всех Секциях Управления, человек пять-шесть, а то, бывает, и меньше. Разве можно выбрать?!

***

Когда поздним вечером Хатер почти что вломился в Коллегию Палачей и, лихорадочный и нервный потащил на разговор сонного Регара, палач даже не сообразил сразу, кто это вообще пришел. Потом уже, в полумраке, в редких отблесках лунного света, узнав Хатера, Регар спросил в тревоге:

–Что случилось?

–Прости, что разбудил, – Хатер был как в горячке. – Просто я понял, да, да…я понял! Мы слепы. Мы были слепы! Мы отравили себя, свои умы, жили иллюзиями, да!

–Чего? – испугался Регар, разом прощая за такую лихорадку Хатера все их отчуждение и пропасть, – что–то с Эрминой? С Арахной?

–Что? – Хатер остановился на мгновение. – Нет, с ними все хорошо. Ох, я должен кому-то сказать! Я должен!

Регар тупо смотрел на метание старого друга, который потерял, похоже, рассудок и никак не мог понять, как ему реагировать.

–Они все прогнили! Вся наша Секция. Все другие Секции! – жарко зашептал Хатер. – О, ты не представляешь, как далек от истинного представления дел наш Король!

–Да будут дни его долги, – не задумываясь, вставил Регар и осекся, – кто прогнил?

–Они! Они! Они! Сделали закон орудием преступников. Отпускают тех, кто кажется им полезным. Сделали все ложью, и торжествуют! Но нет, близится день, близится час…

Хатера несло. Регар испугался еще больше: горячка у него или просто бред, а за одни такие речи можно получить удавку на городской площади. Если кто-то услышит, то донесет. И ему бы, Регару, по факту, нужно бы донести, но нет…

Регар не долго колебался. Едва-едва успокоив Хатера, палач, воровато оглядываясь на темные окна Коллегий, повел бывшего друга домой и сдал на руки встревоженной Эрмине.

–Что с ним случилось? – спросила она, уложив его.

–Не знаю, ко мне он уже таким пришел. Нес всякий бред, что все прогнили, – Регар отвечал честно, стараясь не замечать странные уколы внутри самого себя. Что-то страшное и болезненное подбиралось к его горлу.

–Первый раз вижу его таким, – Эрмина хотела сказать еще что-то, но, слегка повернув голову, увидела Арахну и осеклась.

Регар, глядя на девочку, заметно подросшую четырех или пяти лет, не мог поверить, что время оказалось столь быстрым. Еще недавно это дитя просто лежало, а сегодня уже со страхом смотрит на мать, косится взглядом на Регара, явно чувствуя себя неловко.

–Солнышко, – ворковала Эрмина, – тебе пора спать.

–А что с папой?

–Папа заболел…– Эрмина быстро обернулась на Регара и тот понял, что ему нужно уйти. На одно мгновение он снова почувовал себя членом этой семьи, нужным не за навыки палача, не за умение перерубать шею одним ударом и выпытывать любую информацию, а за него самого. Но вот – ему указывают на дверь, пусть и не сказав об этой двери и слова.

Регар ушел. А на следующее утро Хатер не зашел к нему и, проходя мимо с компанией дознавателей, не прерывая какой-то увлекательной беседы, кивнул Регару, попавшемуся ему на пути, и прошел мимо.

***

И забылось бы все, и смирился бы Регар, зажил бы, наверное, новой жизнью, или прежней своей – серой, скучной и однообразной, но Хатер объявился через пару месяцев и снова вывел Регара на разговор. На этот раз в Хатере не было лихорадки – была лишь собранность и серьезность.

–Мне нужна твоя помощь, – без предисловий начал он.

–Всё, что могу, – пообещал Регар. – Ну?

–Это не просто сказать, – признал Хатер, не решаясь перейти к разговору, – но нужно. Вся надежда на тебя одного.

–Да что случилось-то? Во имя Луала и Девяти рыцарей Его, скажи…

–Я…– Хатер улыбнулся почти виновато, – я хочу, чтобы восторжествовал закон над людской чернотой, помнишь? Мы хотели этого оба.

–Ну…– неопределенно протянул Регар и не удержался, – ты сам говорил, что они все прогнили, помнишь ли ты?

–А я не говорил, что в них закон, – Хатер снова посерьезнел. – Я сказал, что я хочу справедливости закона, но не значит это, что я был на службе у справедливости. Я на службе у лжецов, взяточников, казнокрадов, преступников и лицемеров. Ты и сам знаешь!

Все знали. Все, начиная от преступников, понимали, что, если повезет с дознавателем и он окажется не шибко принципиальным, а все доказательства не очень-то и яркими, очень может быть, что наказание удастся смягчить или отменить совсем. Регар недавно казнил пару таких дознавателей с каким-то чувством досады – ему не предлагали ни взяток, ни угроз. Толку молить палача? Палача можно лишь презирать. Но зависит ли от него что-то? Только уровень милосердия, ведь палач сопровождает к смерти и знает, как облегчить смерть, а как сделать ее хуже. Но до этого нужно дойти мыслью, а Регар не позволял никому этого, всегда облегчая способ ухода, как мог, не взирая на преступления.

Именно он придумал прятать, к примеру, тонкие крючки в петле виселицы, чтобы, если что-то пойдет не так, и смерть будет настигать жертву не от перелома шеи, а от удушья, все кончилось быстро. Для наблюдателя, для праздной толпы, жаждущей зрелищ, нет разницы между смертью в одно мгновение, полминуты и семь минут. Они пришли посмотреть на казнь, позлорадствовать, почувствовать успокоение мести и вспомнить, что сами живы. Но для преступника разница есть, и никто лучше палача не понимает этого.

–Но есть одно средство, – продолжал Хатер спокойно, – один человек. Тебе я скажу, да. Я верю в то, что ты тоже устал карать не по справедливости.

–Я палач, – напомнил Регар. – Справедливость для Судейства и Дознавателей. Я – орудие. Пусть и говорящее.

–Но ты ведь жаждешь того же, что и я?

Регар не ответил. Ему нравилось его жалование и перспектива занять пост Главы Коллегии. Он уже понял, что не из тех людей, что создают что-то великое, становятся известными своей добродетелью или талантом, или меняют мир. Он просто палач.

–Мне всего лишь нужна твоя помощь, – продолжал Хатер. – Не поддерживай нас…

–Нас?

–Нас, таких уставших, много. Нас покрывает могучая сила. Очень могучая. Ты не представляешь, куда ведут нити!

–Не говори ничего, – попросил Регар. – Я не заговорщик!

–Это не заговор, это спасение. Спасение Маары, спасение закона и народа!

–Я не сужу и не спасаю.

–Когда-то ты хотел торжества закона.

–Я просто не хотел быть один! – сдался Регар. Он никогда не желал раскрыть эту свою тайну, но теперь пришлось. – Я хотел оправдать себя, свой топор.

Хатер помолчал потрясенно, затем взял себя в руки:

–Но мы друзья, верно? Ты можешь помочь? Мне не нужно много…всего лишь пара документов из вашей Коллегии. Пара документов, Регар, и я не побеспокою тебя больше ничем!

***

Регар метался долго. Сомнения раздирали всю его душу. С одной стороны – ему и впрямь было легко достать пару бумаг, что просил Хатер, но с другой…

Где он был такой долгий период дружбы? Почему появился сейчас и стал сманивать, впутывать? Если у тебя есть тайна – держи ее при себе, зачем перекладывать груз своих решений на другого? По закону – полагается сообщать о заговорах и подозрениях, хоть сколько-нибудь походящих на правду. К тому же, если, как сказал Хатер, нити ведут куда-то высоко.

А если не получится у Хатера? Да и откуда может получиться? Не брехня ли все про силу и про то, что их много? Их…этих заговорщиков? Если брехня, документы всплывут тоже, а с ними и имя Регара и тогда пропало, все пропало!

Пусть его жизнь однообразна. Пусть он палач, но что это значит, когда речь идет о том, чтобы дышать воздухом и дальше? Знать о заговоре и не раскрыть его. Знать и не сделать. Не зная, Регар остался бы спокоен. Но теперь отменить годы дружбы во имя своего спокойствия? Впрочем, истлела дружба-то. Не будь у Хатера причины для своего появления, пришел бы он к Регару просто так, для беседы?

С каждой минутой крепла горечь. Решение было уже давно в уме Регара, но нужно было смириться с ним.

Пусть у него жизнь маленькая и тщетная, но жизнь. Его все устраивает? Все. Он на казенном довольствии, он не судит – всего лишь карает! Так какое же ему дело до справедливости закона?

И Регар, молясь Луалу и Девяти рыцарям, чтобы его не приняли или подняли на смех, отправился в Дознание.

Но и Луал, и Девять Его Рыцарей, похоже, не были внимательны к мольбам палача и Регара приняли с большим вниманием и даже почтением. Дознаватель Медер – один из ведущих во всей Коллегии, спустился к нему и внимательно выслушал сбивчивую речь палача, а после протянул чернильницу, перо и бумагу и просто сказал:

–Пиши.

–Зачем? – испугался Регар.

–Отступать все равно поздно, – напомнил Медер. – Нам нужны доказательства. Мы давно уже пытаемся найти группу заговорщиков, что пытается развалить Секцию Закона. У нас много сведений, но впервые у нас есть имена. Будьте хорошим законником и, выполняя свой долг, доведите уж его до конца.

***

Регар вышел на деревянных ногах. Его тошнило от всего, глаза больно резало от солнечного света. Он потерял сон.

Два дня ничего не происходило – это Регар знал наверняка, хоть и был далек от жизни других Коллегий, но теперь вслушивался внимательно. Два дня томительного ожидания оказались хуже любой казни. Регар попытался предупредить Хатера о своем поступке, но тот возмутился:

–Мало того, что ты отказался мне помочь, теперь еще пытаешься и отвернуть меня от моего дела!

–У тебя дочь! – напомнил Регар. – Куда ты лезешь, имея дочь? Что ее ждет, если с тобой что-то случится? Коллегия Сиротства?

–У меня есть жена, и поддерживает любое мое решение, – возразил Хатер, – а ты…шел бы лучше.

А на третий день от подачи доноса арестовали и Хатера, и его жену. Регар удивился, узнав, что Эрмина тоже под арестом, бросился к Медеру за разъяснениями.

–Она, уважаемый палач, не проявила такой сознательности, как вы, и не донесла о незаконной деятельности своего супруга.

После чего пожал руку Регару.

–А вам – моя бесконечная благодарность!

У Медера было хорошее настроение: дело выходило громким, а налет арест на Хатера и Эрмину открыл имена и других заговорщиков. Обнаружилась целая сеть, а нити, поговаривали, вели и к принцу Мирасу – родному брату короля.

И принцу, конечно, удавалось отвертеться от любого намека на свою причастность, но дело гремело и Медер, радуясь тому, что снизошел до палача и поговорил с ним, принял донос, бесконечно был счастлив.

–Что будет с девочкой? – спросил Регар.

–С какой девочкой? – не понял дознаватель.

–С дочерью Хатера.

–Этой? – Медер всерьез удивился. – Ну, что бывает с сиротами? Отправим в Сиротскую Коллегию. Оттуда перейдет в кухонные работницы. Участь тяжелая и дурная, но дочери преступников следует радоваться и этому.

–Могу я взять ее на воспитание? – это решение было для Регара неожиданным.

–Вы? Палач? – Медер поперхнулся, но пожал плечами. – Мне плевать. Берите.

У него не было больше интереса к палачу. Все, отжитый материал жизни!

***

В чертах Арахны, ставших не по–детски серьезными, видел теперь Регар черты и Хатера, и Эрмины. Лик прошлого воплотило будущее.

В Коллегию Сиротства Регар пришел после того, как исполнил приговор в отношении двадцати двух заговорщиков, среди которых были и его старые друзья. Они все были измучены и приняли смерть с достоинством и даже надеждой. Только Эрмина все шептала:

–Арахна…моя Арахна, – и все искала ее, безумная, среди преступников, не понимая, видимо, что пятилетней дочери тут не может быть среди осужденных.

А Хатер только смотрел прямо перед собой и не оглядывался на жену.

В глазах Арахны Регар читал упрек. Упрек своей трусости и своей жажде жизни. Не бывает у детей таких глаз! Но она не могла знать причину, по которой ее вытащили из дома, разлучили с родителями и поместили в Сиротскую Коллегию к другим детям.

Не могла, однако, не плакала, и не просилась домой, лишь тихо сидела в самом углу, не реагируя ни на кого, по–видимому, переживая свое горе, ощущая его детским и самым искренним чутьем.

–Ты помнишь меня, Арахна? – спросил Регар, присев перед нею.

Она кивнула, не отводя от него настороженного взгляда.

–Ты…– Регар не знал, что ей сказать, как донести, что ее родителей больше нет, виноват в этом он и в то же время не виноват?

Регар протянул ладонь Арахне, и смутно вдруг учуял запах крови, чего, конечно, не могло быть. Он был уверен, что Арахна не возьмет его руки, что убежит, испугается – да и ждали этого же наблюдатели от Сиротской Коллегии, отговаривавшие его, и дознаватели, напоминавшие, что он не обязан и вообще – что дать ему девочке?

«Явно не участь Сиротской Коллегии» – решил Регар для себя, но не был готов к объяснению с ребенком.

Но Арахна, замкнутая и мрачная, отдаленная ото всех и не пролившая и слезинки, лишь молчанием переживая, протянула и ему свою руку и пошла вместе с ним.

Что-то она все-таки почувствовала и покорилась судьбе.

О долге

–Регар, вы уверены, что хотите этого на самом деле? – вопрос лучился ядовитой доброжелательностью. Но Регар был к этому готов, он прекрасно знал, что глава Коллегии Палачей, решивший удочерить маленькую сироту, дочь казненных два дня назад людей, обвиненных в заговоре против короны – это привлечение внимания.

И не объяснишь ведь им всем, кто всегда с презрением и подозрением смотрел на палачей, что те люди – были его друзьями, но Регар казнил их. Он не судил. Он исполнил волю Коллегии Судейства. Так было надо, потому что того требовал закон, а закон стоит над чувствами.

Он выполнил свой долг как палач, а теперь должен был выполнить свой долг, как друг. Конечно, он мог этого не делать, у него и опыта по общению с детьми-то не было, и вообще – отношение к палачам самое худшее. Коллегию Дознания люди боятся, ведь те ищут преступников, допрашивают. Коллегию Судейства опасаются и уважают – от них зависит приговор, а Коллегию Палачей просто презирают, хотя те среди всех служителей закона не несут вообще никакой вины и ответственности – они просто выполняют приказы от Дознания и Судейства.

Но презирать Дознание опасно, Судейство сложно, а народ на площади видит палачей и вот он – страх, презрение, отвращение…

–Регар, вы не обязаны…

–Я знаю последствия. Отдайте мне Арахну. Я стану ее опекуном перед законом.

–Она дочь преступников!

–Но ей пять лет и сама она не совершила ничего. Вы, как дознаватели, должны это знать! – Регар взывал к любимому чувству Дознания – гордыне.

–Регар, есть Коллегия над Сиротством, они могут…

–Мое слово ничего не значит? – Регар не любил никогда взывать к своему авторитету, и в своей Коллегии он хоть и был главою, но к подчиненным относился одинаково. Впрочем, это Коллегия Дознания, да Судьи исчисляются десятками, а их, палачей, никогда больше пяти и не было.

–Луал с тобой, палач…

Регар не промолчал бы, если бы на кону не было такой высокой цены. Не стоило провоцировать Дознание, но…

Застарелое презрение! Почему они ставят себя выше Палачей? Какая разница этим–то, холеным и добродетельным, но гнилым и трусливым внутри? Они боятся пачкать руки кровью, возлагают вину на палача и его топор, мечи, веревки, мол, это не мы…

Это все.

Да, это все он. Это все Коллегия Палачей, но по чьему приказу?! Не по воле же лунного света или дурному настроению, а по воле бумаг, что поступают в Коллегию каждое утро и приносящий их гонец боится взглянуть на Регара, мнется, стыдится, торопится уйти, боясь, что его застанут за этой неловкой службой.

Лицемерие, рожденное обществом, и закон, который надо соблюдать и который требует беспрекословного служения себе.

***

Арахне было пять лет и выглядела она на свои положенные пять лет. нормальная, обыкновенная девочка, чуть взъерошенная, но не болезненная, средняя…

Только тихая очень. И в глазах странная тоска, которой не должно быть в детских глазах. Арахна не могла знать, что ее родителей больше нет на свете, для нее все выглядело так, что в дом пришли Дознаватели, подняли их с постели, увели маму и папу в одну сторону, а ее в другое. И вот, в другом месте, ее не обижали, пытались веселить женщины с приторными улыбками. Давали ей игрушки и кормили супами, поили компотами.

Ей хотелось домой, к маме и папе, но она чувствовала, что случилось непоправимое и не вернуться ей домой еще долго.

Когда за ней пришел «дядя Регар», Арахна даже улыбнулась, впервые за все дни, что она просидела здесь, вдали от родителей, вдали от дома. Дядю Регара она знала и когда он, неловкий и растерянный подошел к ней и протянул руку, доверчиво протянула ему ладонь.

Все было в том странном молчании, которое красноречивее любого оратора, выступающего на городской площади и по привычке своей мятежной души призывающего народ к очередным бунтам и восстаниям.

–Господин Регар, – к главе Коллегии Палачей подошла одна из женщин с приторным лицом и спросила, поджимая губы, не скрывая презрения, – какое будущее вы можете дать девочке?

–Лучшее, – ответил Регар тоном, в котором ясно послышались металлические нотки и он, держа Арахну за руку, от чего идти, приходилось ему, слегка наклоняясь в ее сторону, повел девочку в новый дом.

Регар жил в здании Коллегии Палачей, поскольку та строилась с расчетом на большее количество людей, в ней имелось множество свободных комнат и коридоров. Регар обитал там, ему не для кого было жить, и он отдавал все своей работе. Конечно, для ребенка это не было лучшим местом, но Регар знал, что должен позаботиться о девочке.

–Ты пока поживешь здесь, – сказал Регар, склоняясь к Арахне и заговаривая с нею с мягкостью, с какой обычно обращается к ребенку человек, который не сталкивался вообще ни разу с взаимодействием с детьми.

Арахна не ответила и испуганно взглянула на здание. Мрачно темнело оно на фоне закатного неба, а рядом было здание Коллегии Дознания и Судейская Коллегия. Конечно, зачем раскидывать по столице Коллегии, что стерегут закон? Пусть взаимодействуют и не выносят друг друга в близости.

–Пойдем, – Регар открыл перед нею дверь, и девочка вошла в залу. Здесь отдыхали палачи, ужинали, обедали. Завтракали и просто собирались, свободные от работы. Из залы вело несколько дверей в рабочие кабинеты, лестница вверх, в спальни и лестница вниз, в подземный этаж, где были пыточные и содержались орудия.

Час был вечерний и Арахна встретилась с целой кучей народа…вернее, ей показалось, что это была куча людей, но на деле – это были всего четыре человека, которые бурно обсуждали какую-то сплетню и осеклись, увидев ребенка на пороге.

–Значит так…– Регар торопливо взял Арахну за руку, пока она не испугалась, – это дочь моих друзей. Они…

За спиной Арахны он провел ладонью по шее, а вслух сказал:

–Далеко. И теперь мой долг, как их друга... ясно, в общем?

Лица палачей вытянулись в удивлении, потом понимание появилось в одном взгляде, в другом.

–Ясно, – сказала, опомнившись первой, женщина, которую Арахна сначала даже приняла за мужчину, поскольку та скрывалась в полумраке и теперьвыходила, молодой, красивой, сильной и веселой. Женщина присела на колени перед Арахной и спросила, – как твое имя, детка?

У женщины был веселый вид. Глаза горели каким–то блеском, она улыбалась и вся пропитана была здоровьем. Арахна, сама не понимая, что делает, отпустила руку Регара и сказала:

–Арахна.

–Странное имя, – женщина быстро взглянула на Регара. – А я Мари. Будем дружить. А этих не бойся…это Паэн, Фалько и Изидор.

Мари показала по очереди на разных людей, которые обозначили свое присутствие в такт представлению Мари. У Арахны закружилась голова от многих впечатлений и знакомств.

–Прошу не обижать, – напомнил Регар, обращаясь ко всем сразу.

–А куда уехали мои родители? – спросила Арахна, отрывая взгляд от Мари к Регару. Тот остолбенел и не знал, как найти ответ. Выручила Мари:

–Они уехали в очень далекую страну, девочка.

И не позволила задать ей следующий вопрос, затараторив:

–А пойдем ужин распакуем? Поможешь мне, а? а то я неловкая, неуклюжая! Пойдем–пойдем. Так, здесь у нас тарелки, здесь ложки. А ты руки мыла? Пойдем, я тебе покажу, где у нас что…

Мари торопливо увела девочку в коридоры, показывая, где и что, все с нарочитым шумом и веселостью. Стоило им скрыться, как головы троих палачей повернулись к Регару, а Изидор спросил от лица всех, высказывая общее мнение:

–Ты спятил.

–Это мой долг, – возразил Регар.

–У нас кровь, грязь, крики…какого детства ты ей хочешь для этой девочки? Она станет задавать вопросы, а мы так и будем говорить ей, что родители ее в далекой стране? – это вступил уже Паэн, который всегда старался думать наперед.

–Не знаю, – честно сказал Регар, – я придумаю что-нибудь. Я просто прошу вас…на время. Я что-нибудь придумаю.

–Да мы-то нормально, – подвел итог Фалько, – но ты безумец!

–С другой стороны, – вдруг промолвил Изидор, – смена тоже нужна.

–Молчи! – взмолился Регар, у которого тоскливо заныло в сердце, когда он представил, что эта маленькая девочка станет палачом.

***

А потом был ужин, где Мари резала для Арахны, сидевшей за общим столом, мясо, подкладывала ей картошки. В тот вечер палачи чувствовали себя очень скованно, привыкшие за приемами пищи обсуждать некоторые сплетни и выражаться в ругани. Теперь каждый контролировал и одергивал себя. Арахна ела мало, но послушно…

Потом ее отвели наверх и хотели показать отдельную спальню, но Мари поинтересовалась у Регара:

–Ты совсем идиот? Пусть ночует у меня.

–Это будет неудобно.

–Неудобно оставлять маленькую девочку в комнате, которая ей незнакома…– Мари, пользуясь тем, что Арахна не видит, указала взглядом вниз, напоминая, что у них в здании много всяких орудий и острых предметов, да и вообще вещей, которые нельзя трогать и видеть ребенку.

Арахна легла в постель без писка. Когда Мари легла рядом, отодвинулась к самому краешку, чтобы не мешать и съежилась. Тихо-тихо, стараясь не выдавать себя, заплакала, закусывая до боли губу.

–Эй, эй! – у Мари не было также опыта общения с детьми. Она даже не думала еще о создании своей семьи, но понимала, что из всех только ей резоннее и проще будет с ребенком. – Ты чего?

Арахна повернулась под ее усилием лицом и сквозь слезы прошептала:

–Я знаю…мама и папа не вернутся.

Мари попыталась возразить, но осеклась сама и обняла девочку, успокаивая. Арахна в первый раз за много дней плакала, не скрывая своих слез.

Позже, когда Арахна успокоилась, уже к утру, Мари попыталась ей объяснить:

–Твои родители нарушили закон и должны…понимаешь, мы не выбираем.

–Они совершили что-то плохое?

–Да, детка. Те, кто совершают что-то плохое, должны ответить за это.

–Кому?

–Народу. Закону. Королю. Всем!

–А что они совершили?

–детка, тебе лучше этого не знать…

–А если я совершу что-то плохое? Как я узнаю, что это плохое? А если я уже совершила что-то плохое?

Мари терпеливо разъясняла. Занималась заря, до этого у нее был тяжелый день, но она терпеливо отвечала на вопросы, говорила с Арахной так, как говорила бы со взрослым человеком.

–А если плохое изменится? – спросила вдруг Арахна.

–Прости?

–Если то, что я сделаю сегодня, будет потом плохим?

И вот здесь Мари уже не нашла ответа. Она была свидетелем того, когда благие дела становились преступлениями, когда были перевороты…их король, да будут дни его долги, казнил всех, кто поддерживал его старшего брата в очереди на трон. Кроваво они поработали. Но Мари не стала говорить об этом и больше не стала говорить…

***

Арахна была тихой. Она сидела в зале, как мышка, стараясь не обращать на себя внимания, но, между тем, Коллегия Палачей, которая скучала в рутине обычных дел, ожила с ее присутствием и не давала ей тишины.

Всем пришлось менять свои привычки. Паэн теперь не мог оставлять рабочий инструмент и одежду в пределах ее видимости. Не потому что она бы посмотрела, а потому что ему самому не хотелось разрушать хрупкий и светлый мирок этой девочки. Также приходилось следить за речью. Никакой брани в пределах слышимости Арахны, никаких грязных сплетен и обсуждений, никаких споров о работе.

Арахна не показывалась из комнаты Мари долгое время, пока не обвыкла. Потом Регар пытался уделять ей все свободное время, пока не понял, что и другие его коллеги готовы заниматься и развлекать Арахну. Тогда он выдохнул спокойнее, хоть и ждал с тревогой вопроса о родителях.

Но Арахна молчала. Мари обнимала ее по ночам, когда Арахна уже засыпала, от этого девочка просыпалась, но лежала тихо-тихо, боясь, что теплые руки женщины исчезнут.

Разум Арахны был гибким. Она обживалась, она училась жить по-новому. Она существовала теперь так, как будто бы ничего не произошло в ее жизни, но Регар видел ее внимательный и тоскливый взгляд и понимал, что бесследно потрясение детства не пройдет.

К тому же, в самом деле, пришлось думать о ее будущем. Изидор взялся учить девочкунеобходимому, он всегда много читал, и теперь его книги разделяли учебой для Арахны, заменяя ей воспоминания о старой жизни, о маме и папе. О доме.

Легче всего Арахне давались история и языки. Потом она прочла в какой–то книжке про законы, про то, все люди следуют им и прицепилась ко всем палачам, не веря:

–Все люди следуют законам?

–Да, все, – терпеливо отвечал Паэн.

–Все на земле?

–У всех разные. Но у всех они есть.

–А как они узнают о законах? – недоумевала Арахна. – Где-то висят?

–Э…– Паэн никогда не задумывался об этом. – Ну… да. Их читают.

–А если человек не умеет читать, он не виновен в нарушении закона? Он ведь не знал!

Паэн потел, мучительно краснел и передавал очередь Фалько. И уже тот объяснял, что есть люди, которые объявляют новые законы людям, сообщают им, что теперь незаконно.

–А как это удержать в памяти? – спрашивала Арахна. – Человек помнит много и все законы?

Теперь краснел и бледнел уже Фалько и передавал очередь Изидору, а тот объяснял, что законы есть разные. Есть общие, есть законы богов – законы Луала, есть законы о земле, о морской торговле, в армии, о торговле общей…и все они записаны в специальном своде.

–А как создать закон? – Изидор пускался в новые объяснения, рассказывая о министрах, о главах Коллегий, что предлагают закон.

–А если нарушить закон?

–Наказание.

–Какое?

–Ну…разные. Все законы разные. Есть наказания смертью, есть клеймо. Да и смерть разная и…

–Прекрати! – вступалась Мари. – Не слушай его!

Но Арахна слушала и спрашивала:

–А смерть – это больно?

Мари и Изидор переглядывались и сдавали Арахну на попечение Регару, предоставляя ему возможность и необходимость объяснений.

А тот объяснял:

–Палачи – это самые милосердные люди. Палач должен карать так, чтобы было меньше боли. Кара публичная, чтобы предостеречь других людей от нарушения законов.

–А почему люди, зная, что будет кара, нарушают закон?

–Ну… иногда случайно. Иногда ради наживы.

–А мои родители? – Арахна впервые спросила о родителях и так, что Регара качнуло о неожиданности.

–Я не знаю…

***

Регар не имел теплых чувств до появления Арахны, но стоило ей обосноваться в его жизни, как в нем подняла голову неизрасходованная любовь. Каждая болезнь Арахны заставляла его метаться по столице в поисках лучшего целителя. Он отдавал, не считая, накопления, которые, как оказалось, наконец–то, смогли пригодиться…

Когда Арахне было восемь, она попросила отселить ее в отдельную комнату – на одной кровати с Мари было уже неудобно спать. Регар, зная, что ей будет страшно спать одной, написал книгу сказок – неловких, наивных, написанных в пыточной в перерыве между допросами заговорщиков, но теплыми и каждый вечер, как бы ни уставал он за день, читал ей из этой книги.

Первым отдалился Фалько, перешел в другую Коллегию. Потом ушла и Мари – ушла она замуж за дознавателя. Оставались Изидор, Паэн, Регар и Арахна.

Жили так, как можно было жить. Регар пытался порадовать свою воспитанницу, привозил ей платья, ленты, которые трепетно выбирал, наблюдая за тем, как их выбирают другие женщины для своих дочерей.

Арахна тосковала, хоть и не показывала этого.

***

Не всегда все бывает спокойно. С течением лет Арахна стала куда более жесткой, хлесткой, сказывалось одиночество. Конечно, о ней заботились, но…

Кто были эти люди? Чужие. Да и презрение, которое обрушивалось на палачей, страх перед ними, все это обрушивалось на Арахну, откладываясь ядовитым пластом в нежном сердце. Она стала спорить, обижаться на всякую мелочь, цепляться к словам и однажды Регар сделал ей какое–то замечание, а Арахна огрызнулась с видимым удовольствием, как будто бы давно ждала этого:

–Ты мне не отец!

и Регара качнуло. Конечно, он не был ей отцом, но не воспринимал Арахну иначе, чем свою дочь. Он всегда думал о ней, заботился и хлопотал об уйстройстве ее в какую–нибудь выгодную и легкую Коллегию. Хлопотал заранее. Да, Регар не умел выражть своих чувств, но пытался сделать это…

Заявив же однажды так, Арахна стала делать это регулярно, увидев, с каким мучением отзываются ее слова в Регаре. Ее раздражала собственная жизнь, все казалось ей неправильным, украденным. Она не знала, чем хочет заниматься я в жизни и кем она себя определяет, а потому с удовольствием нашла виновного.

Это Регар дал ей такую жизнь. Это он казнил ее родителей. Это он украл ее жизнь. Это все он!

Маленький ангел стал тираном. Она бросала ему в лицо замечания и жестокости, смеялась, зная, что он не может себя защитить, видя, как он принимает ее укоры и упреки, как это расшатывает его…

А потом Изидор, который к тому времени остался единственным из «прежних», жестко поговорил с Арахной и даже отвесил ей оплеуху в ответ на все жестокости.

–Тебе бы палачом быть! С твоим-то поганым языком, – добавил Изидор. – Он вырастил тебя, а не в Сиротской Коллегии. Здесь у тебя, дура неблагодарная, всегда будет выбор! Здесь ты всегда как в семье. У него никого, кроме тебя нет. Как и у тебя. А за твоих родителей он не в ответе!

Наверное, Арахне нужна была эта боль и эти слова. Она разрыдалась. Не от жалости, а от ненависти к себе. Изидор. Смущенный донельзя, удивленный такой реакцией, ретировался, решив, что ко всем чертям оставит завтра же свою службу…

***

Арахна долго собиралась с духом прежде, чем зайти в кабинет Регара, который вздрагивал от каждого ее появления. И когда она впервые за все время обняла его, нерешительно и неловко, обняла и тихо заплакала, не в силах найти слова к извинению, Регар вздрогнул еще сильнее.

Он полагал, что она ненавидит его, а Арахна ненавидела саму себя.

Он думал, что ей хочется вырваться из этой жизни, в которую он когда–то вовлек ее из своего эгоистичного долга, а Арахна не знала, куда ей почти и что делать, когда так быстро пройдут годы и придется выбирать уже самой путь.

Все это Арахна пыталась вложить в объятие, извиниться. Хоть как-то, как могла.

Впервые Регару было кого прощать. И впервые он был прощен сам.

***

–Тебе необязательно быть палачом. Это грязно. Это кроваво. Нас презирают, нас не любят, боятся, – убеждал Регар Арахну.

–Но это ради закона. Закон надо беречь. Ты сам говорил, что путь справедливости не бывает легким! Я буду палачом. Я буду карать, чтобы другим неповадно было нарушать закон, чтобы несправедливость не заполнила свет, чтобы…

–Ара…– с течением лет Арахна поняла, что ее полное имя ей не нравится и просила о сокращении варианта, – ты не понимаешь, что ты просишь. Назад путь будет сложнее. Это смерть. Мы стоим между жизнью и смертью. Мы…

–Слуги закона, – твердо закончила Арахна. – Кто- то должен делать это. Поступать так…

Регар покачал головою. Арахна не знала, не думала еще о том, что и дознание не всегда право и совершает ошибки, и судьи бывают тоже подвержены людскому фактору и даже закон несовершенен.

Но Арахне закон виделся прямым, понятным и ясным. Она не знала, как ошибается, а Регар не мог найти слова, чтобы отговорить ее и не упасть в ее глазах, ведь впервые Регару было важно, как он сам выглядит в чужих глазах.

Арахна проявляла упрямство, а Регар не мог сказать напрямую, сколько она не знает еще о деятельности палача, о пути, который виделся ей теперь для себя…

Регар знал, что должен остановить её, но не стал больше противиться, нарушая долг перед своей воспитанницей, потому что вдруг легкомысленно подумал, что до становления палачом у Арахны еще много времени и она передумает много раз.

Как-то не подумалось ему, что Арахна не была из тех, кто менял свое мнение на каждом шагу. Не хотелось Регару думать об этом

Руки

Когда у Главы Коллегии Палачей, человека, отличающегося суровым милосердством – Маттео, вдруг задрожали руки, он понял, что прошли годы его службы.

Это был удар.

Маттео всю свою жизнь существовал в этой Коллегии, и за твёрдость руки сумел добиться повышения до Главы Коллегии. Но дальше этого карьера не пошла, да и не могла она пойти. Секция Закона состояла из трёх Коллегий: Дознание, Судейство и Палачи, и первые две, не скрывая, презирали вторую, хотя бы из собственного страха.

Но Коллегия Палачей никогда не выносила приговоров – это делали судьи, не проводила следствия, определяя преступника и преступление – за это отвечало Дознание. Палачи просто карали, выступали живым орудием, не желая вмешиваться в судебный процесс каким-либо ещё образом.

Кстати, эта Коллегия исторически проповедовала милосердие. Нет, не такое милосердие, какое принимает и понимает обыватель, а свое, особенное, ведь покарать можно по-разному. Приговорен, допустим, человек, к двадцатью ударам плетью, и что же? Каждый удар можно наносить совершенно иначе. Один удар может снять кожу, а другой едва-едва задеть кожу, чтобы оставить тонкую красную полосу… Коллегия Палачей же проповедовала суровость, но с милосердием, и те же удары должны были быть одинаковыми, ровными и не нанести смерти преступнику, да и самому палачу не утомить руки.

Или о смерти. тут тоже Коллегия имела свои хитрости, облегчая, по мере возможности, уход. Всевозможные дополнительные крюки, штыри, опоры – всё это было придумано палачами ещё давно. Главной идеей Коллегии было сострадание к смерти и помощь в переходе за барьер самым легким способом из возможных. Конечно, попадались и те, кто хотел, напротив, отринуть всякое милосердие, и карать преступников как можно более жестоким образом, но такие не задерживались в Коллегии на долгое время.

Обычно палачей было четыре-пять, включая и Главу Коллегии. Они занимали самое тихое здание, да и жили тихо, стараясь не высовываться лишний раз на городские улицы, где их узнавал простой люд, и либо пугался мгновенно, либо открыто выказывал свое презрение, хотя, собственно, презирать и бояться надо было тех, кто доводит до казни – судей да дознавателей, а еще честнее – самих себя, ведь преступление исходит от человека, и гораздо реже от непреодолимых обстоятельств.

Но бояться палачей, сделать их виновными – пусть даже и мысленно, слишком заманчивая перспектива, чтобы ею пренебречь. Кого-то нужно презирать и их презирали. Дознавателей больше боялись, а перед Судейством впадали в трепет. Но Коллегия Палачей и не имела притязаний ни к власти, ни к народной любви – чаще всего палачи попадали учениками в эту Коллегию и оставались в ней до болезней или смерти. пути выше не было.

Учеников приходилось зачастую искать. Ремесло палача, кажущееся простым, отличалось не только твердостью духа, но и дисциплинированностью. К тому же – неслабым познанием человеческого организма. Ученики проходили обучение примерно пять лет прежде, чем могли помогать на казнях своих наставникам еще полгода-год, и только после этого назывались палачами и получали жалование чуть больше, чем учениками.

Не все выдерживали это. Шли в надежде на легкий и быстрый заработок, и нередко шли именно бродяжки, сироты, солдаты, что мыслями все еще были на войне…

Но оставались лишь единицы. Ведь проще воровать или петь жалобные песни, скитаться, хватаясь за любую работу, чем изо дня в день что-то изучать, мастерить, проверять, да еще и сталкиваться за неблагодарный труд с холодностью народа.

К тому же – среди пришельцев чаще всего были и те, кто не только не имел дисциплины, но еще и пил. Причем, именно пил, а не выпивал в редкий праздник. И таких Глава Коллегии гнал сразу – у пьяниц дрожат руки, а первая задача палача – иметь твердую руку.

Твердая рука не принесет боли. Твердая рука каждое движение знает ровно. Твердая рука не искалечит и без того отправляющееся за черту тело.

Маттео – нынешний Глава Коллегии Палачей никогда не пил, но сегодня у него задрожали руки.

***

Маттео было пятьдесят восемь лет. Возраст солидный для палача, но до сих пор он отличался ловкостью жизни и был полон энергии, и никак не ощущал своего возраста, с легкостью двигаясь изо дня в день по эшафоту, по залам Судейства, где получал свитки с приговорами, да в архивах, где каждое имя превращал в дело, чтобы потом сотворить отчет за очередной законченный сезон. Отчеты подавались в Совет, куда приглашались все главы Коллегий, но место главы Палачей, почему-то всегда было слишком уж незаметным.

У него впервые задрожали руки именно сегодня…в весенний сезон, в первый теплый солнечный день, который ясно заявлял: межсезонье ушло, теперь только весна, только тепло, новая жизнь.

В природе жизнь понемногу пробуждалась: сошёл уже снег, зашевелились первые зеленоватые ростки травы, деревья медленно пробуждались ото сна. У Коллегии палачей росли яблони, и Маттео любил сидеть на скамье под их ветвями в теплые дни, и уже предвкушал это. Да на большее яблони эти и не годились: все яблони столицы давали отвратительно кислые яблоки, которые мог есть только человек, привыкший к грубой пище, да бедный крестьянин, умеющий превратить эти несъедобные плоды в хлеб, выварив всю горечь и кислоту.

Но Маттео состоял на казенном довольствии, не думал о пище и одежде – все давала казна, и для него не было никакой необходимости учиться работать с этими странными яблоками. Поэтому он мог позволить себе наслаждаться их цветением и уже мысленно предвидел свои вечера, когда у него задрожали руки…

Сначала это была мелкая дрожь, как от холода, но затем она стала больше и уже ощутимой. В несколько мгновений Глава Коллегии Палачей превратился из палача в нечто непонятное и ослабленное, беззащитное, беспомощное и жалкое!

Это был конец.

Конец жизни, прожитой в должности палача. Конец всего прежнего мира. Другого Маттео уже и не помнил – он помнил только эту свою Коллегию, да свое первое и последнее повышение до Главы Коллегии почти двадцать лет назад. И все. на этом было все его достижение. Он даже не завел своей семьи, сначала усиленно постигая ремесло, а затем приобрел славу палача, что очень сильно сократило список желающих бы создать с ним семью. Потом и вовсе пришлось обучать других, а потом он стал Главой…

И как-то так незаметно и быстро, размеренно и одинаково прошла вся его жизнь. Потому что за дрожью в руках нет для него ничего.

Одиночество сопровождало каждого палача так или иначе. Некоторые, не выдержав людского презрения, да снисходительно-насмешливого тона от дознавателей и судей, занимавшихся, по сути, одним делом, уходили, хоть и имели, казалось, все данные. Но всюду люди…и палачи тоже. Не ушедшие создавали свою семью, пусть и не такую, какой она могла бы быть, но становились соратниками и друзьями друг другу, заменяя себе и ближнему все, что только можно было заменить.

И для Маттео такой семьей раз и навсегда стала Коллегия и только она. Он не помнил уже своего холодного сиротского дома, помнил лишь, как прибился еще мальчишкой к Коллегии, и тот, прежний Глава принял его учеником. И Маттео быстро влился в новую жизнь, усердно отдавая себя учению.

Сменялись – медленно, но верно лица вокруг него. сначала ушел прежний Глава Коллегии, заменивший ему отца, потом уходили и другие – кто от старости, кто от болезни, кто сам, и вот однажды Маттео оказался просто самым старшим палачом из прежней своей Коллегии и сам уже набирал себе учеников.

Когда же прошла его жизнь?

Он с ненавистью смотрел на предавшие руки, на пальцы, вчера еще ловкие к любой, даже самой тонкой работе, которые сегодня не покорялись ему, и тихие слёзы катились по его в один миг постаревшему лицу.

***

Один человек живет мечтой, другой живет ради жизни, третий – выживанием, четвертый – долгом.

Первые не задерживались в Коллегии Палачей надолго: тихая, старающаяся быть незаметной Коллегия, казалась им клеткой, бесконечной тюрьмой и при первой же возможности мечтатели бежали прочь.

Вторые искали по жизни наслаждений и познавали вкус жизни во всех ее проявлениях, которые могли только собрать. И им надоедала однообразность и непроходимость бесконечных будней. Такие тоже уходили.

Оставались, как правило, те, кто либо выживал, и больше не мог куда-то податься, либо те, кто устал выживать и нашел в серости дней приют для уставшей души. И те, кто искал себе жизни ради долга, и обретал его…

Маттео был из последних. Он искренне любил и чтил свою работу в каждом ее проявлении: от архивных записей, что надо было сдавать в Совет, до проверки орудий; от презрения дознавателей и народа до слов утешения преступникам. Маттео всегда стремился делать свою работу не просто на отметку «сделано», а по-настоящему хорошо. Палач, который проявлял милосердие, который не брезговал заговорить с преступником и утешить его по мере возможностей, всё равно оставался палачом.

И всегда, всегда его вела твердость рук. Но вот – задрожали проклятые!..

Это значит, что всё, что могло быть прожито им, прошло и больше не вернется. Никогда и ни за что не вернется.

А еще это значит, что нужно уйти так, как того требует долг – достойно. Прежде всего требуется определить того, кто примет все дела, кого Маттео будет рекомендовать на свое место. Это долг.

Придя к мысли о долге – мысли очень привычной и сладкой, Маттео на мгновение отвлекся от собственного горя и принялся размышлять о том, кто будет следующим из его палачей.

***

На текущий момент в Коллегии Палачей, кроме Маттео, который уже не определял себя как палача, было пять палачей. Очень много для маленькой Коллегии, но как-то так вышло… значит, на выбор Маттео было аж пять кандидатов!

Мысленно Маттео принялся представлять их лица, раскладывать по характеру и поступкам, чтобы понять, кто из них более достоин быть Главой Коллегии. Без сомнения, все они имеют свой потенциал, но долг Маттео выбрать лучшего и этот долг – возможно, самый последний, он обещал исполнить.

Мари… единственная женщина Коллегии на сегодня. Нет, Маттео и прежде видел женщин-палачей, и не имел на этот счет никаких предрассудков. Если честно, это была очень достойная претендентка. Сильная духом, трудолюбивая, аккуратная, она всегда умела поговорить с преступником у самого уже эшафота и поддержать. Замечательная, полная молодости, с не угасшим еще блеском в глазах, преданная долгу.

Маттео вздохнул. Ему было жаль оставлять на Мари такую ношу. Но он помнил о долге и хотел выбрать именно по долгу, а не по собственной жалости.

Паэн… добряк! Самый настоящий добряк, который всегда рад и уборку лишний раз сделать, и помочь кому-нибудь, и расстраивается после каждой нападки в свою сторону. Хороший человек, исполнительный милосердный палач, но не терпит нападок, не умеет реагировать на них, на насмешки и презрение, расстраивается каждый раз слишком уж сильно.

Значит, не Паэн. Всегда в сторону палача будут издевки и смешки. Палач, возглавляющий других, должен быть сильнее их.

Фалько? Этот, как подсказывало сердце Маттео, не должен был задержаться надолго. Слишком для этого у него живой ум, слишком живая хватка. Такой мог бы стать прекрасным лидером, но он не захочет довольствоваться постом какого-то главы палачей. Ему нужно что-то иное: власть. Здесь власть только над преступником. Таким Фалько довольствоваться не станет, отколется…

Изидор? Этот аккуратен, исполнителен, всегда сглаживал острые углы…да, пожалуй, что очень достойный человек. Подвижный, готовый к труду, к долгу, и, кажется, ко всему. Он не повышал голоса, всегда стремился найти вежливый ответ на самую жестокую грубость, никогда не задерживал казнь или отчеты, не имел ни одного нарекания в небрежности. Да, достойный человек.

Ну и последним кандидатом был Регар. Этот человек, по мнению Маттео, был рожден палачом. Привычный к одиночеству, он не искал обществу и даже, как будто бы тяготился им, нередко покидая Коллегию и уходя к тем же яблоневым деревья, к которым приходил и сам Маттео. Самый юный из Коллегии, имел, Регар, однако, какую-то тяжелую, совсем не юную душу, не ища ни удовольствий, ни амбиций, ни наслаждений, и сам был не против разразиться монологом о долге, о милосердии и было видно, что эти слова значат ему не просто выслужение перед Маттео, а именно суть.

Маттео крепко задумался.

***

Руки предательски ныли, напоминая о себе, о своей недавней дрожи и это тоже было знаком: все.

А Маттео не мог еще подать в отставку, желая прежде решить, кого рекомендовать на свое место. Это было его долгом, а долг нужно было выполнять до конца.

Паэн добряк, и отпадал. Фалько, как амбициозный человек, тоже. Оставалось трое: Мари, Изидор и Регар.

Мари, пришедшая в Коллегию Палачей сама в двенадцать лет, искала место поломойки или помощницы, кого-нибудь. она осиротела и быстро поняла, что не имея защиты, станет легкой добычей для любого человека. Она искала выживания, и пришла за ним в самую маленькую Коллегию, рассудив, что в большую ей не сунутся: запихнут подальше или не пустят даже.

Маттео сжалился. Ни разу Мари не упрекнула ни себя, ни его в своём выборе. Во всяком случае – вслух. Мари было тяжело справляться, но она не выказывала никакого сожаления или слабости, стараясь держаться непринужденно, но аккуратно. А вот благодарности она не скрывала и часто говорила, что выжила только благодаря Маттео.

Боец по натуре, но станет ли она сносить насмешки в свою сторону? Прежде не сносила. А придется. Сильные мира сего не привыкли уважать палачей. Да и слабые тоже.

Маттео покачал головой с сожалением.

Изидор появился в Коллегии юношей, которого выгнали из армии. Выгнали за пререкания и саркастические памфлеты. Возвращаться домой для Изидора означало оскорбить и дом, и отца, и выслушать тысячу и один монолог о собственной никчемности. Избегая этого, Изидор поспешил спрятать свою жизнь в Коллегии Палачей.

А вот Регар пошел в палачи самостоятельно, четко и сразу же зная, куда идет. Он не был случайным гостем, он пришел, чувствуя, что должен быть палачом.

Маттео любил свою устоявшуюся жизнь за то, что ему не надо было выбирать. Пищей и одеждой обеспечивала казна и Коллегия Сопровождения, тут не надо было размышлять. Приговоры: людей, способ казни и степень вины определял суд. Никакого выбора.

Но у него задрожали руки. И, значит, придется выбирать…

***

–Регар, подойди ко мне, – попросил Маттео, когда вся Коллегия наполнилась жизнью в вечерний час. – И вы, друзья мои, слушайте.

Регар, не понимая, что происходит, приблизился к Маттео, остальные палачи с интересом следили за ним, полагая, что Регар, наверное, совершил какой-то промах.

–Друзья мои, – Маттео старался держаться с достоинством, но ему это давалось очень непросто. Вся его жизнь рушилась и приходилось начинать новую, которую он уже успел позабыть, и к которой не хотел возвращаться. – Сегодня я в последний день с вами.

–Что? – мгновенно перебил Фалько, оглядывая своих друзей по Коллегии, надеясь, очевидно, что ему послышалось. Мари побледнела, Паэн растерялся, Изидор нахмурился, а Регар внимательно слушал Маттео, не желая делать выводов прежде, чем он закончит.

–Да, – подтвердил Глава Коллегии Палачей, – с завтрашнего дня я ухожу в отставку. Я учил вас, что палач должен иметь твердую руку, а я…

Он не договорил. Это было выше его сил, все-таки, человеческих, и протянул вперед руки, отозвавшиеся дрожью, настолько заметной, что этого никак нельзя было скрыть.

Мари вскрикнула. Изидор стыдливо отвел глаза, Фалько отвернулся, справляясь со своими чувствами, Паэн вздохнул, а Регар коснулся рук Маттео и мягко, но настойчиво опустил их, сказав:

–Палач должен иметь твердость духа.

–Да, – согласился Маттео, – но руки ведут его дух. Сегодня я должен признать, что все кончено. Сегодня мой путь, как палача, завершен. Без твердости своего тела, я не смогу дать такого милосердия, о которым столько раз говорил и которое проповедовал всю свою жизнь.

Он взглянул на Регара, дрожащей рукой взял его руку и сказал, обращаясь ко всей своей Коллегии:

–Я должен был выбрать впервые. И это был тяжелый выбор. Я должен уйти, порекомендовав на свое место другого человека. Вы все достойные люди…

Маттео замялся, обводя взглядом лица, которые вдруг плыли перед его глазами, и никак не могли отчетливо выделиться.

–Да, вы достойные, – повторил он, – все вы. Но я остановил свой выбор на Регаре. Он моложе вас, это так…

Маттео снова замялся. Ему сложно было объяснить мотивы своего поступка, он как-то не подумал, что придется объяснять. И, как Глава, он мог этого не делать, но Коллегия стала ему семьей, и начав, нужно было к чему-то привести свою речь. Но Коллегия была сплоченной, и Изидор откликнулся первым.

–Маттео, с твоей волей я спорить не стану. Ты видишь Регара на посту, значит, и я тоже.

–Поддерживаю, – кивнула Мари. В ее глазах стояли слезы. Она не мечтала о повышении, да и вообще о чем–нибудь. она выживала и ей было не так важно знать, при ком именно она выживает.

–Маттео, – Регар отмер, наконец, не веря в услышанное, – но почему я? И Мари, и Изидор, и Фалько, и Паэн люди гораздо более опытные, и я…боюсь твоего доверия! Я не заслуживаю его!

–Мы все люди долга, – напомнил Маттео, – но ты будешь на своем месте. Да, именно ты.

Фалько был амбициозен. Ему хватило сил не возмутиться на такое пространное решение, да и все-таки, на сегодня они были друзьями. И момент был неподходящий, но резануло, резануло его назначение Регара!

Паэн же молчал. Он старался не плакать. Он не умел справляться с нападками, насмешками, грубостью и печалью.

Изидор был спокоен. Он давно уже видел, что из всех палачей Маттео всегда покровительствовал в большей мере Регару, который был способен и походил на самого Маттео. Да и глядя на Фалько, что был полон амбиций, на добряка-Паэна…нет, решение было логичным.

–Давайте простимся…– попросил Маттео и все палачи приблизились к нему для последнего объятия.

А утром Регар вступил в новую должность, но еще до рассвета, стараясь быть незамеченным, Маттео ушел из уже не своей Коллегии. Он не знал, куда пойдет, что будет делать, и не желал оставлять своих учеников, но дрожащие руки палача лишают его этого звания и нужно идти.

***

Горе отступило от Коллегии, сменившись печалью. Регар проявлял себя мудро и стойко, был полон достоинства, но не избегал и конфликтов.

Многим позже, годы спустя, когда прошло уже примирение, Фалько откололся первым – ушел в другую Коллегию, чтобы реализоваться по-настоящему. Потом Мари вышла замуж за дознавателя, что цеплялся к ней чаще других, цеплялся и…однажды выпалил в ярости, что любит ее и не желает видеть за такой службой.

Потом Изидор слег с лихорадкой и больше не поднялся. Это были тяжелые дни и очень тяжелое прощание.

Паэн оставался до конца, но был однажды убит на улице взбешенной после казни толпой. Какая-то чертовщина понесла его в столицу после шумной казни, против которой протестовали очень многие, и кто-то в пьяном угаре, очевидно, узнал палача и покарал его…

Ушел прежний мир. У Регара появились новые ученики и новая жизнь, походившая на старую. Изменились лишь лица.

Много лет спустя от своего назначения, когда Коллегия Палачей состояла из четырех человек: самого Регара, его приемной воспитанницы Арахны, попавшую в Коллегию осиротевшей пятилетней еще девочкой, и двух юношей – Лепена и Сколера, Регар чувствовал, что живет не зря, что его дело будет продолжено.

Но помня слова Маттео о тяжелом выборе преемника, Регар выбирал заранее, не дожидаясь, когда твердость рук оставит его. и он выбрал Арахну, еще не зная, что в очень скором времени от Коллегии Палачей ничего не останется: в столице произойдет заговор, а потом и переворот, и Арахна будет единственной из палачей, кто уцелеет…

Но Регар был тверд в своем учении. И когда ей придется казнить Регара и одного из своих друзей по Коллегии (другой не доживет), Арахна сделает это. И потом, когда придется и ей ступить на эшафот, она не дрогнет, а примет свою участь с облегчением и смирится со своим долгом.

Как когда-то смирился Регар, принимая пост Главы Коллегии Палачей.как смирился и Маттео, когда его предали руки

Впервые

–Почему не я? – спросила Арахна без какого-либо предисловия или чисто формального стука, натурально ворвавшись в кабинет Регара.

Но Регар не стал ей выговаривать, а только вздохнул. Почему-почему…не хочет он – вот и всё!

***

Началось всё давно. С того, пожалуй, что у нынешнего главы Коллегии Палачей – третьей, последней и самой зловещей, презираемой Коллегии среди Секции Закона, был друг Хатер. А может быть, и ещё раньше, когда в Мааре образовались эти самые Секции, определяющие устройство и благополучие королевства. Секция Закона должна была хранить покой и выгрызать измену, но превратилась в нечто более страшное, и захватило немалую власть.

Секция Закона, состоящая из трёх Коллегий: страшного и вездесущего Дознания, забюрократированного Судейства и самых малочисленных, но ненавистных – Палачей, стала всевидящей, всезнающей, предупредительной до ужаса. Дознание с дозволения Совета и самой короны, проникло в каждую сферу жизни, обрело могущество и…

Всюду люди. Даже там, где должен был править закон. Когда власть простирается над твоей головой, когда стягиваешь её в свои руки, когда само твоё появление вызывает трепет, очень сложно удержаться в рамках своих устоев и строгости. Как удержаться, когда тебя умасливают деньгами и тайнами, выдают других, желая остаться на свободе и при своём? Дознание обрело могущество и, что закономерно, погрязло во многом дурном, что замечали и простые люди, не связанные с Секцией Закона, но с чем не спорили.

А Судейства боялись. Судьи выносили приговор, одобряли или не одобряли пытки, которые должны применять в Дознании для ведения следствия…

Во всяком случае, последний пункт был таким на бумаге. Дознание должно было предоставить доказательства в Судейство, Судейство собирало комиссию и уже принимало решение, и, если удовлетворяло прошение, то в Дознание направлялись палачи, в чьих задачах было не только карать, но и пытать для расследования. Но это было сложным процессом и требовало бумагомарательства, словом, Дознание зачастую не гнушалось самостоятельно прибегать к пыткам и выбивать нужные показания.

Но презирали всё равно в Мааре палачей. А как иначе? Они ведь клеймят и казнят на площади. Они ведь исполняют приговор публично и неважно, что не выносят его и не ведут дознания – они на виду и они беспощадны – от этого их можно и нужно презирать. От страха и от стыда.

Да, пожалуй, так и началось. А уже потом палач Регар и его друг из Дознания Хатер столкнулись по разные стороны закона. Хатер был мятежником, он желал изменить открывшуюся ему истину Секции Закона, и он пошёл напролом, и даже подбивал Регара, но Регар сдал своего друга, искренне считая, что поступает правильно. И уже позже узнал, что вместе с Хатером арестовали и его жену – Эрмину, которая знала, но не донесла на мужа, а значит – пособничала ему.

Регар узнал это с тяжестью и горем, и единственное, что позволило ему пережить это горе – необходимость позаботиться об осиротевшей пятилетней девочке – дочери Хатери и Эрмины – Арахне.

Путь сирот в Мааре прост. Если ты остаёшься без всего и всех – тебя определяют в Коллегию Сопровождения – унылое, серое место, откуда выходят прачки, поварихи, швеи и обувных дел мастера, чей удел обслуживать всех, кто приставлен к другим Коллегиям, без права подняться по карьерной лестнице, без права оставить службу пока кто-то могущественный не подаст за тебя прошения.

Регар не смог отдать Арахну туда. Он забрал её в свой презираемый мир, в мир Коллегии Палачей и растил её как умел. Он не имел семьи, лишь работу, и Арахна заняла все его нерастраченные чувства.

Годы спешили, меняли Арахну и Регара. Она выросла в Коллегии Палачей, рано начала проявлять интерес к деятельности других палачей, живших, по факту, одной семьёй. Она не понимала тяжести смерти, поскольку даже воздух в Коллегии, и стены пропитались ею. Относилась спокойно она и к крикам, и к крови, и пожелала стать палачом. Этого следовало ожидать. Да и вряд ли бы кто-то взял куда-то Арахну даже на обучение, зная, где и с кем она росла и то, что её родители были казнены как изменники.

У неё не было выхода, но…

Но Регар привязался к ней. Он не хотел её пускать дальше в этот мир. Не хотел вооружать её, не желал надевать на неё мантию палача с эмблемой Коллегии: скрещённые меч и топор. Со скрипом согласился он на то, чтобы Арахна хотя бы начала помогать ему и другим палачам у эшафота, чтобы как-то оправдалось её существование в Коллегии и содержание из казны.

Между тем у бывалых палачей уже начали дрожать руки, а руки, как известно, для палача, важнее всего. Твёрдость позволяет не убивать, а карать, и делать это милосердно, то есть быстро, без лишних страданий. И Регар занял пост Главы Коллегии, и набрал двух новых учеников – Лепена и Сколера, немногим старше Арахны они стали палачами очень быстро и сдружились с нею, а Арахна так и оставалась помощницей.

И сегодня Регар в очередной раз увернулся от неизбежности и при раздаче текущих дел и списков от Коллегии Судейства, не назначил за Арахной никакой казни, повелев ей подготовить бумаги и заказать на завтра телеги для преступников, да проследить за порядком на эшафоте.

Арахна вроде бы кивнула, но несколько минут спустя ворвалась к Регару, всё-таки не выдержав. Молодость и обида гнали её к Регару за объяснениями.

***

–Ты мне не доверяешь? – допытывалась Арахна со слезами в голосе.

–Доверяю, – ответил Регар. – Я никому так не доверяю как тебе, Ара.

–Тогда почему я снова заказываю телеги? Почему я всего лишь помощник? – Арахна не понимала. Она не могла понять от своей юности той боли, которая жгла Регара каждый день. Он всё больше убеждался, что спасая Арахну от унылой участи в Сопровождении, не дал ей ничего лучшего взамен. Палачей не любят – это раз, презирают – два. Максимум развития – это Глава Коллегии – это три. И четвёртое касается самой роли палача – карать. Карать не так легко, как думают обыватели. Карать – это значит быть безразличным к самому ужасному преступлению и к самым горьким слезам и раскаянию, это значит запереть свои чувства и хранить твёрдость рук, чтобы быть милосердным в последнем пути преступника.

–Ты успеешь ещё, – Регар попытался улыбнуться, улыбка вышла горькой. – Ты молода.

–Ты думаешь, что я не справлюсь, – Арахна поняла всё по-своему. – Да я все твои трюки знаю лучше, чем Лепен и Сколер! Да я крови видела больше, чем они. Да взгляни на мои руки!

Она протянула Регару свои руки. Он взглянул на них с жалостью – тонкие, изящные запястья, и по воле Регара они будут стёрты тяжёлым трудом палача, и тонкие пальцы загрубеют. Ах, Арахна! Куда же ты лезешь…

«Куда я тебя привёл!» – сокрушался Регар, но Арахна ждала ответа, другого ответа и он сказал:

–Я тебе доверяю. Ты справишься, но почему ты так торопишься стать палачом? Твой век только начинается, и неужели тебе самой хочется…

–Я могу! – он не понимал её. Не понимал, что Арахне хочется ответственности, значимости, самоутверждения. И ещё Сколер с Лепеном…они пришли позже, но они палачи, а она? Нет, они её не упрекают, не смеются над ней, но она-то чувствует себя слабее и незначительнее. Почему Регар не может этого понять?

Разве не был он сам молод и не желал действия? Зачем Арахне какое-то призрачное будущее? Ей нужно сейчас. Завтра…когда оно будет?! И каким? А жизнь – вот она! Не завтра, не когда-то там далеко, а сейчас.

Регар, пойми Арахну.

–Ара, – мягко заговорил Регар, – я хочу, чтобы ты понимала, что я желаю тебе добра. Просто я переживаю за то, как сложится твоя жизнь и за то, что будет с тобою дальше. Вступив на этот путь, ты лишишься беззаботности и изменишься. Я не хочу, чтобы это с тобой произошло, но если это моя неизбежность, то пусть это произойдёт как можно позже. Пойми меня, пожалуйста.

Она не поняла. Вернее, слова ей были понятны, но весь смысл, все чувства, вложенные в них, остались далеко.

–Ты просто не хочешь, – кивнула Арахна и, не желая больше разговаривать, в расстроенных чувствах вышла прочь.

–Арахна! – крикнул Регар ей вслед, точно зная, что она не обернётся. Он слышал, как она поднялась по ступенькам к себе, как хлопнула её спальня, и легко представил, как Арахна плачет теперь у себя, не понимая жестокости Регара и его отказа. Но Регар не поднялся за ней, не пошёл утешать – ей нужно время, и ему тоже.

Ещё немного времени до неизбежности, ещё чуть-чуть до того, как Арахна пропадёт по воле Регара, по горечи Регара…

***

–Арахна переживает, – с тревогой сообщил Лепен, когда Сколер присоединился к нему за обедом.

Лепен и Сколер легко вписались в устройство Коллегии Палачей и пока не жаловались ни на работу, ни на определённую репутацию их деятельности. Да и к Арахне относились с теплом, для Сколера она была как младшая сестра, а вот для Лепена…

Нет, он пытался скрывать и таился, но его взгляды, его отношение к Арахне изменилось за последние полгода. Сколер наблюдал и понимал причину такой перемены, но если друг не желал с ним делиться, то он его и не мучил.

–Опять? – спросил Сколер безнадёжно. – Я ей говорил, что надо поговорить с Регаром. Хотя, откровенно говоря, я не понимаю, чего ей жаловаться? Ну не дают ей карать, так и ладно. Дадут. Пусть пока помогает на эшафоте. И мороки меньше и в деньгах не сильно теряет.

–Мы палачи, – напомнил Лепен. – Регар, я и ты. А она помощница. Она выросла среди палачей, но не палач. И с Регаром она говорила.

–А он? – это было уже интереснее.

–Толком не может сказать. Мол, успеешь да успеешь. Тьфу! – Лепен, конечно, не мог досадовать на Регара, который стал для него опорой и поддержкой, но если причина горечи Арахны была в Регаре, то Лепен готов был к ярости, хотя бы краткой.

–Регар не идиот, – Сколер был спокоен, – просто он бережёт её. Она выросла при его покровительстве. Разумеется, у неё будут привилегии.

Почему-то Сколеру стало немного тоскливо. Хотя, и раньше он замечал (нельзя было не заметить), что к Арахне отношение особое. Но одно дело замечать это, а другое сказать, а значит признать это вслух.

«Мне такого отношения не видать…» – подумалось Сколеру, и он торопливо принялся жевать, чтобы занять чем-то себя, чем угодно, кроме этих странных и гнетущих мыслей.

–Может быть, мне поговорить с Регаром? – раздумывал Лепен.

Сколер с силой проглотил кусок и торопливо заметил:

–Только не тебе!

–Это ещё почему? – Лепен даже обиделся. Такая категоричность от Сколера была непривычной.

–Регар не идиот, – повторил Сколер и разъяснил, – он заметит, как ты говоришь о ней.

–И?

–И оторвёт тебе голову! – Сколер красноречиво изобразил отрывание головы. – И хорошо, если только голову, так ты хотя бы просто умрёшь.

–Вот как ты думаешь? – Лепен подобрался. В его глазах появилось смущение, смешанное с гневом.

–Нет, – Сколер поспешил объяснить свою позицию, – Регар любому оторвёт. Но тебе в первую очередь, просто потому что это ты. Всего лишь ты. Для неё ему хочется видеть какого-нибудь графа или министра, а такие к палачам не захаживают по доброй воле. Вот и выходит…

Взгляд Лепена потух. Он сам догадывался, что Регар его порвёт, узнай он о чувствах к его приёмной дочери.

–Не расстраивайся, – попытался подбодрить Сколер, – если Арахна ответит тебе взаимностью, то Регар тебя тоже примет. Ну или тайком прибьёт.

–Если…– повторил Лепен и усмехнулся.

–Да ну тебя! – вот за это Сколер не сомневался. – У неё молодость и не так много мужчин рядом, если ты не заметил. Будь внимателен к ней, она и влюбится в тебя.

Лепен, уже успокаивающийся, вдруг тяжело взглянул на Сколера и заметил:

–Или в тебя.

–Да пошёл ты! – Сколер поднялся с места, – тебя поддерживать себе дороже!

Он уже направился к лестнице, чтобы подняться к себе и хлопнуть дверью, чтобы в своей комнате себя же жалеть, но Лепен спохватился:

–Прости меня! Я переживаю…я не знаю, чем ей помочь, и срываюсь. Прости.

Сколер был отходчивым и легко махнул рукою:

–Забыли.

***

–Чего, Регар, не весел? – спросил со смешком дознаватель Тален, встретив Регара в дверях своего кабинета. Регар прибыл, чтобы получить разрешение на пытки очередного преступника. Тален, надо признать, был самым покладистым дознавателем, и старался всегда проходить через бюрократические препоны.

Но делал он это не из милосердия, и не из правильности, а из лени. Лень ему было работать и щёлкать дела как семечки, а так пока одну бумажку пронесут по всему Судейству, он может работать вполсилы, за бумагами.

–Личное, – отмахнулся Регар, старавшийся всегда держать свои мысли при себе и уж точно не допускать их до ведения Дознания.

–Не держи в себе, – посоветовал Тален. – В Дознании и у жрецов Луала можно быть честным. Ну?

Регар поколебался. Он знал, что нуждается в совете, в утешении, но близких у него не было, если не считать пару приятелей из Коллегий, с которыми он много работал, и в число которых входил Тален. А советоваться с молодёжью своей Коллегии – дурное дело. Они не поймут, молоды.

–Арахна…– признал Регар.

–Буянит? – понимающе спросил Тален. Он сам был отцом двух дочерей и, наверное, это и сподвигло Регара на откровенность.

–Не то чтобы…

–Требует отпустить её? Или влюбилась в кого? Затяжелела? – варианты, предполагаемые Таленом, были чудовищны для Регара и он с ужасом взглянул на дознавателя.

Арахна, конечно, росла. Разумеется, однажды найдётся кто-то, кто будет ей мил, а может быть, и уже нашёлся, но Регар не хотел думать об этом. Это тяжело. Почему-то слишком тяжело. Нормально, с точки зрения течения жизни, но для души Регара печально и горько. Она не ребёнок.

И неважно, что он хочет, чтобы это было не так.

–Нет.

–Тогда чего? – удивился Тален.

–Работать хочет, – признался Регар. – На эшафоте. Палачом.

–Благое дело! – одобрил Тален и, встретив хмурый взгляд Регара, поспешил объяснить, – нет, ты сам посуди! Арахна не ребёнок. Она…сколько ей?

–Восемнадцать.

–Уже! – Тален возвёл руки к небу, – я поступил в Коллегию в четырнадцать. В шестнадцать стал помощником дознавателя.

–Это Дознание, – Регар не собирался соглашаться.

–А ты сам когда стал палачом? – вдруг хитро прищурился Тален и Регару пришлось признать:

–В шестнадцать, – сухо признал Регар и спохватился. – Ты откуда знаешь?

–У меня досье на всю вашу Коллегию есть, – Тален не стал скрываться. – Словом, Регар, она повзрослела. В Мааре шестнадцать лет – это возраст определения, службы, настоящей службы. Сам знаешь. Она уже два года может быть палачом. Я верю, что ты её всему научил, и она, ясное дело, томится от тоски.

–Но палачом! Во имя Луала и Девяти Рыцарей Его! Палачом! – воззвал Регар.

–Кто-то должен быть и палачом, – рассудил Тален, – ты научил её. Она помогала у эшафота. Она знает, что это такое. Она справится. А если нет – не поздно ей и отступить. Или ты хочешь промучить ещё её лет десять, чтобы потом она совсем растерялась? Ну не сможет если…возьму под свою ответственность в Коллегию Дознания. Дай ей шанс.

–Это грязь, это кровь, боль, смерть…

–Это жизнь, закон и благое дело. Трудное, но благое. Карать надо уметь. Надо предупреждать других от ошибок, от преступлений, спасать их души. Да, это жизнь, Регар. Арахна вправе сама решать свою судьбу. Она не простит тебе, если ты будешь удерживать её. Дай ей попробовать, если она не справится, поддержи её. Но не мешай ей ошибаться. В клетке ты её не удержишь.

В словах Талена был резон. Регар сам понимал, что дознаватель прав. Сухо поблагодарив его, он принялся за работу.

Но позже, после ужина, на котором Арахна не пожелала появиться, Регар снова задумался о правильности и неправильности своего решения. Лепен, не притронувшийся к ужину, не выдержал и сказал:

–Регар, Арахна страдает. Она думает, что ты ей не доверяешь. Два года ты удерживаешь её в должности помощницы, хотя сам знаешь, что она все твои трюки и правила знает лучше меня.

–И уж точно лучше меня, – поддержал Сколер.

–Я сам знаю, – признал Регар, – но вы жалеете о том, что стали палачами?

–Нет, – твёрдо ответил Лепен. – Я принадлежу к закону, а задача закона карать. Закон поддерживает порядок, хранит королевство. Кто-то должен ему принадлежать.

–И я не жалею, – подтвердил Сколер. – Работа, конечно, тяжёлая, но оплата достойная, плюс есть определённые привилегии.

–Она молода…– Регар был совсем беззащитен. – Я признаюсь, что не хочу её отправлять на такую службу.

–Но ты привёл её сюда, – Лепен ужалил безошибочно. – Привёл ребёнком. А сейчас не хочешь выводить на работу. Ты дал ей мир, в котором живёшь, разделил его с нею, а когда она захотела развиваться в этом мире, испугался. Поздно уже думать.

Слова были жестокими. Сколер сделал страшные глаза, мол, Лепен, как ты можешь? Но Регару, наверное, не хватало этих слов.

Поднимаясь к Арахне, он думал, что создал чудовище, что сломал…или не сломал жизнь ей. Да, он избавил её от одной унылой участи, но не он ли наказал её более страшной? А ведь Регар молил своего друга много лет назад, молил его не ввязываться ни во что.

–Твоя дочь останется сиротой! – взывал Регар к Хатеру.

Но Хатер был фанатиком и ответил так, как мог ответить только он:

–Другие дети тоже остаются сиротами из-за разложения Маары, из-за того, что мы его допускаем. Надо с этим бороться, Регар. Нам надо!

И вот – Арахна сирота и пути, которые могли открываться перед нею, закрыты. И преступление её родителей висит над нею, и она запятнана так, что не сможет уже оказаться в приличном месте. Остаётся путь, который сложно выбрать в здравости, но который Регар выбрал за неё.

И, поднимаясь по шатким ступеням, поднимаясь как можно медленнее, Регар вспоминал прошлое, вспоминал свои колебания и всё ещё не мог понять: какое дело Хатеру было до других детей? И, почему же, подумав о других, он не обезопасил свою дочь?

Но эти вопросы навсегда останутся без ответа для Регара. Поднявшись, он постучал к Арахне – к единственному существу, к которому был привязан и которому определил путь. Проклятый путь. Тяжёлый путь. Из блага определил, рассчитывая, что годы будут медленными, что когда-нибудь всё само образуется.

Не вышло.

***

–С триумфом! – Сколер обнял Арахну первым, запоздало подумав о том, что Лепен, наблюдающий эту ситуацию, вряд ли будет доволен.

–Спасибо! Спасибо! Ну как? – Арахна была взволнована. Она была чуть бледна от нервности, но сейчас напряжение сходило с неё.

Только что она впервые казнила на площади сама. Без Регара, как настоящий палач. С этого момента она им и была. Добравшись же до своей Коллегии, принимала теперь поздравления в новом опыте.

–Как ты? – спросил Лепен.

–Нормально, – Арахна прислушалась к себе, – да, совершенно нормально! Знаешь, когда я впервые встала там…я боялась, что забуду прочесть приговор или собьюсь, или запнусь. А ещё люди. И все так смотрят, будто знают, что я нервничаю. Но потом я завязала верёвку, как Регар учил, и…

Арахна изобразила дёрганье рычага и удушение.

–Полминуты тело ещё дергалось, но жрецы говорят, что смерть наступила мгновенно. Для первого раза – настоящий триумф!

–Всё, теперь не будет тебе бумажных отсиделок, – пошутил Сколер. Он был рад, но не за карьеру Арахны, а за её радость, за улыбку, которую давно не видел.

–Молодец, – сдержанно похвалил Регар, появляясь в дверях. – Ты была молодцом, замечаний нет.

–Я знала, что у меня получится, – Арахна подошла к Регару. – Спасибо, что наконец поверил в меня!

Она так и не поняла, что Регар всегда верил в неё. Верил так, как в никого, наверное, больше не верил. Но он не стал замечать этого. Обнимая её в ответ, Регар молил Луала и всех Девяти Рыцарей Его сложить жизнь Арахны самым лёгким образом, чтобы не знала она печаль, чтобы не ведала предательства и презрения, чтобы счастье коснулось её жизни.

И Регар вдруг понял, что сам начнёт этот путь. Он назначит Арахну своей преемницей. Больше бумажной работы – меньше казней и пыток. А там, когда Регар уйдёт на покой, когда задрожат его руки, Арахна встанет на его место и войдёт в совет Маары, и, может быть, будет кем-то замечена.

–Всё будет хорошо, – сказал Регар, по-настоящему улыбаясь Арахне. Он сказал это и себе и ей. Сказал и поверил.

Не могло быть так, чтобы эта молодая девушка, желавшая служить закону, разочаровалась или угасла на своей службе. Так не бывает, и Луал защитит её, и Регар её отмолит.

Надоело

Сколер проснулся со стойким ощущением того, что ему всё надоело. Абсолютно всё. Казалось бы, ещё вчера всё было так, как обычно: рабочий день на службе Секции Закона Маары, ужин в давно привычной компании и вот – приплыли – утро, а ему впервые не хочется вставать.

И добро, если бы вставать не хотелось от жара, какой прохватил его три сезона назад, или от отравления (ну после готовки Арахны чудо, что вообще жив остался!), или после посиделок в трактирчике, так нет, просто утро, и ему вдруг тошно.

Потому что сегодня всё будет так, как вчера, позавчера, две недели, два сезона и два года назад, а также как завтра, послезавтра и через два месяца. Потому что внезапно опротивело!

Нет, Сколер понимал, конечно, что внезапность здесь не при делах. Давно уже были в его душе тени, страшные, но ещё смутные, далёкие, которые не выгадывали это утро наверняка, но призывали его.

И вот – утро. И вот она – задумчивость о будущем, о перспективах, о себе. Жестокая мысль, требующая разложить реальное положение дел на составляющие.

Итак, Сколер пытался разобраться в себе и в своём мире. Он прикрыл глаза, зная, что у него есть в запасе ещё почти три четверти часа, ведь он всегда вставал раньше других, ну, разве что Регар вставал ещё раньше.

Регар…

Регар был Главой Коллегии Палачей, что составляла Секцию Закона в Мааре. Всего Секция состояла из трёх Коллегий: самой страшной и овеянной мрачными слухами ­ – Дознание; неподкупной и абсолютно чистой (во всяком случае, по внешней репутации) – Судейство и самые презренные (ибо надо же кого-то презирать, а кого, как не исполнителей приговора?) – Палачи. Коллегия палачей была самой малочисленной и действительно занималась не только исполнением приговора: казнь или клеймление, но и пытками для Дознания. впрочем. Последнее чаще числилось только на бумаге, потому что и Дознанию не хотелось тратить время на согласование с Судейством разрешений на пытки, и отчёты себе портить, признавая собственную несостоятельность – так что палачи и не нуждались в массовом представлении.

На последнее время их было всего четверо: Регар – глава Коллегии, человек суровый, но достаточно справедливый и не лишённый человечности; его приёмная дочь Арахна – Регар из сострадания и знакомства с её родителями, привёл осиротевшую девочку в Коллегию и с течением лет передал ей мастерство; Лепен – человек достаточно нервный в отношении Арахны, но преданный и сильный; и сам Сколер.

И, если подумать, а почему-то именно сейчас Сколеру хотелось об этом подумать, именно у Сколера не было в Коллегии никаких перспектив!

Регар не скрывал, что после того, как у него задрожат руки – самый важный инструмент в работе палача, означающий то, что их обладатель твёрд и знаком со смертью и умеет карать по закону милосердно, он сразу же подаст в отставку, а на своё место рекомендует Арахну. Арахна была моложе всех в Коллегии, но решение Регара было безусловным: она и только она займёт его пост и станет Главою. Лепен соглашался – он был влюблён в Арахну и не желал вставать на её пути или разлучаться с нею, а Сколер…

Нет, Арахна была ему как сестра. Весёлая, смешливая девчонка, чётко знающая своё дело, умеющая вешать так, чтобы шея человека ломалась тотчас, и повешение не переходило в удушение и владеющая в общем-то всеми трюками для облегчения последних минут и секунд жизни преступников.

Но почему Арахна?! За что ей такие привилегии? Разве Сколер или Лепен не владеют этими же премудростями? Разве их руки слабее руки девушки?

Это Сколер гнал от себя уже давно, но утро расположило к тому, чтобы вспомнить этот факт с новой обидой.

Арахна была приёмной дочерью Регара и за одно это заслужила пост Главы в перспективе. А входить в Главы Коллегий – это образовывать совет Маары, в который входят кроме глав и министры, и высший жрец Луала и Девяти Рыцарей Его, и сам король! Это видеть других, значимых лиц и иметь голос.! Да, палачей не любят и презирают. Среди всех Секций – законники в принципе держаться особняком, потому что у всех, кто обычно заседает в Совете – рыльце так или иначе в пушку. Но дознавателей боятся, потому что они словно Рыцари Луала, только в смертном обличии, и от них зависят твои аресты и свобода, пытки и допросы; перед судьями заискивают – от них зависит твой приговор, при случае, а палачи…

Человек простой или поверхностный думает, что профессии проще просто не может быть. Что сложного? Убивать! Но проблема в том, что нужно не убивать, а карать. А это значит, что нужно делать всё быстро, аккуратно и как можно милосерднее, потому что преступник уже наказан смертью, к чему издеваться над ним?! К тому же, палачи бесстрастны. Они не дознают, они не судят, они лишь выполняют приговоры, но страх делает их хуже всех на свете.

Но при всём этом Глава Коллеги всё-таки входит в Совет Маары! И с уходом Регара (по прикидкам Сколера – ещё года два-три, ну пусть четыре) – Арахна, которой сегодня всего двадцать два года, займёт его место.

А Сколер останется рядовым палачом. Да, он хорошо относится к Арахне, но не настолько, чтобы любить её и всю жизнь держаться подле неё, забыв о себе, как Лепен. Да, с нею весело, но сейчас Сколеру было не до веселья.

Самое паршивое было в том, что он не видел выхода. Жалование в Коллегии было небольшим – сорок монет золотом, плюс за каждый год надбавка по монете, на каждый третий – три вместо одной, на пятый – по пять, плюс премии за срочность или массовость. Да и при условии того, что форменную одежду, основное пропитание и даже крышу над головой предоставляет казна – выходит неплохой капитал.

Вот только его мало в Мааре, в те дни, когда цены так скачут! Скопленных Сколером монет (он не был особенно бережлив, и всё-таки умудрился скопить пару сотен монет) – не хватит больше, чем на сезон безработицы. А дальше? что за этой безработицей? Палачей не любят. В Секции Закона вход заказан: Судейство полно снобов, а Дознание закрыто от случайных желающих в него попасть именно на службу. В другие Коллегии податься? Все знают, что он был палачом, а их…

Терпеть сложно рядом с собой того, кто знает пять вариантов по отсечению головы топором с одного удара и может спросонья и в любом хмельном бреду связать любую из семи удавочных петель.

Когда Сколер начинал, ему казалось, что это хороший вариант службы. Законник! Палач! Да и сбежать от шумной семьи, где в каждом углу было по два брата или сестры, где не хватало и на кусок хлеба для всех…нет, тогда Сколер не жаловался.

–Да, – сказал Сколер сам себе, но всё-таки тихо, словно стены могли услышать его, – тогда я был бы счастлив и Арахне служить, и кому угодно. Что изменилось?

Годы! Изменились обстоятельства – вот и всё. Сколер узнал сытость, узнал хмель, женщин. Он закрыл свои первичные потребности, потом обрёл дружбу в лицах Арахны и Лепена, а теперь его путь никуда не вёл, но противный дух метался, требовал развиваться, требовал перемен, пробуждал амбиции!

Лежать было бессмысленно и Сколер рывком поднялся с постели. Тело, полное молодости, требовало двигаться, шевелиться, бежать, идти – да хоть чего-нибудь!

Он размялся с остервенением, затем направился в купальню. Странное дело – пока его тело было нагружено ничего не значащими упражнениями, в голове было чисто и светло, но вот он без движения, в его руках кусок казённого мыла и казённая же мочалка и…снова вернулись мысли.

«Собственно, чем я хуже? Я старше Арахны. Я мужчина. Палачом всегда проще быть именно мужчине! Всё-таки сила!» – он снова вернулся к размышлениям. Должность Главы была единственной перспективой и то – недоступной просто потому что Регар так захотел.

И где, спрашивается, мозг у Регара? Где его рассудок? Почему он решил, что Арахна лучшая? Что она потянет? Ей не из чего выбирать! Пусть будет рада, что не попала как все сироты в Коллегию Сопровождения, откуда выходили прачки, портнихи и прочая обслуга. Вот где чёрный труд!

А она?..

–Она моя подруга! – вслух укорил себя Сколер и с раздражением покинул купальню. Желудок требовал еды.

На столе в нижней зале стояло три порции каши, глубокая миска с грибным паштетом, тарелка с сыром и хлебом, горячий травяной настой. Отличный завтрак! В первые дни своего пребывания в Коллегии Сколер радовался такому обилию.

Сейчас он оглядел стол и с тоской понял, что вариации завтрака были скудными за всё это время, что он был в Коллегии. Менялась каша и сорт паштета. Если везло – давали рыбный или куриный. Если нет – грибной. А так…каша-паштет-сыр-хлеб-настой.

Можно, конечно, заказать что-то за счёт своего жалования у поваров, что угодно, только плати, но Сколер проигнорировал эту мысль – иначе он понял бы, что сам виноват в своём раздражении.

Три тарелки. Ага, Регар уже позавтракал и ушёл. Как всегда. Он утром уже бодр. Они завтракают, а Регар уже пробежался по делам. И это тоже…надоело?

Надо поесть!

Сколер сел за стол и принялся методично уничтожать свою порцию. Через пару минут к нему присоединился Лепен, коротко поприветствовал внезапно мрачного Сколера и сказал:

–Арахна сейчас спустится.

На памяти Сколера не было, пожалуй, такого дня, когда Арахна вставала бы раньше всех или хотя бы со всеми. Она до последней минуты выжимала всё из своего сна и одевалась нередко, уже спускаясь по ступеням. И всё равно приходила к остывшему завтраку и возмущалась об этом, прекрасно зная, что сама виновата.

И Лепен, на памяти Сколера, уже не одну сотню раз ходил будить Арахну каждое утро и спускался с сообщением о том, что она скоро спустится.

Вообще, обычно это Сколера умиляло. Но сегодня внезапно раздражало. А глядя на заспанную и взлохмаченную Арахну, соизволившую, наконец, спуститься на завтрак, Сколер подумал с тоскою: «и это Глава?»

Но он знал, что нельзя показывать своих чувств. Она не виновата в его раздражении, не виновата и в том, что не может поднять свою тушку постели в нужную минуту…впрочем, нет, виновата, конечно, но Регар виноват больше. Арахна уверена в своём будущем из-за Регара, а Регар этим её разбаловал.

–Сонное царство…– Лепен улыбался ей, Арахна что-то промычала и плюхнулась за стол, заехав рукавом в свою же остывшую кашу.

«Не её вина, её трагедия…» – подумал Сколер, испугался своей мысли и принялся жевать интенсивнее.

Утром было таким как всегда. Пришёл один из помощников Судейства – Авис, таскавшийся к палачам как к себе домой, снова поспорил с Арахной о праведности казни и снова не победил, потом вернулся Регар и забрал у Ависа список преступников на сегодня и завтра, быстро раздал поручения: подготовка для завтрашней казни – Сколеру, ревизия в инструментах и приспособлениях – Лепену, очередной отчёт в Совет – Арахне.

«Готовит!» – с бешенством подумал Сколер. – «Он готовит её в преемницы!»

Но бешенство то было бессильным и потому прошло незамеченным.

***

Гадкое утро продолжает мерзкий день, который в свою очередь сменяют тоскливый вечер и скорбная ночь.

Сколер справлялся легко со своими заданиями, потому что делал это уже не в первый раз, и не в первый десяток, да чего там – сотню! И, управившись быстро, понял, что не хочет возвращаться назад.

Даже не возвращаясь, не заглядывая в окна своей же Коллегии, Сколер знал, кто чем занят. Регар хмуро сидит за столом в своём кабинете, Арахна за общим в зале, потому что там всегда можно перекусить, а Лепен, которому поручена ревизия в подвале, поднимается к ней каждые пять минут.

И все эти люди составили мирок Сколера. Он сначала был счастлив. Сыт, при деле, при жаловании, при друзьях.

Они втроём играли в снежки этой зимой, выгадав выходной день для своей Коллегии, а потом также втроём отогревались в общей зале с медовухой, заказанной Регаром, который не поощрял пьянства, но здесь пошёл на снисхождение и не был суров вот ни капли.

Тогда у Сколера было стойкое чувство семейственности – забытое ощущение! Он уже не помнил этого. Его родители вечно заматывались делами и попыткой прокормить всех своих детей. Они только вздохнули с облегчением, когда Сколер объявил, что подаётся в палачи: на один рот меньше кормить!

Это было давно, но всё же память хранила каждый кусочек того вечера.

–Бред…– прошипел Сколер себе под нос. Он очень хотел поговорить с кем-нибудь, поделиться, но с кем?

С Регаром? О да, Сколер представлял это разочарование в глазах Регара и его вопрос, очень тихий, но очень страшный:

–Так тебе здесь не стало места?

Есть, есть ему место! Он хочет и дальше знать этих людей. Он хочет дальше играть в снежки, перешучиваться, шататься с ними по ярмаркам и беседовать ни о чём. Просто – неужели его положение – это всё, чего он может достичь? Он любит Регара, Арахну и чёрт с ним, Лепена тоже! Но неужели его мир навсегда теперь такой?..

С Лепеном говорить? тот не поймёт. Пожмёт плечами (Сколер видел это почти наяву), скажет:

–У нас же всё хорошо!

И он будет прав. У нас всё хорошо. У нас вместе. И у вас. А у Сколера? Ему уже мало крыши над головой, питания и друзей. Ему хочется должности, какого-то уже уважения, денег, семью в перспективах! А кто пойдёт за палача? Какая-нибудь девчонка из Коллегии Сопровождения, вроде Иас, что с недавних пор прибирала в их Коллегии, и с которой Сколер закрутил ни к чему необязывающий роман?! Да, такая согласится. Но такую не хочется. Такая за кого угодно и с кем угодно согласится, лишь бы вырваться из вечной работы по обшиву-уборке-мойке.

Арахна?.. ну уж нет. она молода. Она не поймёт. Судьба отняла у неё родителей, но дала ей билет в жизнь. Да, должность Главы Палачей – это не почётная должность, но Арахна получит её очень скоро, то есть лет в двадцать пять-двадцать шесть! Рекорд Маары! И, конечно, уже от Главы Коллегии путь есть повыше…да, призрачный, но Сколер был уверен, что Арахна найдёт себе новую протекцию и сделает это неосознанно. Умиляет она наивностью и неопытностью, кто-то и разжалобится, кто-то и купится, и пойдёт она выше, а Сколер?

Ему самому было плохо от своих мыслей. Он знал, что Арахна не карьеристка и сама, хоть и знает о планах Регара, видит это в отдалённом будущем. Потому что для неё три-четыре года – это вечность. Сколер же чуть старше, разница небольшая, но он уже мыслит чуть иначе и для него этот же срок – мгновение.

–Чего на пути стоишь? – громыхнули Сколеру, вырывая его из невесёлых размышлений. Он вздрогнул и огляделся. Оказалось, что в тяжёлых раздумьях он остановился в самом неудобном месте, и действительно едва не был задет каким-то торговцем с тяжёлым мешком на плече.

–Извините! – торопливо отскочил Сколер в сторону, но торговца уже несло:

–Совсем уже охамели! Встанут и займут полдороги, а ты теперь мучайся как хочешь! О других не думают. Всё о себе любимых. А ты, честный человек…

Торговец осёкся. Он узнал лицо Сколера.

Этот торговец был неплохим человеком, на самом деле. Просто в это утро не один Сколер проснулся с едкой мыслью о том, что всё надоело. Торговец так жил уже не первую неделю. Он был в долгах, торговля не выходила, к тому же его жена слегла с лихорадкой, а сын недавно подрался по пьяному делу в трактирчике и был теперь в Дознании – и это не говоря о том, что запаздывал подвод с товаром, который торговец рассчитывал сбагрить уже хоть за какие-то монеты, и найти этот подвод, получить о нём хоть слух, не было возможности.

Но он узнал Сколера. Узнал знак на его мантии: скрещенные меч и топор, увидел знакомое лицо. Торговец был как-то на одной казни, заглянул на шум толпы и, отличаясь хорошей памятью, запомнил того, кто казнил.

–Извините…– теперь торговец был в ужасе. Гнев его сменился страхом, презрением и отвращением одновременно.

Бесконечно кланяясь, торговец попятился назад, хватая ртом воздух. Смешное зрелище? Нет, жалкое. Сколер привык к подобному, но и это ему надоело.

Впрочем, это же и отрезвило.

«Я идиот! Я здоров. У меня есть руки-ноги и голова цела. У меня есть капиталы, друзья и жалование. Я никому ничего не должен, я знаю, как пройдёт завтрашний день…конечно, хочется счастья, но его на всех не отпущено, наверное. Луал и Девять Рыцарей Его точно знают, кого карать и кого миловать. Надо взять себя в руки и не ныть. Надоело, видите ли! Тьфу, нашёлся повод!» – подумалось Сколеру и он выдохнул. Ему стало легче дышать, и он принял чёткое решение вернуться назад, в Коллегию и жить, пока судьба сама не распорядится им по своему усмотрению. Живут же другие? Чем он лучше? Ничего. Ни-че-го!

И он пошёл назад, не зная, что судьба его уже свернула…

***

Тот, кто хочет, тот найдёт. Средства приходят разными путями и разные дороги открываются для всех, но… неизменно лишь условие: чьё-то желание.

Сколер очень пожелал, и пусть его метание было им же до поры отозвано, его успели заметить вполне себе людские силы. Заговорщики. Группа опасных политических деятелей, с которой в очень скором времени предстояло познакомиться Арахне.

Но не потому что Арахна того хотела. Этого хотел один из их представителей.

Но пока она ничего не знала и заговорщиков видела лишь на пытках и во время казни. Живыми и беседующими с собою на равных они ей пока не попадались. А вот Сколеру они попались быстрее.

–Сам подумай, какие у тебя перспективы? – голос искусителя вторил голосу Сколера, загнанному в угол с большим усилием. – Что тебя ждёт? А если сделаешь то, что нужно, заслужишь наше доверие. Заслужишь наше доверие – получишь шанс на светлое будущее.

Сколеру надо было отказаться – он знал это. Это было бы правильно. Этому учил Регар. Он повторял про путь закона, про его тяжесть, про искушение и про необходимость держаться преданности закону.

И Сколер был уверен, что выдержит во имя закона всё. И теперь оказалось – ошибся. Стоило заговорить искусителям про непыльное дело, незаконное, но обеспечивающее Сколеру шанс, как он почувствовал, что сова законов для него остались словами.

Колебания были, но ему дали монет и всё смолкло. Шанс – это редкая птица, так?

–Ты поступил бы как? Лучше что ль? – спрашивал в последовавшей бессоннице Сколер. Взывая к облику Регара.

Регар не слышал этого. А в представлении Сколера он печально лишь улыбался и был разочарован.

Но муки быстро прошли. Сколер выдохнул через три дня от свершённого окончательно и стал как прежде приветлив и весел с друзьями. Он был молод и наивен по сравнению со своими новыми знакомыми, что пропали из его жизни после того, как Сколер доложил о выполнении их поручения. Сколер полагал, что обрёл себе шанс, а для заговорщиков он был лишь разменной монеткой, пешкой, которую они при первом же опасном повороте своей деятельности сами же сдали в Дознание.

***

Сколера арестовали быстро. допрашивали с пристрастием. Он был глуп и не сумел ничего сообщить или выторговать себе. Честно признался в том, что амбиции поглотили его, сказал то, что ему велели сделать, но в его сведениях не было никакого смысла и глубины. Для Дознания это было пустым делом, которое, однако, было доведено до судейства.

Судейство потребовало казни. Сколер не верил в иронию и горечь судьбы до самого последнего своего дня. И только увидев белое, измученное страданием и бессонницей лицо Регара, понял: проиграно.

Регар был собран и холоден. В его глазах залегла мука. Но руки его были тверды. Он порывисто схватил ладонь Сколера и судорожно сжал её, пытаясь вложить в это всё невысказанное.

Почему? Почему? Как ты мог? – спрашивали глаза Регара, пока сам Регар сухо и отстранённо зачитывал приказ о казни Сколеру.

Как же? Как же…– непонимание вырывалось в каждом нервном движении Лепена, но он держался. Из долга держался.

А вот Арахны не было. Сколер поискал её глазами, поднимаясь на эшафот. Она не пришла. Не смогла или не захотела? Занята или слегла? Этого Сколер не знал.

Но Арахна знала механизм казни и, выполняя совершенно другую работу, на которую её отправил Регар, чтобы не ранить её, без труда видела всё происходящее. Горечь – первая горечь в её жизни, страшная и жестокая топила её в себе, затягивала в омут, из которого очень скоро и самой Арахне оказалось не выбраться.

В последние секунды своей жизни, стоя на коленях перед толпой, Сколер вспоминал то утро, утро, с которого всё началось для него, началось безвозвратно, утро, когда ему надоело всё, что было теперь в его сердце самым сладким. Без всяких колебаний он отдал бы все дни, что дал ему Луал, и умер бы ещё десяток раз, если можно было бы только снова проснуться, сойти вниз и встретить прежний свой мирок, с кашей-паштетом-сыром-хлебом-настоем, привычной фраза Лепена об Арахне, с заспанной Арахной, Ависом, что часто заходил к ним и с Регаром, который давно уже решил о будущем своей Коллегии.

Решил и лишь одного не вписал в это: Сколер не был готов примириться. И именно его смерть стала лишь началом конца Коллегии Палачей, а потом и привычного устоя Маары.

Союзник

Меньше всего дознавателю Персивалю хотелось принимать на себя ту роль, которую ему усиленно навязывали. Одно дело и дело понятное – служить в Коллегии Дознания, одной из трёх Коллегий, составляющих Секцию Закона; другое дело, уже более личное – служить не только сиюминутной пользе Маары, а заглядывать в будущее, примериваться к тому, что будет после. Но совсем чужое и странное – налаживать шпионскую сеть среди служителей Луала и Девяти Рыцарей Его.

Нет, Персиваль никогда не был моралистом. Подкуп? Легко. Шантаж? Нет ничего проще. Угроза? Да хвала Луалу, что он выдумал в людях страх! Замарать руки? Да кто подумает на дознавателя? К тому же, общее благо добывается кровью – так говорил сам себе Персиваль, то же говорил ему и принц Мирас, готовящий то самое после и успешно забывший в угоду своему желанию дорваться до абсолютной власти, что на престоле Маары, на минуту, его старший брат.

И даже в самом шпионстве, в сети осведомителей Персиваль никогда не видел ничего дурного. Шпионы – это полезно. Шпионы – это безопасно. Но вот то, что их сеть простиралась в стены храма жрецов Луала и Девяти Рыцарей Его – смущало. Персиваль не особенно-то и верил в Луала и в его первых последователей, не посещал и служб, не держал постов, но старался никогда не демонстрировать неверия, сомневаясь…

В конце концов, если там никого и ничего нет, если Луал и Служители Его – вековая выдумка Маары, то зачем спорить с устоем? Зачем тратить время на то, чего нет? а если есть…что ж, тогда лучше не ссориться.

Подход был расчётливый, но Персиваль таился ото всех и уклонялся от вопросов и размышлений на тему своей веры-неверы. Так он рассчитывал жить дальше, пока не начались очередные кадровые перестановки в Коллегии и Персиваль получил небольшую прибавку к жалованию вместе с большой ответственностью.

А ещё задание:

–Теперь наши осведомители из слуг Церкви Луала и Девяти Рыцарей Его под вашим полным контролем, Персиваль!

Это его не обрадовало. Но как человек умный, он попытался не выдавать своей прямой нерадости и выкрутиться, а потому спросил:

–Почему именно мне оказана эта честь?

–У вас самая большая сеть осведомителей в Мааре. Вы имеете…особый подход, – Глава Коллегии едва заметно усмехнулся.

Дознаватели, присутствовавшие при этом разговоре, последовали примеру своего Главы, но они иронии не оценили. Впрочем, самого Персиваля интересовало мнение и реакция лишь одного своего соратника – дознавателя Мальта, больше известного как «бюрократическая сволочь».

Они были немного похожи. Ровесники, нашедшие не только сиюминутное применение в Коллегии Дознания, но и оба смотрящие в будущее, в оглушительное и блестящее после, обещанное принцем Мирасом после свержения брата. Но разницы было куда больше. Мальт пришёл из провинциальной Коллегии, он хотел служить закону, и с удивлением и разочарованием понял, что служить придётся трону. Отступать было не в его правилах. К тому же, не в его возможностях. Для продвижения по карьерной лестнице, чтобы подняться из провинции в столицу, Мальту пришлось жениться – ещё один устой для дознавателей, привыкший иметь друг на друга рычаги давления. Но тогда Мальт принял это и для большей эффективности женился на невзрачной девице, отец которой был приговорён и казнён за расхищения. Податься девице было некуда, и Мальт сделал выбор, позволяя девице опорочить себя заступничеством за неё и стать рычагом давления на его карьеру. Дознаватели провинции, увидев, что Мальт женился на дочери преступника, оживились и, решив, что теперь он у них на крючке, стали вести вверх, к повышению. Но тут Мальта ждало разочарование и клеймо на всю жизнь. То ли его жена не выдержала отрешения своего супруга и, то ли покончила с собой, то ли Мальт её убил сам… версии разнились. Да только тело было найдено в провинции, в доме Мальта, в его кабинете.

Дознание столицы получило в свои руки Мальта абсолютно покорным – теперь на него можно было повесить убийство! А в столице Мальт примкнул к оплетающему своими заговорами принцу Мирасу и быстро замарался ещё хлеще…

Между Мальтом и Персивалем никогда не было дружбы. Это была взаимная неприязнь, граничащая с неохотным уважением. Персиваль считал, что Мальт плохо кончит, а Мальт называл Персиваля подлизой, лицемером и приспособленцем. Они соперничали в службе принцу Мирасу и в службе в Коллегии, превратив в поле малых битв каждое совещание и каждое достижение.

В том числе и шпионов. Сеть Мальта, по доносам, что имел Персиваль, была ничуть не меньше, а может быть, превосходила числом сеть самого Персиваля. Но Глава Коллегии позволил себе неосторожное замечание и Персиваль, не желавший в текущий момент новой ссоры с бюрократической сволочью, тревожно искал взглядом лицо Мальта.

Но тот был мрачен и отстранён.

–Не очень-то и большая…– заметил Персиваль, пытаясь сгладить ситуацию. – И вообще, здесь нужен совершенно другой подход. Это же жрецы! Их не подкупишь…

–Мы не подкупаем. Мы призываем к рассудительности и здравому расчёту! – резко заметил Глава Коллегии. – Персиваль, отлынивать от работы бесполезно.

И тут Мальт, до этих пор молчавший, всё-таки подал голос и предположил:

–Может быть, Персиваль просто не готов к такой работе?

А вот это Персиваля уже обозлило. Он хотел примириться однажды с бюрократической сволочью, но та мира, похоже, пока не желала. Персиваль дал единственно возможный ответ:

–Почему же? Я готов!

Принц Мирас, кстати, тоже обрадовался назначению Персиваля:

–Это замечательная возможность обрести новые знания. Предыдущий дознаватель, занимавшийся сетью среди жрецов, не был на моей стороне и я, к своей досаде, упустил многое. Но его стёрло время, и теперь прошлое должно уйти с ним. У нас новый ход. Ведь так?

И Персиваль кивнул, не меняясь в лице. Он научился владеть собою и не выдавать даже самых панических чувств.

***

При первой же встрече с Высшим Жрецом Луала – Россом – Персиваль страшно оробел. Ещё поднимаясь в его кабинет, он репетировал про себя, как будет держаться стойко, как будет горд и надменен, а потом милостиво-холоден, как загонит логикой Росса в капкан и позволит лишь один путь: сотрудничество.

Но потом он встретил взгляд Росса. Мягкий умный взгляд человека, который будет отважен до конца, который верит во что-то, что неподвластно Персивалю, и весь боевой настрой ветром сдуло.

–Добрый день, господин дознаватель, – Росс говорил тихо, но без вкрадчивости, а в усталости и было что-то в этой усталости благородное.

–Добрый…– Персиваль улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. – Я рад, что вам известно кто я, значит, мы сократим время нашего взаимодействия, и…

Росс продолжал внимательно смотреть на Персиваля, чем смущал его. Но куда было бежать дознавателю? Не от своей же работы? Да, многое было в его жизни, и много подлости можно было ещё притянуть к нему, но такой усталой чистоты ясности взгляда, в которых не было ни страха, ни любопытства, ни жадности, ни злости – он не встречал. И это было в новинку.

–Я знаю, зачем вы пришли, – промолвил Росс, прерывая речь Персиваля, – но я не буду давать вам больше, чем давал прежнему дознавателю. Да, вы угрожали моим братьям и сёстрам, и да, я примирился с вами. Но больше, чем есть, вы не получите.

–Зачем так грозно? Можно ведь и договориться…

–Я сказал всё, что мог сказать, – Росс поднялся из-за стола, показывая, что диалог закончен, – вы можете приходить сюда когда хотите, можете говорить с теми моими братьями и сёстрами, с которыми захотите, но не забывайте, что этот дом – дом Луала и Девяти Рыцарей Его, а не ваш.

–Это дом закона.

–Высшего закона, – спокойно напомнил Росс.

–Дом стоит на земле, значит, земного и людского, – Персиваль не желал оставлять последнее слово за жрецом, будь он хоть трижды высшим. – И прежде всего – королевского.

–Король всего лишь человек.

Это было уже опасной фразой, но Персиваль пока пропустил её мимо ушей и напомнил. На этот раз с искренней улыбкой:

–Король – ставленник Луала на земле и пользуется его благословением, не так ли?

–Всякий человек, обратившийся к Луалу, пользуется его благословением, – не замедлил Росс.

Теперь дознаватель поднялся из-за стола: делать было нечего. Напрямую договариваться с Высшим Жрецом оказалось хлопотным делом, Росс был непробиваем. Но уже у самых дверей Персиваль не удержался и спросил:

–И как вы со своими убеждениями добрались до поста Высшего Жреца?! Чудеса!

–Луал вёл меня, – спокойно ответил Росс, прекрасно понимая угрозу дознавателя. – До свидания.

***

Росс действительно не вмешивался в сети, которые запускал в Церковь Луала Персиваль. он не мешал ему говорить со жрецами и жрицами, не мешал проверять ему записи об исповедях, но ни на какие уступки более не шёл. Более того, к неприятному удивлению дознавателя, оказалось, что и жрецы и жрицы под началом Росса проявляют похожую стойкость и ограничиваются лишь краткими ответами: да, был, приходил, исповедался, покаялся.

Это нервировало. Они не отказывались от сотрудничества, но не были в итоге подмяты. Они оставались свободными, не будучи таковыми, но умело балансировали между двух крайностей. Дух Росса укреплял и их. Персиваль не мог пробиться даже через прислужников Церкви, которым вменялось в обязанности наводить чистоту и стирать одеяния жрецов. Нет, не совсем верно. Пробиться он смог, но оказалось, что служители Луала и Девяти Рыцарей Его давно отучились беседовать о своих посетителях в коридорах, и, более того, даже принимали желающих покаяться, в тёмных кельях за плотными дверьми. Не подслушать, не подглядеть!

Всё, что было в распоряжении Персиваля, это ежедневное количество отпетых служителями, связанных браком, благословлённых и покаявшихся. Но содержание имён или бесед оставалось в тайне.

–Наш мастер не может найти подход? – интересовался глава Коллегии со смешком. В нём не было и тени сочувствия – закон не признаёт милосердия.

–Могу, просто…я не хочу давить. Так можно отвернуть от себя прихожан, – пытался выкрутиться Персиваль.

–Нас не волнует мнение прихожан! – отзывался Глава Коллегии и сталь звучала в его тоне.

Принц Мирас, однако, возражал:

–Давить нельзя. Служители Луала могут и должны поддержать мои притязания на престол. Именно к ним первым прислушается народ, именно они будут меня славить, когда я принесу им мир.

–Но что делать? Они не поддерживают меня! – Персиваль терялся между двух огней, и понимал, что долго ускользать не удастся. Придётся решать и решение будет тяжёлым в любом случае. – Росс сплотил их вокруг себя!

–Высший жрец? – усмехнулся принц Мирас, – дело в одной его личности?

Персиваль понимал, что от этого ответа зависит вся его дальнейшая судьба и карьера. Но времени на размышление не было, и он ответил:

–Да. Но назначить Высшего Жреца может только король, и я…

–А если убийство? – спокойно спросил принц Мирас.

–Поймут, – покачал головою Персиваль. он сам думал об этом. – Убийство, заключение, заточение…народ любит Росса и будет просить о милости для него. Или кары. И потом…

–Ясно! – принц поднял ладонь, призывая Персиваля молчать, – тогда ступай к Мальту. Он знает закон лучше всех законников. Придумайте или найдитезаконный повод свернуть Росса.

Вот это было ударом. Персиваль сдержался с огромным трудом. Он представил себе ликование «бюрократической сволочи» и его передёрнуло от отвращения и бешенства.

–Или ваши услуги мне более не нужны,– закончил Мирас холодно.

Уйти? Ну уж нет! от Мираса не уйти. Слишком много висит на Персивале – если вскроется, а оно вскроется сразу же – его ждёт позорный суд и казнь. А перед казнью, с большой вероятностью, ещё и пытки. И потом, хочется всё-таки попасть в это замечательное, обещанное и ожидаемое после.

***

–Руки мастера дрожат? – хмыкнул Мальт, не скрывая удовольствия, когда Персиваль повинился перед ним в своей беспомощности.

–Не издевайся, – попросил Персиваль. – Я не смог, да. Поэтому здесь, у тебя. И я прошу помощи – тебе мало?

Мальт оглядел Персиваля с любопытством. Персиваль чувствовать себя неуверенно в кабинете своего соратника-соперника, слишком здесь всё было выверено и аккуратно, даже пергаментные листы и то разложены уголок к уголку. Так не бывает у нормальных людей. Не бывает!

–Достаточно, – признал Мальт. – Почему тебе просто не убить Росса?

Убийство всегда было простым путём. Не желаешь понять своей выгоды? Попробуем страх. Не боишься? Ну так уйди или мы уведём! Но Персиваль не мог даже себе объяснить толком, почему ему так не хочется смерти Росса. Падения – пусть, изгнания с поста – да Луал в помощь! Но смерть? Нет. Не так.

–Народ начнёт возмущаться, – нашёлся Персиваль, как давно привык находиться.

Но это действовало для Мираса. Мальт был дознавателем и умел смотреть сквозь маски куда лучше, чем принц.

–А если начистоту?

Начистоту…какое издевательство! Начистоту – это для начинающих дознавателей, которые рьяно выслуживаются, соревнуясь в добродетели.

Но тут другое дело. Мальт и Персиваль имеют больше сходств, чем хотят.

–Такие люди не должны умирать так подло. Просто не должны, – Персиваль тяжело вздохнул. – убивать их нельзя. Арестовывать тоже. Их это не сломает, а нам станет пятном. Мы не должны начинать с крови.

Мальт кивнул. Ответ, который не устроил бы Мираса, далёкого от совершения убийств и лишь отдающего приказы, устроил Мальта.

–Насколько я помню, Секция имеет право потребовать отставки Высшего Жреца… – Мальт уже поднимался с места и шёл к высокому шкафу из тёмного дерева, где аккуратными рядами были разложены и расставлены томики, свитки и пергаменты.

Персиваль лишь наблюдал. Он понимал, что бюрократическая сволочь была в деле неспроста. Мальт, этот вечно въедливый, приставучий к самым жалким мелочам человек, был под вечным покрывалом ненависти своих же соратников. Именно он отправлял назад списки, на которых не хватало одной подписи, возвращал справки, где плохо виднелась печать, не исполнял приказов, которые были записаны на истёртых пергаментах или имели кляксы…

–Это просто рука дрогнула! – пытались спорить с ним. Но Мальт, прекрасно знавший законы Маары от её сотворения, прекрасно понимал, что по статуту от семнадцатого года Маары любой документ, содержащий помарку или повреждение, недействителен.

Именно Мальт знал все алгоритмы и строго соблюдал правила и иерархию. Конечно, это всех раздражало. В завалы, в минуты самой горячей поры он упрямо действовал по инструкциям и требовал того же от других, тогда как другие, из лени или экономии времени, нарушали множество мелких пунктов своих алгоритмов.

–Ну не «а», а «о», – признавались в бешенстве Мальту, – ну и что с того-о? завтра всё равно ему отрубят голову!

–Не подпишу, – спокойно сообщал Мальт. – Здесь ошибка. Ошибка в документе делает его недействительным. Переделывай.

Мальта ненавидели. Но сейчас Персиваль его почти любил, видя, как тот ловко разбирает бумаги, сложенные только по одному ему известному методу. Наконец, нашёл нужный закон.

–Секция в праве. Любая Секция. Хоть наше, хоть Городская…любая, если все главы придут к соглашению, может затребовать отставки Верховного Жреца.

–Ну…– Персиваль помрачнел, – а это реально?

Мальт взглянул на него с жалостью:

–Я думал, ты умнее!

***

Секция Закона – это всего три Коллегии, которые вынуждены существовать друг с другом. Дознание ловит и ведёт следствие, Судейство выносит приговор, Палачи его исполняют. Всё просто. Но просто лишь на бумаге.

Судейство не любят, но перед ним заискивают. Дознавателей боятся и стараются держаться от них дальше.А палачей презирают. Даром, что они не имеют власти над приговором и не от них зависит это, их презирать проще – они же пытают, клеймят, секут и казнят. Одна Секция, поставленная для сохранения закона и порядка, но как же сложны их внутренние хитросплетения, их бюрократические просчёты и подколы друг к другу, их мелкие мести, скопленные за годы. А на деле – все они чужие! И палачи, и судьи, и дознаватели – для обывателя вся Секция – место, которое нужно обходить большим кругом.

С Главой Коллегии Дознавателей проблем не было. Он легко принял версию о том, что Росс отказывается сотрудничать с Дознанием, следовательно, его следует заменить на другого, поставленного уже с согласия Дознания.

Судейство привычно согласилось с Дознанием. А вот Палачи… их было мало и они держались как семья. Не то трое, не то всего четверо и их глава – Регар.

–Я ничего против Росса не имею, – холодно сказал Регар, услышав слова Персиваля. – Знаю его хорошо, и это один из самых достойных жрецов Луала, которых я встречал.

–Это для общей пользы.

Персиваль говорил со значением, которое не должно было оставить сомнений: покориться проще.

–Тем не менее, я не знаю за ним преступлений и не знаю приговоров.

Персиваль представил, как будет издеваться (теперь уже точно будет) Мальт, если Персиваль позволит себе слабину, и налетел на Главу Палачей уже безо всякой церемонии:

–Вы подчинитесь, Регар! Ваше право быть недовольным, я у вас его не отнимаю, но вы покоритесь. И вы поддержите протест против Росса, в противном случае, вы не просто покажете себя недальновидным Главою Коллегии, но и преступником! У нас есть данные, которые ясно свидетельствуют о причастности Росса к заговорам. И вы должны принять нашу сторону! Иначе вы такой же мятежник и преступник!

Регар пожал плечами:

–Чем больше вы меня торопите, чем больше настаиваете, тем ярче и отчётливее я понимаю, что Росс невиновен.

–Он неугоден. И вы в одном шаге от такой же участи.

Но Регар хранил спокойствие.

–Вы и ваша Коллегия, – Персиваль нашёл безотказный приём и по лицу Регара, искажённому в неприятной судороге, понял, что для одиночки-палача его Коллегия, а особенно молодые палачи – это настоящая семья.

–Я поддержу вас, – промолвил Регар, – Луал простит меня за это.

–Не драматизируйте! Луалу плевать на ваши мелкие шалости…а вот мы запомним ваше содействие.

Регар только усмехнулся, но ничего не сказал и позволил Персивалю оставить последнее слово за ним. Но триумфа у дознавателя не было, его не покидало ощущение, что и этот человек в чём-то сильнее, чем он сам.

***

Как легко вчерашнему кумиру толпы, могучему держителю власти пасть. Сегодня его помнят, завтра отстраняют от службы из-за какого-то призрачного и непонятного дела, а послезавтра толпа понемногу смиряется с этим.

Отстранение Росса стоило Коллегии Дознания всего двух-трёх кратких вспышек в трактирах, где кто-то попробовал проявить возмущение. И всё. А затем толпа научилась быть смиренной и способствовало этому то, что новым Верховным Жрецом Луала и Девяти рыцарей Его стал не какой-то, до сих пор неизвестный никому жрец, явный ставленник Дознания, а прямой заместитель Росса.

Мало кто задумался о том, что без Росса, без его духа, жрецы и жрицы, видевшие падение могучего своего покровителя, ослабели и согласились на многое. Дух Росса витал ещё в стенах, на кровати ещё были очертания его тела, не иссохли ещё чернила на его пере, а всё, что он создавал, уже шло прахом.

Мальт почти выбил это дело из-под ведения Персиваля. Теперь он покровительствовал жрецам и жрицам, теперь он читал подробные исповеди и ему подавали списки имён – всё тайное, что несли прихожане к служителям Луала, шло напрямую и к Дознанию.

–Из безопасности. – Так объяснял это Мальт.

–Из трусости, – шептались служители, но опускали глаза при появлении дознавателей и терпеливо ждали, когда те вдоволь начинаются новых донесений.

Потому что помнили последний день осеннего сезона…необычайно солнечный и горький.

***

Это тоже придумал Мальт. Но знало об этом, включая Персиваля, всего человека три-четыре, среди которых был и Росс.

Обвиняемый ныне, готовый к казни росс. Мальт его не просто смёл. Он не трогал павшего жреца почти два месяца, и только когда успокоился народ и поверил в то, что слуги Луала верны прежнему строю, сообщил о разоблачении Росса. Оказалось, что бывший Верховный Жрец склонял на сторону заговора мирных прихожан и стремился завладеть властью надо всей Маарой.

Но Мальт знал, стоит выйти такому слуху наружу, как народ взбесится. Поэтому на улицы пустили следующее: Росс – вор!

Для убедительности дознаватели демонстративно «нашли» в старом его доме несколько предметов из золота, служивших для служения Луалу и Девяти. Также несколько жриц и жрецов подали донесения о тревожном поведении Росса в бытность его Высшим.

Всё это не без удовольствия Мальт зачитал Россу и тот пожал плечами:

–Такова воля Луала, – и подписал полное согласие со всеми обвинениями.

Персиваль пришёл к заключённому ночью и спросил лишь одно:

–Зачем? Вас казнят!

–Меня всяко казнят, – глаза Росса оставались усталыми и ясными. – Говорят, наша Коллегия палачей знает своё дело.

Персиваль молчал. Росс был прав. Раскалывались почти все, не расколовшиеся – умирали в мучениях.

–Это путь смирения. Я поклялся служить Мааре и Луалу и служу ей. Если она не нуждается во мне, я приму это, – продолжал Росс спокойно. – Но вы здесь. Почему?

–Не знаю…неправильно это. Я так не хотел. Это Мальт. Он придумал как вас снять. Придумал сделать обвинение открытым, а судейство закрытым. Вас же даже не было на суде? Вот…

–Меня вы уже мучением не спасёте, но помните, что человек всегда выбирает. Даже в смерти. И за вами выбор.

Персиваль хотел спросить ещё что-то или, быть может, попросить прощения, но лязгнули ключи, и Персивалю пришлось отступать. А утром была казнь.

На казни новый верховный Жрец представил Мальту и Персивалю своего заместителя – Медера и сказал, что все вопросы нужно решать с ним, а дальше прочёл скорбную речь о том, что Росс не был так плох, что многие помнят о нем с благодарностью, но правосудие должно свершиться.

Казнил сам Регар. Росс взошёл на эшафот твёрдо, ясными глазами оглядел любопытных собравшихся и, воззвав к Луалу, опустился на колени.

Твёрдая рука Регара снесла ему голову одним ударом. Страшный глухой стук перекрыл общий вздох толпы, а Персиваль отыскал взглядом лицо Регара и увидел в нём скорбь, потом перевёл взгляд на Мальта и не увидел в нём ничего.

Задумавшись о своём лице, Персиваль взял себя в руки и снова стал прежним. Иногда только чей-то ясный взгляд вроде бы пытался его догнать сквозь сон или в толпе, но Персиваль давно научился зажмуриваться.

Эгл

Дознаватель Эгл был на хорошем счету. Все знали, что на него можно положиться, что он всегда готов задержаться сверх смены, переписывая протоколы допросов и подшивая дела, да и вообще – в высшей степени человек это был очень дружелюбный. Даже те, кто попадал в стены закона, совершив преступление, или подозревался в совершении преступления, обычно требовали Эгла – он не зверствовал. Нет, если у него не оставалось выхода, он писал служебную записку в Коллегию Судейства, чтобы те сформировали письмо в Коллегию Палачей по проведению пыток, призванных помочь ходу дела.

Но в отличие от многих своих соратников по Коллегии Дознания, сам Эгл пытки требовал лишь в крайнем случае и уж тем более, вопреки многим примерам, не проводил их сам, как поступали многие дознаватели, не желающие ввязываться в бюрократический ад, составляя запрос в Судейство.

Секция закона состояла всего из трех Коллегий, причем Палачи среди них были самой малочисленной и обычно насчитывали четыре-пять человек, но бумаг шло столько, что можно было подумать, что и Коллегий, и людей в них значительно больше.

Эгл просто не желал создавать новой работы для своей же Секции, и поэтому всегда пытался достучаться до преступника или подозреваемого, говоря:

–С пытками ты признаешься даже в том, что покушался на жизнь короля, да будут дни его долги!

–Но я не покушался на короля! – испуганно возражал виновный.

–Пытать наши умеют, выбьют все, что нужно. Ты лучше скажи как есть, глядишь, не на казнь пойдешь, а отделаешься работой на рудниках. А если и казнят, то все равно милость выйдет за покаяние. Да и когда предстанет дух твой перед Луалом и Девятью Рыцарями Его лукавствовать не выйдет!

Эгл тратил время, уговаривая и убеждая, и нередко добивался успехов, чем повышал свой уровень профессионализма и совсем не повышал карьеры. Да, Эгл был на хорошем счету в своей Коллегии, но никогда не продвигался выше обычного дознавателя, что, конечно, не могло его не расстраивать. Шли годы, и даже самые бездарные, вчерашние юнцы, пришедшие в Коллегию учениками и помощниками, становились выше, а Эгл оставался дознавателем и давал отчет тем, кого ещё вчера сам учил.

Он заговорил о несправедливости лишь однажды, не выдержав, поделился ею со своим другом (насколько можно быть друзьями в Коллегии Дознания) – с дознавателем Джози, который должен был получить свое первое повышение, но не имел и половины того успеха, какой был у Эгла, но выбранный советом Коллегии для более высшей должности:

–Луал мне свидетель, во мне не было зависти, но я не понимаю, где я так виноват, что стою в одной должности уже пятнадцать лет!

И Джози, сам смущённый от своего повышения, открыл, наконец то, что молчаливо таили прочие:

–Ты слишком предан закону, а надо быть преданным трону.

–Трон и закон держатся вместе! – возмутился Эгл. Он еще не сообразил, что именно ему сказали. – Что?

–Ты не делаешь того, что делают другие дознаватели. Ты расследуешь дело, если нужно, ты выспрашиваешь, если нужно. Но на тебе нет шпионов, твои протоколы чисты и искренне… ты один из тех людей, что честны, но никогда не продвинутся в Мааре. Наш король, да будут дни его долги, ценит таких людей, но ни он, ни его министры, ни его советники не позволят тебе подняться.

–Хочешь сказать…– от волнения Эгл даже начал заикаться, смутно он уже догадывался о причине своих неудач, но что смутное предчувствие в сравнении с тем, когда тебе говорят в лицо, говорят открыто?

–Да, – признал Джози. – Взгляни на жрецов – вот высшие в своей добродетели люди! Но высший жрец сдает отчеты нам. В этих отчетах тайны исповедей и записи о подозрительных и несказанных словах. Взгляни на продовольственников! – они не скрывают того, что ищут прибыль, но и они сдают свои отчеты нам, те, которые не видят даже в Коллегии Финансов, те, которые говорят о контрабанде и о том, кто из знатных и богатых людей, что тайком заказал…

Эгл молчал.

–Мы, – продолжал Джози, – служители Закона и порядка, признали давно, что одно иногда может противоречить другому. Барон Боде, к примеру, человек в высшей степени нужный для трона, но если верить донесениям, а тут не верить причины нет, этот человек тайно ввозит в столицу ядовитые снадобья… по закону мы должны его арестовать, но для того, чтобы сохранить порядок – нет. Без Боде начнется передел собственности в Гильдии Купцов, польется кровь и будут жертвы. Да и Боде с этими донесениями у нас на крючке. Эгл, это лишь один из тысяч примеров, я просто хочу сказать тебе, что такому честному человеку как ты, очень сложно будет удержаться… ты принесешь гораздо больше пользы как дознаватель. Чем как интриган, которым неизменно станешь на высших постах.

У Эгла больно горело в груди и мутилось в глазах. Он хотел сказать, что все неправда, не может вся Маара быть оплетена паутиной таких подлостей и предательств, не может! Но ему не хватало воздуха и щипало в глазах.

–Ты из тех людей, которые честно выполняют свою работу и будут ее выполнять, – припечатал Джози, а затем совсем другим тоном спросил, – слушай, как думаешь, стоит ли мне завтра прийти в новой мантии? Все-таки первый день в новом положении…

Эгл пожал плечами – к горлу подкатил отвратительный ледяной комок жгучей досады, обиды и ярости.

Но прошел день-два, и Эгл снова стал дознавателем, каким был всегда. Ну хорошо – почти стал. Теперь в его глазах проскальзывало что-то совсем другое, что-то теневое, когда он давал отчет Джози или еще кому-нибудь из тех, кого помнил еще в другом обличии.

***

–Вводную! – потребовал Эгл, торопясь по коридорам Дознания. Он всегда так торопился в допросную, и всегда спрашивал на пути вводную информацию у своего очередного помощника. Но обычно в его голосе не было именно требования.

А сегодня вдруг пришло. Но помощник Эгла – Леви, был из новеньких и не успел еще до конца изучить привычки дознавателя. Пока Леви был в стадии восхищения всем и вся и не знал, что нужно приглядываться ко всему, к чему только можно приглядеться, и всегда быть настороже.

–Ага! – восторженно подхватил Леви, торопясь по извилистым коридорам за дознавателем. – Так, двадцать шесть лет, вчера в кабаке по улице Часовщиков, ну тот, с красной крышей, знаете? Вот, вчера произнес крамольную речь о нашем короле – да будут дни его долги!

Эгл кивнул принимая. Все было ясно – пьяный дурак, еще не битый жизнью, решил поразмышлять, да проверить свою храбрость. Кто-то из более трусливых (или сознательных) отправился с доносом к дознавателям.

Эгл был прав – опыт подсказал ему правильно. Протрезвевший арестант сам боялся своих вчерашних слов и дрожал как лист на осеннем ветру.

–Вы обличали короля! – торжественно вбивал в него Эгл вину, а преступник вжимал голову в плечи и дрожал от этой грозы, едва не плакал:

–Нет, нет! Я так…я не подумал. Я люблю короля!

–Ты – ничтожество, смел порочить его доброе имя! Ты сказал…– Эгл на мгновение взглянул в строки доноса, – сказал, что король набивает живот золотом, потому что слишком жаден.

–Это была шутка!

–Этим ты хотел не пошутить, а указать на то, что король не заботится о своем народе! – Эгл почти рычал на своего арестованного, не замечая, с каким ужасом смотрит на него Леви.

Леви говорили: «держись Эгла – он человек толковый, мастер своего дела, среди дознавателей – самый милосердный». И сейчас этот «милосердный» выворачивал одними словами наизнанку все существо заблудшего идиота, и превращал его из пьяного дурака в мятежника. В первом случае все кончилось бы устным внушением или парой ударов плетью в худшем случае. Во втором – эшафот.

И Леви поражался тому, что Эгл не тянет человека из бездны, а топит его все глубже.

–Далее! – торжествовал дознаватель, чувствуя в себе неожиданный подъём жизненной энергии. Его неожиданно увлекла эта страшная роль. – Далее, здесь сказано, что ты – ничтожество, рассказал о короле грубую сплетню, сообщив, что он, цитирую «потерял счет своим ублюдкам».

–Это была шутка…– арестованный был уже почти мертвецом от одного страха.

–Шутка, которую ты посмел рассказать! Шутка о короле…

–Это сплетня! Все ее повторяют! – заблудшая жертва собственного пьянства всхлипнула и натурально разрыдалась.

Леви не вытерпел, бросился к нему, желая налить хоть воды и успокоить, но Эгл грубо окрикнул:

–Преступникам нет пощады!

–Да Луала ради! – возмутился Леви, – это просто пьяная шутка от такого же пьяного идиота! Подите в любой кабак, хоть на улице Часовщиков, хоть на Сапожной…да хоть где! Там и не такое говорят!

–А вы, Леви, так хорошо осведомлены?– поинтересовался холодным, без тени дружелюбия тоном, Эгл.

–Я? – растерялся Леви. – Я бываю в кабаках…

–И вы не доносите о таких сплетнях и оскорблениях власти? – уточнил Эгл.

–Народ всегда болтал!

–Это не болтовня. Это мятеж. Король, да будут дни его долги, никогда не должен быть унижен своими подданными. Запомните это, Леви. А ты, прекрати реветь, и подпиши протокол допроса.

–П…протокол? – бедняга перестал всхлипывать и сквозь слезы взглянул на своего мучителя. – Я же ничего…

–Ты все сказал вчера, – Эгл с железной строгостью вытащил бланк допроса и, поражаясь неожиданной твердости своей руки, набросал несколько нужных строк, в которых выставлял дело не неразумной выходкой пьяного языка, а вполне себе спланированным саботажем.

–Я не подпишу! – арестованный попытался дернуться прочь, но куда денешься из хватки профессионального дознавателя с многолетним стажем? Эгл был настороже и перехватил движение глупца, с силой удержал его на месте. При этом он расчетливо сжал его запястье, зная, где и как нужно схватить, чтобы не пострадала рука, но боль прошла…

Арестованный застонал, а в следующее мгновение покорно подписал протокол допроса, соглашаясь со всеми обвинениями в свой адрес. Эгл вздохнул с облегчением и, чувствуя странное удовлетворение, сделал знак Леви следовать за собой.

Леви вышел молча и держал это молчание пока закрывали дверь в допросную. Но когда повернулся ключ в последний раз, не выдержал:

–Эгл, я вас уважал до этого часа! Вы поступили как…

–Как кто? – теперь в глухоте темного коридора Эгл был прежним. Удовлетворение сходило на нет и оставалась странная пустота и усталость. А еще нахлынул стыд. Благо, в темноте коридора не было видно пылающих щек дознавателя.

–Как подлец,– решился Леви и горделиво распрямился, что также скрыла темнота.

–Я теперь и есть подлец, – тихо отозвался Эгл, – оказывается, так бывает.

Леви растерялся. Он не ожидал после такого бесстыдного спектакля тихого и убитого голоса от дознавателя, и даже смутился, но заставил себя вернуться в норму.

–Вы же защищаете закон!

–Больше нет. Теперь я защищаю трон.

–Трон и закон едины…– не понимал Леви, вернее, начинал понимать, но не желал принимать, это не входило в его мировоззрение.

–И да, и нет. закон уступает трону. Оказывается, это так. Я сам удивлен, веришь? – голос Эгла оставался убитым.

–Я не понимаю, я ничего не понимаю! – Леви вглядывался в темноту, надеясь, что в ней блеснет какой-нибудь ответ. – Как можно…как?!

–Всё можно. Ты хочешь быть дознавателем?

–Да. Я хочу служить народу.

–Народу или себе? Почему ты хочешь быть дознавателем.

–Их уважают! Всюду им почет! – Леви был еще очень наивен. Несмотря на всю жуть ситуации, Эгл рассмеялся, и в этом смехе было даже облегчение.

–Их не уважают, а боятся. А почет – заискивание. Боятся Судейства, что выносит приговор и стараются держаться к ним с уважением, презирают Палачей, потому что они – несчастные – исполняют даже не ими вынесенные приговоры, но именно их видит толпа. А нас пытаются купить, ненавидят и боятся. Вот и все.

Эгл повернулся и направился по извилистому коридору, и почти уже скрылся в следующей галерее, когда услышал позади себя жалобный голос:

–Но я хочу быть дознавателем!

–Будь, – согласился Эгл.

–Я хочу карьеру и почет, – добавил Леви.

–Тогда привыкай к подлецам, – посоветовал Эгл и окончательно скрылся в галерее.

***

Джози смотрел с изумлением на своего недавнего друга:

–Ты хочешь сказать, что раскрыл заговор?

–Мятежники, желающие посрамить короля, – сообщил Эгл спокойно.

–Этот человек был просто пьян и нес всякий бред! – даже дурного чутья Джози хватило, чтобы понять, что подписанные протоколы, которые сейчас принес и устроил на его столе Эгл – это абсурд.

–Нет, он признался. И без пытки.

–Это просто пьяница, – возразил Джози. – Если бы это был заговор, тут бы были другие имена.

–Они будут, – не стал спорить Эгл, – у меня есть пара-тройка арестованных, они все ожидают допроса. Они не связаны между собой, но говорю тебе, Джози, они все как один – заговорщики! Их целью был король, да будут дни его долги!

Джози медленно начал понимать. Он соотнес, наконец, абсурдные протоколы, слова и внешний вид Эгла – равнодушно-насмешливый, хотя прежде это был человек, который горел своей работой.

–Ты…– не поверил Джози.

–Я раскрыл заговор против короля, – повторил Эгл, в упор глядя на недавнего друга.

–Ты не был таким, – Джози не мог прийти в себя. Его разум был весьма средним и не мог принять всего того, что сейчас происходило. – Ты не был!

–Речь не обо мне. Речь о заговоре, – поправил равнодушный и жестокий в своем равнодушии Эгл.

Джози взглянул еще раз на протокол, поморщился, отодвинул листы от себя. Затем, желая потянуть время и избавить себя от неудобных вопросов, поднялся, подошел к окну, посмотрел вправо, посмотрел влево, вздохнул…

Конечно, все было ясно как день. Такого не ожидалось, но это произошло. С одной стороны, Джози недавно назначили и сейчас очень хорошо бы закрепить свое назначение таким блестящим заявлением, как разоблачение мятежников против самого короля, да будут дни его долги.

С другой – это весьма трудно дело и поверить в такое очень сложно без веских доказательств. Нужно будет предъявить королю полную картину и, конечно, сообщить про Эгла. Тогда Джози получит внимание короля, пусть бы и минутное, а Эгл – повышение, которого он, на самом деле, давно заслужил.

–В это никто не поверит, – Джози решил осторожничать и не начинать свои первые дни с разоблачений такого масштаба. – Никто, слышишь?

–Сделай так, чтобы поверили, – Эгл пожал плечами, словно речь шла о каком-то пустяке.

–Нелепо! – отбивался Джози. – Протокол…ха, да впиши туда имена, и все поймут, что ты просто хочешь карьерного роста!

–Заслуженного карьерного роста.

–Неважно. Не тебе это решать.

–Зато сейчас решать тебе. Или ты делаешь так, чтобы тебе поверили, и получаешь свои лавры, а я свои, или… – Эгл многозначительно и нехорошо усмехнулся.

–Это угроза? – Джози похолодел. Никогда Эгл не применял шантажа прежде к преступникам. А тут – к недавнему другу? Так просто?

–Или все узнают, куда делся обвиняемый номер триста семнадцать, – Эгл оставался раздражающе и убийственно спокойным.

Джози прошибло ужасом.

Обвиняемый номер триста семнадцать – это страшное пятно на карьере Джози, такое пятно, за которое он мог бы сам оказаться на эшафоте. Заключенный по политическому делу, первейший враг короля вдруг покончил с собой, вместо того, чтобы предстать перед народом в обвинении.

Тогда Джози растерялся, зная, что за такой недогляд легко потерять собственную голову – очень уж хотелось королю казнить этого человека. Но тогда Эгл подсуетился и помог своему другу, сделав фальшивое заключение о смерти, мол, не наша вина, а давняя сердечная болезнь.

Любой другой дознаватель на его месте поспешил бы к королю и сдал бы Джози, но тогда Эгл был еще прежним. Это сейчас в нем проступила ожесточенность несправедливостей.

–Хорошо, – сдавленным, придушенным голосом отозвался Джози, принимая полное поражение от Эгла. Эгл кивнул и поспешил его, наконец, оставить

***

В темноте коридоров Леви с трудом дошел до сегодняшнего допрашиваемого. Парень все еще всхлипывал после допроса, понимая с каждой минутой, что за документ он подписал, и прощаясь с жизнью.

У Леви сжалось сердце, но он заставил себя быть выше эмоций и сумел с трудом отпереть тяжелую железную решетку и скользнуть к арестованному. Тот мгновенно преисполнился ужасом, узнав Леви и вспомнив его присутствие на допросе, но Леви не дал ему возможности вскричать или выдать своего присутствия и быстро приложил палец к губам.

–Я не хочу вашей смерти, – шепотом сообщил Леви, оглядываясь, как может оглядываться сам преступник, – я хочу предложить вам помощь. У меня есть бумага и перо – напишите, как все было на самом деле, и как дознаватель Эгл выбил из вас признание, переврав все ваши слова.

Арестованный с немым удивлением смотрел на неожиданного спасителя.

–Пишите! – торопил Леви. – Я всё подтвержу! Я был там, я дам показания. Это должно прекратиться.

Парень не заставил себя долго ждать и схватился с горячностью за листы. Леви, глядя на торопливые неровные строки, отчетливо понимал, что не будет дознавателем.

«Ну и пусть», – упрямо подумалось ему, – «пусть я не буду дознавателем! зато этот человек не умрет. Зато я хотя бы попытаюсь прожить честно. Пусть недолго, но честно!».

Леви не знал, что Джози уже дал ход этому делу, а через пару часов Эгл собственной рукой впишет имя Леви в список мятежников против короля, заметая следы. И, конечно, весь фарс судебного разбирательства будет не в пользу Леви, он обернется на благо безупречной репутации Эгла…

Так зажжется его путь наверх. Так угаснет путь Леви и случайного человека, которого он так и не спасет.

Воровка

Едва обвиняемую ввели в допросную залу, как дознаватель Тален сразу же понял о ней всё. Опыт преданной службы Секции Закона в Коллегии Дознания брал своё.

Девушка была молода, худа, бледна, испугана и страшно тряслась. Дурное состояние одежды, тусклые волосы, уже пожухлые от тяжёлой работы руки и совершенно затравленный взгляд… Тален многих видел таких на своём веку.

Они все происходили из бедных деревенских семей, чаще всего – старшие дети в многочисленной семье, вынужденные брать на себя не только тяжёлый труд по дому, полю и огороду, но и присматривать за братьями-сёстрами, такие девушки ломались. Уверовав же в птицу счастья, в благословение Луала и Девяти Рыцарей Его, собирали нехитрые пожитки, а затем в предрассветной хмари рвались к большой дороге. Там их подбирали ранние торговцы и доставляли до столицы, где беглянки вдруг обнаруживали, что не так хитры и удачливы, как им казалось.

У каждого города есть периода падения. Сейчас в столице, нервной от заговоров, политического и экономического кризиса и было то самое падение. Секцию Закона распирало от дел, бумаг, заданий и обязательств, а на улицах спокойнее не становилось. И эта девушка, как и многие другие до неё, оказалась у разбитой двери, за которой никакого счастья её не ожидало. Работы в столице не хватало даже её обитателям.

Тален прекрасно это знал. Знал и те варианты, что оставались беглянкам. Их было немного: вернуться домой; побираться в надежде на удачу или пока не убьют не желающие делиться территориями городские попрошайки; горбатиться на самой чёрной и низкой работе за жалкие гроши; оказаться на работе в одном из тех переулков, куда никто из честных горожан никогда не заглядывает (во всяком случае, на словах, в диалоге с другими честными горожанами); или встать на путь преступлений.

Девушка была худа, но не настолько, чтобы стать выгодной добычей для банд. Они для мелких дел предпочитали брать совсем детей, а для другой преступной работы девица не годилась. Помыкавшись – Тален ясно читал это в её серых глазах, девушка поняла, что неудачлива, слаба против столицы, но, видимо, преисполненная гордыней, отказалась возвращаться домой.

Зато не отказалась воровать. Вот и оказалась она один на один с дознавателем Таленом. Всё это он видел.

Пленницу мелко-мелко трясло. Она боялась взглянуть на Талена, боялась своей участи, а он с абсолютной тоской наблюдал за ней. Это у неё – мелкой воровки сегодня решалась вся её судьба, а у него был обычный четверг и его больше занимала мысль о том, что сегодня будет на обед…

Но нужно было работать. Тален спросил равнодушно:

–Имя, возраст, место рождение.

–Аме, – пискнула девушка.

–Возраст? – напомнил Тален.

–Семнадцать, – прошелестела воровка.

–Это плохо, – спокойно сказал Тален. – С семнадцати у нас смертная казнь.

Девушка чуть чувств не лишилась, но Тален предостерёг:

–Это я на будущее. Пока обойдёшься клеймом.

Аме выдохнула. Тален мрачно молчал. Клеймо – это, конечно, не смертная казнь, но это – прямой позор и путь к рецидивному преступлению. Клеймо – это точное отречение от приличной работы и заработка. Это отсутствие возможности вступить в приличный брак. Мыкаться теперь Аме по мелким работкам среди таких же как она запутавшихся и заблудившихся, спины не разгибать и ждать смерти как облегчения. Впрочем, это не всем под силу. Некоторые не выдерживают – осуждённые по-лёгкому, но клеймённые, решаются повторить свою выходку в надежде на куш.

А тут уж спуска не будет. Так что – клеймо – это тоже казнь, только медленная. От этого и более жуткая. Но кто-то должен выполнять низкую работу, на ком-то нужно экономить, и поэтому закон будет милостив, обойдётся клеймлением.

Но Тален был мрачен не по этой причине. Ему вдруг вспомнилось, что в последние две недели вся Секция Закона на обед получала рыбу. Тален её вообще не любил, но для разнообразия принимал. На второй день был уже в недоумении, на четвертый в раздражении… и сделать с этим никто ничего не мог – какие-то проблемы в Коллегии Продовольствия пересадили всех с мяса, птицы и грибов на рыбу. Две недели!

Тален сомневался что сегодня ситуация изменится.

Аме же чуть порозовела. Она боялась смерти, цеплялась за жизнь отчаянно, прежде не подозревая за собой такой цепкости, поэтому и попыталась воровать…

–А это больно?

–А? – Тален вынырнул из своих мыслей.

–Клеймо… – она еще не верила, шептала.

– Конечно! – Тален фыркнул. – Конечно же, это больно. Это же навсегда. Тьфу ты…

Он допрашивал Аме сухо и равнодушно, как подобало обращаться с мелкими преступницами, которых Тален не выносил ещё больше, чем преступников матёрых. Всё, что дознаватель прочёл с первого взгляда, оказалось правдой. Аме мыкалась по столице, неприкаянная, ненужная, разочарованная во всех, а больше того в себе, не знала, где и у кого искать помощи, еды и крова, вот и отчаялась. Причём, выходило так, что в первые пару раз у неё всё получилось, но на третий раз подняли шум…

Тален записывал, почти не слушая. Он думал об обеде, о том, что не успел позавтракать, что если сегодня опять будет рыба – ему останется только в отставку подать, ведь работать в таких условиях совсем невозможно!

Записав до конца показания, которые были и без того очевидны, Тален сухо объявил приговор: клеймление.

–А вы не будете меня судить? – Аме даже рот разинула. – Судьи…

–Луал! – Тален закатил глаза, – да, соберётся Судейство ради какой-то воровки, конечно!

Он лукавил. Ещё полгода назад собрались бы, чинно разбирали бы её дело, допрашивали бы сумрачно и монотонно. Но это полгода назад. Сейчас Судейство обложилось бумагами по более важным делам, бегало туда-сюда, выпучив глаза, впервые встретившись с потоком заговорщиков, мятежников, бунтовщиков, которые были куда более опасны. Коллегии Дознания были переданы чрезвычайные полномочия: выносить приговор по мелким делам на месте.

Аме этого не знала. Теперь её снова затрясло. Она думала, что будет суд, что она сумеет разжалобить Коллегию Судейства, и те избавят её и от клейма…

Тален сунул ей под руку протокол допроса:

–Подписывай.

А сам подумал, что если сегодня будет рыба под чесночным соусом – это ещё ничего, всё лучше, чем под затиркой из луговых трав.

Аме деревянной рукой подписала. Она плакала. Она знала, что клеймо – это больно, но не знала, что физическая боль – это ещё не самое страшное, что её ждет. Но всё же – ей было спокойнее – хотя бы не казнят! А то в тюрьме, в ожидании, пока её вызовут, Аме уже простилась с собою и с жизнью.

–Пошли, – буркнул Тален, поднимаясь.

–Куда? – Аме всё не могла сообразить.

–На клеймо! – рявкнул Тален, уставший от этой непроходимой дурочки.

–Сейчас? – Аме послушно встала. Она привыкла к послушанию в Коллегии очень быстро. в первую ночь в тюремной камере Аме встретилась со своей же истерикой, валялась у дверей, выла, прося её выпустить. Заткнули её быстро, объяснили тут же доступно: Дознание лучше слушаться.

Под конвоем из двух дознавателей, Аме – скованная в руках, семенила по улице за уверенно шагающим Таленом. Тален же вёл процессию от мрачного здания Коллегии по двору, к маленькому невзрачному двухэтажному домику с какой-то темнеющей вывеской. Аме не успела её прочесть: ей вообще плохо давалась грамота, а Тален уже стучал в дверь, закрывая табличку.

На стук вышла девушка, от силы лет на пять-шесть старше Аме. Она была облачена в строгий чёрный костюм с эмблемой: перекрещенный меч и топор – знак Коллегии Палачей. Аме увидела, попыталась дёрнуться, даже забарахталась в цепях, но конвой живо вернул мятежницу на место. Тален же и ухом не повёл.

–Чего? – спросила девушка холодно.

–Арахна, где Глава вашей Коллегии? – Тален говорил с лёгкой насмешкой, свысока, пытаясь обозначить то, что означенная Арахна – это ничтожество, с которым он не желает иметь ничего общего.

–Ты не имеешь права допрашивать меня в отсутствии Главы моей Коллегии, - ответила Арахна с презрением. – параграф одиннадцать, пункт семь кодекса Секции.

Тален едва не забранился. Не так давно один из дознавателей, имеющий даже среди своей Коллегии кличку «бюрократическая сволочь» вцепился в какую-то бумажную мелочь, годами игнорируемую всеми. Мелочь навела шум, заставила перерыть все бумаги в Коллегии Дознания и долетела даже до маленькой (всего-то четыре или пять человек) Коллегии Палачей. С тех пор Коллегия Палачей в отместку тоже была «бюрократической сволочью» и требовала всё делать по параграфам и кодексам, упиваясь затягивающейся волокитой и бумагомарательством. От них самих требовалось не так много – приводить приговор в исполнение, да вести журналы – кого, как, когда и за что покарали именем закона. А вот Коллегия Дознания взвыла и ещё крепче возненавидела свою «бюрократическую сволочь», не сумевшую промолчать там, где годами молчали другие.

–Я не допрашиваю, – мягко заметил Тален, пытаясь сгладить конфликт. – Я спрашиваю.

–Спрашивать ты можешь в рамках запроса от Коллегии Дознания, – отозвалась Арахна с готовностью, – параграф семнадцать…

–Я кодекс знаю, – сообщил Тален. – Я привёл работу.

Он смирился с тем, что придётся иметь дело с Арахной. До обеда Тален рассчитывал управиться, а оставалось не так много времени и если продолжить выяснение, то можно и на обед опоздать (а если там опять рыба, то придётся есть её холодной, что много хуже), да ещё и в конец испортить отношения с палачами. Конечно, палачей не любили и боялись, даже больше, чем Дознание и Судейство, ведь деятельность тех и других была скрытной, где-то кого-то поймали, кого-то осудили. А палачи публично карали. Ну, последние полгода уже не всех успевали публично, но карали – за это их можно было презирать.

Арахна взяла протянутый лист от Талена, пробежала его глазами, взглянула на притаившуюся Аме – в голове незадачливой воровки даже пробежала мысль, что, может быть, эта девушка её пожалеет и отпустит?

Мысль была нарочито безнадёжной, исходила из человеческого «а вдруг» - такого вредного, губительного и неисправимого. А вдруг произойдет то, что не должно произойти? Не произойдёт – Арахна давала присягу Коллегии и Закону.

–Здесь нет печати Судейства, – Арахна была неумолима. Её лицо светилось торжеством. Однако к тому, что наказание для воровки отсрочено, это не имело никакого отношения. Для Арахны воровка была такой же рутиной, как и для Талена. И сама Арахна, проспавшая завтрак, тоже хотела уже на обед.

–Да брось! – взмолился Тален, - ну всего лишь печать! Сама знаешь, они закопались там…

–Здесь нет печати Судейства! – Арахна улыбнулась – широко и жутко. – Без неё я не возьмусь. И никто не возьмётся.

–Да чтоб тебя! – Тален обернулся на Аме, будто бы это она во всём виновата. – Арахна, милая, но мы так провозимся до самого…

–Здесь нет печати!

Тален помрачнел, но ненадолго. Внезапно лицо его осветилось детской радостью:

–Я пойду в Коллегию Судейства за печатью, но ты пойдёшь со мной. Так по параграфу двенадцать, подпункт…

Арахна фыркнула:

–Напугал!

В следующее мгновение они уже все вместе, с конвоем и пленницей, которая уже устала даже плакать от своего унизительного, затягивающегося пути, и спотыкалась обо всё подряд.

В Коллегии Судейства их встретил молодой мужчина, вынырнул откуда-то из-за полок и спросил:

–Вам чего? О…Арахна? Тален?

–Печать дай, а то эта работать не хочет, – не преминул пожаловаться Тален.

–Не имею права работать, – напомнила мстительная Арахна. – Привет, Авис!

Авис оглядел процессию, хихикнул и куда-то унёсся.

–Ненавижу его, – доверительно сообщил Тален, как будто не было для него снующих судей, молчаливого конвоя и никчемной воровки. – Ходит вечно, спорит со мной о методах!

–И с нами, – пожаловалась Арахна, также не принимая во внимание присутствующих. Для неё все это было рутиной. – Недавно спорил со мной о том, что я – палач. Мол, недостойно для женщины.

–Тяжело, я бы сказал, – пожал плечами Тален. – Всё-таки…

–Уловки есть, – прервала Арахна, – попадёшь на эшафот – покажу. Да не бойся ты – пошутила. А вообще, конечно, всё это нелегко, но путь закона и не может быть лёгким. Порою приходится переступать через всю свою суть, но выполнять долг.

Аме хотелось плакать, но она совсем охрипла от слёз и судорожно всхлипывала, не умея восстановить дыхание. Ей хотелось, чтобы было поставлено уже проклятое клеймо, чтобы всё это кончилось и она убралась от этих равнодушных людей подальше, плакать, смывать свою обиду и боль.

Хотелось кричать: «а я? Здесь я! Я не хочу слушать о ваших спорах! Я хочу жить».

Но кричать её отучили в первую ночь в тюремном заточении.

Тален хотел что-то сказать, но к ним лёгкой походкой подошёл Авис. В руках он сжимал коробочку с чернильной печатью. В глазах его плясала настолько откровенная радость, что Тален не выдержал:

–Чего бодрый такой?

–А я сейчас с вами поделюсь и вы тоже взбодритесь, – заверил Авис, ловко помечая нужные листы Талена. – Друзья, у нас сегодня на обед будет оленина!

Арахна и Тален издали одинаковой булькающий звук радости.

–Да ты что? – первой опомнилась Арахна. – Не врёшь?

–У начальства слышал, – Авис светился. – Представляете?

–Наконец-то хорошая новость! – оценил Тален, повернулся к Арахне, – давай покончим с этой, сегодня опаздывать на обед нельзя, а то достанется холодное!

Арахна уже спешила к выходу.

–Живее! – поторопил конвой Тален.

***

Они расположились в подвале Коллегии Палачей. Арахна спешила – она быстро прокаливала печать с отвратительной грубой надписью: «вор». Три буквы, запечатлённые навек на нежной девичьей коже должны были навсегда изменить её жизнь. Но Арахна об этом не думала, она думала о том, что на обед будет наконец-то оленина, а не рыба, что через две недели кончается сезон и нужно будет считать растраченные мотки верёвки и писать отчёты, а ещё о том, что скоро будет празднество одного из Девяти Рыцарей Луала, и будут танцы и она будет танцевать с Ависом…

Но руки её помнили работу и действовали сами. Аме пришлось зажать во рту скрученный жгут, от которого несло чем-то кислым, затем вытерпеть промазывание лба какой-то белой дрянью, похожей на жир, но с каким-то тухлым запахом. А затем была боль.

Такая боль, которую нельзя описать и которая, кажется, убивает мгновенно. Она заполняет всё человеческое сознание, не оставляя даже мысли: «за что…», она выжигает всё ослепительной секундой, скручивает, отзывается в каждой клеточке тела.

Но это ещё ничего. Вместе с болью приходит страшное осознание: заклеймена!

Аме привиделась её родная деревня, из которой она бежала босая, вспомнилось мирное ровное небо, сероватый домик, где она жила с семьёй – многочисленной, накормленной не до сытости, но всё же всегда накормленной и дружной.

Но вдруг захотелось большего, а рассчитать она не умела. Рванулась к тракту, обдирая о камни ступни, бежала, пока не встретил её торговый обоз, а потом – потом череда бесконечных унижений, голод, от которого тошнит, судороги от ночного холода, страх – животных страх от каждого дня и ненависть ко всему и всем. И дрожь в пальцах, дрожь…

Видения отступили. Аме вдруг поняла что жива. Глаза воспалены от жара и слёз, рот перекошен в немом крике, а во лбу затихающий пожар, который затихает от умелых прикосновений мазью.

–Очнулась? – Арахна прекратила обрабатывать лоб преступницы, а встретив её интерес к действиям, объяснила. – Порядок такой. Боль снимает и от нагноений всяких…

Арахна смутилась, махнула рукой:

–Иди отсюда.

–Бумагу не забудь, – Тален сунул в дрожащую руку непонимающей Аме лист, – здесь говорится, кто ты и за какое преступление клеймена. Патруль будет проверять. Давай, пошла, пошла…

Конвой потащил обессиленную и навсегда мрачную Аме наверх, туда, где её ничего не ждало, кроме грязи и слабости жизни. жизни, перечёркнутой ею самой.

–Думаю, скоро мы её увидим, – сообщил Тален, когда Аме скрылась. Он почти как наяву видел её растерянную от своего освобождения, оказавшуюся вдруг на улице с листом бумаги, слабостью всех чувств и горящим лбом, облегчённым от боли, но не исцелённым, изувеченным.

Она должна поплестись куда-нибудь к рынку, ещё не понимая, что все от неё будут шарахаться. Затем, не найдя понимания и монетки на хлеб, пойдёт по дворам, где-нибудь ей повезёт…или не повезёт.

Талена это мало интересовало.

–Что она хоть своровать-то пыталась? – спросила Арахна, складывая инструменты своей работы в быстром порядке.

–Да рыбу, – отозвался Тален. – Торговка заметила.

Руки Арахны странно дрогнули. Она замерла на мгновение, но потом вернулась к своим действиям.

–Потом помоешь, – напомнил с досадой Тален, – обед бьют, слышишь? Там мясо. Ты какой соус возьмёшь? Я хочу клюквенный, он замечательно идёт к мясу. Хотя, если будет картошка, то, пожалуй, чесночный. Может быть, даже двойной. А если будут овощи, то грибной, знаешь, какое сочетание получится? Загляденье!

Архив

Жозеф знал, что жизнь ему уготована самая обычная, самая тихая, со средним достатком, в самом лучшем случае.

К сожалению, жизнь забыла с ним согласиться по одному из пунктов и сделала его действительно маленьким человеком, в ничтожной и жалкой должности, за которой особенно не следили, с которой не требовали отчёта, не приходили с проверками, а зачастую и не знали даже, кто там вообще эту должность занимает. Но вот неожиданно достаток оказался не средний, правда – обо всё по порядку.

Жозеф происходил из скромной семьи, в которой был труд и только труд. Теплота отношений могла бы тоже быть, но труд забирал всё хорошее, и ни у отца, ни у матери, ни у старшей сестры Жозефа, а позже и самого его не оставалось сил на задушевные разговоры с семьёй и вообще сближение с ними. Были какие-то люди, смутно знакомые, молча собирающиеся за скудноватым столом, мрачно и быстро евшие, а затем разбредающиеся либо по рабочим вопросам, либо спать.

А больше ничего и не было.

Но Жозефу повезло – у него было прилежание в почерке и в грамоте, что позволило ему стать переписчиком, а после, тот милостивый господин, у которого он переписывал множество бумаг, предложил ему место в архиве Маары.

-Работа скучная, - не скрывал благодетель, - дела каждой Коллегии, бумаги и прочее – всё это хранится некоторое время в самой Коллегии, но зачем захламлять делами многолетней давности свои кабинеты? Вот и сгружают. Задача – распределять бумаги от Коллегий по полкам, да записывать номера в специальный реестр.

–И всё? – поразился Жозеф.

–А что еще? – удивился благодетель. – Говорю же – скучно. Работа в одного человека, поговорить и то не с кем. Но жалование стабильное.

Жозеф задумался. Молодость не давала бы ему покоя, но, с другой стороны…какая разница? Тепло, деньги – для временной работы – самое то.

Жозеф ещё не знал, что есть такая работа, с которой нельзя продвинуться ни вверх, ни вниз, можно лишь зависнуть и висеть, висеть до самой смерти…

Тогда Жозеф был ещё юн, и не знал, что бывает в жизни. Он принял предложение и поступил, кстати, без проблем и даже собеседования, в архив. Его едва-едва одарили взглядом, всунули ему ключи от архива, простую инструкцию и на этом всё устройство было кончено.

***

Жозеф блуждал среди полок первые дни, поражаясь бумажному захламлению полок. Каждая имела свою кодировку по номеру Коллегии. Коллегии, образовывающие Секцию управления, стояли близко друг к другу.

Попадались нудные Коллегии от не менее нудных Секций. Например, Городская – она вбирала в себя обеспечение столицы, и в большей части бумаг сообщалось о поломках водопровода, износе зданий и прочей чепухе. В Коллегии Обеспечения можно было, при большой удаче, прочесть какую-нибудь смешную заявку от кого-нибудь из Глав Коллегий. То Транспортная просила себе шестнадцать перьевых подушек в свои повозки (зачем?), то Коллегия Сопровождения просила поставлять свечи только белого цвета и никогда желтого…

Были и страшные полки. Вся Секция Закона состояла из трёх Коллегий: Судейства, Дознания и Палачи. И Жозеф старался проходить как можно быстрее мимо этих бумаг, не смотреть на жуткие папки с отчетами о казнённых, допрашиваемых, осужденных…

Жозеф боялся этих бумага. Ему казалось, что в них есть кровь. Еще не высохшая, еще живая, теплая. Однажды он решился и открыл, было, полученный новый отчет и пришел в ужас. Сухо и официально Глава Коллегии Палачей сообщал: «За указанный период было казнено тридцать четыре человека. Из этих тридцати четырех человек были обезглавлены семнадцать, девять – путем повешения (виселица образа «Г»), остальные (8) – утоплены. Преступления, за которые были осуждены означенные лица…»

На этом моменте Жозеф закрыл и поклялся не открывать больше бумаг от Палачей. Его потрясло тогда, как сухо можно излагать о жизнях.

Работа была по-настоящему тихая. Он читал свободные книги, взятые из библиотек, убирался, протирал полки и получал малое жалование.

И так длилось целых два сезона. Позже Жозеф понял, что всё это время к нему приглядывались, пытаясь решить, можно ли довериться?..

***

Первым, с кем познакомился Жозеф, стал дознаватель Персиваль. он появился в своих серых неприметных одеяниях, вошёл тихой тенью, но одно его появление, один вид серых одежд внушил Жозефу какой-то животный страх.

Ему нечего было скрывать от служителя закона, но откуда же взялся этот страх?!

–Доброго дня, Жозеф! – дознаватель поклонился и тепло улыбнулся. Жозефа совсем не удивило, что его имя известно. О дознавателях говорили многое, и ничего из этого не было хорошим.

–З…здравствуйте, – тонко ответил Жозеф, стараясь прижаться плотнее к ставшим родным ему полкам.

–Меня зовут Персиваль, я служитель Коллегии Дознания, – улыбался добродушный на вид дознаватель, – я пришёл к вам по небольшому делу.

–Чем могу? – Жозефу было еще страшнее от этой добродушной улыбки гостя.

–Мне нужны вот эти дела, – Персиваль вложил в дрожащую руку покорного Жозефа несколько тонких листов бумаги. Жозеф скользнул взглядом по ним, мгновенно перед мысленным его взором встал нужный шкаф, принадлежащий Коллегии Сопровождения…

Не Дознания.

–Ну как? – спросил Персиваль, не сводя взгляда с Жозефа.

–Я…конечно, дайте разрешение, – Жозеф сглотнул комок в горле. Лицо Персиваля исказилось от минутного раздражения, но улыбка вернулась опять и он переспросил:

–Разрешения?

–На выдачу каждого дела полагается разрешение от главы Коллегии, – Жозеф дрогнул голосом, но остался тверд духом. Он знал, что действует по выданной ему инструкции, не знал только того, что инструкция должна лежать и не должна быть тронута. Потому что инструкция пишется для проверок, а не для использования.

–Глава нашей Коллегии занятой человек, – мягко сказал Персиваль. – Я бы мог, но…не стоит отрывать такого человека по пустяку.

Жозеф окреп. Ему показалось, что он обрел власть, прежде ему неподвластную.

–Сожалею, но без разрешения я не могу ничего сделать.

–У меня в Коллегии есть бюрократическая сволочь, – вздохнул Персиваль, – также цепляется! Нет бы помочь…ну ладно, я понимаю, что можно сделать.

Дальнейшее было похоже на сон. Жозеф сам не понял, как это произошло, но в его руке оказался вдруг маленький кошель, очень тяжелый, звякнувший так заманчиво…

Жозеф испуганно и непонимающе взглянул в глаза Персивалю.

–Это вам, вам, – успокоил Персиваль. – Мне нужны лишь бумаги, а вам монеты.

Жозеф покорился. Позже он пытался успокоить себя, говоря, что Персиваль, проглядев дела, сделал выписки и всё вернул назад. Значит, ничего страшного не произошло? Да и вообще – кому нужны дела трехлетней давности? Дела какого–то там Сопровождения. Да дела Сопровождения самому Сопровождению не нужны!

Но Жозефа трясло. Монеты – их количество, составившее половину от его жалования, давало ему мысль о том, что эти дела все-таки были нужны.

***

Потом состоялось знакомство с «бюрократической сволочью». Сволочь носила имя Мальт и держала себя в архиве по-хозяйски. Без приветствия и даже попытки к доброжелательности Мальт вошёл в архив и сразу сказал, сколько ему нужно дел и на какой срок. Тут же, не дожидаясь вопроса о разрешении, выложил перед Жозефом кошель.

Жозеф попробовал запоздало возмутиться:

–Взятка?! Мне?

–Вам, – подтвердил Мальт. – Берите, опыт у вас уже есть.

Жозеф почувствовал, что увязает в чем-то. Молча и покорно, понимая, что Мальту все известно о Персивале и заработке Жозефа, принес бумаги и взял предложенные монеты.

Были позже и другие. Жозеф получал официальное жалование от казначейства, но от своих визитеров получал в десять-двенадцать раз больше, чем от означенного жалования. Визитеры были разными – чаще всего приходили из Коллегии Дознания, одинаково едкие и хамоватые. Они хорошо платили, приходили без бумаг, но брали и проверяли все Коллегии, все Секции. Некоторые документы копировали тут же, а некоторые даже стали уносить ненадолго с собой. Жозеф нервничал, но ему в таких случаях прибавляли монет и он молчал.

Молчал, когда листы ему возвращали заляпанные жиром или назад он получал дела с несколькими недостающими листочками.

Молчал, когда получал издевательские пятна чернил на делах…

Монеты грели карман, а что до дел…проверки не ожидалось – сто лет она сюда не заглядывала, и с чего бы заглянуть? Да и вообще – может быть, Жозефу уже такое принесли? Свои реестры он вел аккуратно, записывая в официальном то, что ему приносили из Коллегий и записывая на отдельных бланках то, что выдал и кому – за сколько. Память не могла удержать всего!

Жозеф стал помогать семье и, наконец, его близкие могли позволить себе работать меньше. Вот только с каждым разом, приходя домой, Жозеф все меньше чувствовал себя дома и близких людей в этих, совершенно чужих лицах.

Эта ли его сестра – неухоженная с красными, воспаленными глазами? Это ли его мать, растерянная и маленькая, дрожащая? Его ли это отец – казавшийся в детстве кем-то вроде рыцаря, а теперь – обрюзгшим, дребезжащим…еще и пьющим.

Жозефу было неприятно и тоскливо. Ему казалось, что он и его жизнь важнее этих мелких и жалких жизней. У него были монеты и он пытался их тратить на семью, пока не понял, что поступает так по долгу, а не по желанию.

Но если давно он поступился рабочим долгим, почему бы не поступиться долгом семейным?!

Жозеф приходил все реже. Он скапливал капитал, сам не зная, куда его потратить. Хотелось бы на что-то великое и полезное, но ничего великого или полезного ему в голову не приходило. В конце концов, он женился, построил дом, но деньги водились всегда, и Жозеф тщетно искал им применения.

В конце концов, решил пока просто копить. Жена поддержала. Она вообще попалась кроткая, тихая, преданно любящая его и недавно рожденную их общую дочку.

***

Каждое уважающее себя королевство переживает однажды не самые лучшие свои дни. Погода учуяла волнение в народе первой. Стало особенно хмарно и сыро. Кругом все шептались, значительно переглядывались, робея, обменивались записками, и смело – знаками.

Но Жозеф делил мир между архивом, домом и редкими походами в трактир среди неприкаянных одиночек. Ему негде было получить эту информацию, хотя он, пожалуй, владел большей.

К нему приходили всё больше перед самым началом бури. Требовали дела, но не торопились их возвращать. Платили, не жалясь. Торговые Коллегии, Сопровождающие, и даже Сиротская…всем что-то было нужно, все чего-то ждали, что-то искали, брали.

Архив переживал наплыв визитеров и Жозеф потирал руки, собирая уже по установленным ценам для каждого года и каждой Коллегии прибыль.

Ему бы задуматься – с чего такой интерес? Ему бы услышать, что готовиться переворот и все, кто сумел что-то понять, торопятся изъять улики на себя и понабрать компромата на других. Грядет смута, и в смуте надо вооружаться самым ценным оружием – информацией.

Но Жозеф считал прибыль и складывал ее в сундуки. Жена его – робкая и тихая, неожиданно спросила:

–Может быть, нам следует их во что-нибудь вложить?

–Много ты понимаешь! – фыркнул Жозеф и раздраженно отмахнулся от нее. – Качай дочь, а ко мне не лезь!

Жена притихла. Но дни шли, становилось все более страшным и зловещим предчувствие…жена, пересиливая себя, как более интуитивно настроенная к окружающему миру, попыталась еще раз:

–Может, тебе уйти с твоей должности?

–Дура! – Жозеф даже глаза закатил. – А работать кто будет? Зарабатывать? Не можешь – не лезь. Всё, ступай!

Потом она более не заговорила. Громыхнуло.

***

Переворот произошел в нескольких слоях одновременно. Принц – родной брат Короля, затеявший переворот, убил родного брата. Одновременно с этим – его сторонники начали бойню в Коллегиях, уничтожая ярых сторонников Прежнего Короля.

В бойне были даже не палачи, ведь те призваны карать по законному приговору, а настоящие каратели. Каратели, которым нравилось крушить-жечь и ломать.

Разгромили Городские Коллегии, напали на Сопровождение, налетели на Сиротскую, поубивали Судейскую…

Кровь лилась. Гибли виноватые и невинные, гибли те, кто не должен был погибнуть и выживали те, кто в своем выживании отравил жизни другим. Многое свершилось в ту ночь. Многое из всего плохого, на что только способен человек и ничего хорошего.

А потом кто-то умный прекратил бойню и поспешил замести следы, стереть кровь с улиц, убрать тела и пошуровать в архивах, на всякий случай уничтожив все, что могло помешать установлению нового порядка.

Архив был сожжен. Хвала Луалу и Девяти Рыцарям Его, Жозеф уцелел. Он был дома с семьей. А потом вернулся к пепелищу. Но это было не так страшно, как то, что последовало за бойней.

Голод.

Столица оказалась в окружении. Северный удел грозил войной столице и братоубийце. Юг горячо столицу поддерживал, а вот запад и восток выжидали, намереваясь присоединиться к более сильной позиции.

а пока для столицы и ее горожан наступил голод.

И все монеты, скопленные Жозефом, не могли остановить голода для его семьи. Что значили эти монеты, когда вместе с голодом пришел зимний сезон, и дороги занесло снегом, через который не могли пробиться южные обозы с зерном и хлебом?

На руках Жозефа были монеты, но они больше не значили.

Жена ушла тихо, ни словом, ни взглядом не упрекнула своего мужа за непредусмотрительность. Просто угасла, как и жила – незаметно и не было ее будто бы.

У Жозефа осталась дочь и он всеми силами своими, впервые за долгое время, впрягался в жизнь, чтобы выкормить ее, чтобы обеспечить ей жизнь. Он пошёл в Патрульный Штаб, набранный спешно для охраны улиц от буйств, еще не затихших после бойни. Там было паршиво и холодно, приходилось шататься по ледяным улицам в холодных одеждах, но зато давали паек. Хоть голодно, а все же!

Затем он бросился на самые тяжелые стройки. Платили лучше, но с задержкой. Давали хлебом – черствым, но это было лучше бедных похлебок Патрульного Штаба.

Кораблестроение, порты…Жозеф хватался за все, молился, отмаливал свои грехи в храме и даже исповедовался у жрецов. Те отпустили ему грехи – на фоне происходящего в королевстве взяточничество в архиве казалось мелочью.

Во всяком случае, Жозеф успокаивал себя так.

***

Жозеф решил, что стало легче. Дочь он вытащил, выходил и голод отступил, прихватив с собою и холод. Жизнь продолжалась. Власть и новый порядок утверждались и теперь закон обретал все новые и новые полномочия, затрагивая прошлых соратников мятежного когда-то.а ныне законного правителя.

Жозеф никогда не узнал, что за сила, чей донос и чья мысль, чей взор обратились на давние дела. Кому они были интересны? Зачем? Делали ли правосудие нового порядка стоящее дело или просто пыталось заработать себе положение, выслужиться перед королем и народом? А может быть, уцелевшие, такие как Мальт и Персиваль боялись, что про их дела что-то проповедают?

Жозеф не знал. За ним просто пришли и арестовали.

Его не допрашивали. Жозеф пытался сказать, что назовет без труда имена тех, кто приходил в его архив, кто и что брал, за какую даже плату, надеясь выторговать себе правдой снисхождение. Но его ни разу не спросили об этом.

Его вообще ни о чем не спросили. И все нелепые попытки к оправданию прервали:

-Нам ваша деятельность хорошо известна!

-Но мне платили! Я могу сказать кто и когда! – попытался взывать раз за разом Жозеф то к одному своему дознавателю, то к другому.

Его не слушали. В конце концов, видимо, порядком устав, спросили:

–Вы думаете, что нам неизвестны ваши гости? Вы сами вели реестр и подробный! Мы обнаружили его в вашем архиве.

И Жозеф понял, что сопротивление бесполезно. Все уже решено. Просто нужно было уничтожить его, как ненужного свидетеля возвышения нового порядка. Нужно было прикрыть тех, кто действовал на его благо, пользуясь неблаговидными методами. И они это сделали.

Жозеф лежал на холодном полу своей темницы и пытался понять, где ошибся. Ему было суждено прожить маленькую и тихую жизнь, но почему-то судьба послала его на тот же эшафот, где и до него и после него губила великих идейных людей, творцов, политиков, дипломатов, заговорщиков и преступников. А иногда всех в одном единственном слабом воплощении человеческого духа.

Жозеф думал о семье, из которой шел, и которую никак не мог вспомнить с точностью до черт. Он не интересовался ими, как они пережили (и пережили ли?) голод. Вспоминал семью, которую создал и не удержал, гадая, что будет с его дочкой…

Но больше вспоминал он архив, его тихие уголки, полки, бумаги, въевшийся запах плесени и гнили, что коснулась уже некоторых документов, чернил, которыми вел он реестры. Вспоминал шкафы, которые так хорошо знал и изучил.

В полубреду протягивал он руку сквозь темноту, и ему казалась, что кончики пальцев касаются холодной и безразличной ко всему, равнодушной бумаги. Бумага видел все и всё на свете стерпела.

«Будет ли у них свой архив?» - подумал вдруг Жозеф. – «О, сколько можно было бы заработать на бумагах о самых кровавых минутах славной бойни. Только – будет ли спрос на эти бумаги? Кто захочет видеть имена – собственные и близкие в этих документах?»

Темнота густела вокруг Жозефа, а он все смотрел в нее и видел свой любимый архив. Там все было просто и понятно. Там было два реестра и полки, чернильница и папки. А что было здесь? Черта смерти, за которой неясные тени? Присутствие Луала, который отвернулся от Маары, не желая иметь с ней ничего общего? Холодный пол камеры, где неясно сколько людей лежало и будет лежать? Ненужные аресты и отсутствующие допросы?

«Они знали мои преступления!» - подумал Жозеф с ужасом. – «Они позволяли мне их совершать, чтобы убить, когда им будет нужно!».

Он точно не мог сказать, кто входит в эти «они», но видел их созданиями темноты, сплетающим ее паучьи сети, утягивающие в омут, уводящие за черту, к теням, что оставила жизнь.

Жозеф не помнил ничего из своей жизни, кроме архивных будней и каменного пола. Он лежал, вглядываясь в потолок, давно уже треснутый и покрытый слоем плесени, когда за ним пришли. Его дернули вверх и повели точно так, как дергали и вели других.

А Жозеф всё силился спросить, когда ему отдадут дело Коллегии Сопровождения под номером 01-2389-ГР от третьего сезона? Ведь он давал аж неделю назад, на копирку, а ему все еще не вернули и в архивной полке зияет массивная дыра отсутствующего дела.

Жозефу суждено было прожить тихую жизнь и тихо умереть. В этот раз судьба полностью его послушала.

Затишье

Маара к зимнему сезону затихает: закрывает безумные свои ярмарки, выгоняет часть уличных музыкантов, шутов и поэтов прочь из своей столицы, на новый заработок, и готовится к снежному сну. Конечно, будят её зимние праздники, их зимою аж два: день явления Луала и день Шестого Ангела Его. В оба эти праздника жители Маары веселятся, угощают друг друга сладкими пирогами, слушают проповеди жрецов и стараются провести этот день на площадях и улицах, а не сидеть дома, да и погода, повинуясь празднику, потворствует этому.

В день же Шестого Ангела Его добавляется ещё одна традиция – жители Маары обмениваются друг с другом мелкими дарами: ленточками, кусочком пирога или банкой засоленных яблок Маары, которые, как известно, так кислят, что есть их в первозданном видеможно только в голодном отчаянии. Хозяйки, конечно, приноровились быстро – и сушат яблоки, и перемалывают их до кашицы, и солью засыпают – словом, исхитряются, как умеют исхитряться только хозяйки, лучше других знающих цену каждой монете.

Каждый зимний сезон затихает Маара, чтобы на пару деньков встряхнуться смехом, оторваться от будней – так было с года её основания, так будет до самого её падения, и ни один переворот не изменит этого.

О той ночи ещё не говорят, а если и решаются – то шёпотом. Потому что брат короля – принц Мирас, хоть и сплёл свой заговор против брата, руководствуясь благом народным, пока дальше эфемерности этого блага не зашёл. Конечно, братоубийство – грех, страшный грех, и отмывать его теперь уже королю Мирасу (да будут дни его долги) перед Луалом, но знает история Маары и преступления пострашнее, как, например, кровопролитную войну королевы Элеоноры со своей дочерью – Бруаной. Бруана взошла на престол с твёрдым намерением избавиться от опеки матери, а Элеонора, прознав об этом, начала переговоры со своим племянником, который не имел права на престол при жизни Бруаны...

Это было давно. А бойня, устроенная Мирасом против верных людей своего брата, отгремела совсем недавно. Официально была лишь одна ночь, но по факту – сторонников павшего короля, ровно как и соратников Мираса, которые видели весь его путь от ничтожества до короля, понемногу истребляли, арестовывали, карали – и Маара молчала, усиленно не замечая происходящего.

Этот переход к зимнему сезону на слух не отличался от других переходов, когда не звучали перевороты, пока не менялся король, и только тот, кто жил в Мааре с самого рождения, мог услышать по слишком уж ласковому тону соседей, или по излишнему заискиванию аристократов, что понемногу возвращались из своих имений припасть к рукам нового короля, что что-то всё-таки не так давно случилось.

Пожалуй, в последний раз Маара оживилась перед своим зимним сном на похоронах своего павшего короля. Новоставленный король Мирас (да будут дни его долги), объявил, что похоронит своего брата с почестями, ибо:

–Я покарал правление, а не убил человека, – таков был политический курс нового короля. И тут бы всем привычно промолчать, принять новую власть, или униженно и льстиво соглашаться, забыв про своё мнение, но нет, нашёлся один остряк…

Уличного поэта Грингуара знала вся Маара. Пожалуй, он был таким же королём, как и тот король, что восседал на троне, так как власть его над народом была оглушительной. Грингуар отзывался на все события, не умея молчать, и запамятовав, что история имеет два порока: изменчивость и очень хорошую память. В любой момент можно ожидать от неё перемен, и в любой момент можно ожидать, что история вытащит из своих глубин всё сказанное, сделанное и вскользь брошенное, и припомнит это всему роду неудачно высунувшемуся.

Грингуар был безумцем. А ещё гордецом. Он полагал, что народ, если что, вступится за него, и потому забыл древнюю шутку Маары, гласившую, что в дни великих потрясений умный льстит, чтобы поправить своё положение, самый умный осторожно подбирает слова, а мудрый молчит.

Грингуар забыл всё это или же слишком поверил в себя? Маара не знала, знала лишь, что тут же, при похоронах короля, а значит при похоронах старого мира, Грингуар позволил себе сказать:

–Да, только жаль, что правление и человек сошлись в одном человеческом смертном существе!

Кто-то неосторожно не сдержал улыбки, кто-то испуганно заозирался, кто-то же остался каменным. Сам король Мирас, да будут дни его долги, сделал вид, что не услышал и позволил жрецам провести церемонию прощания.

А ночью Грингуара взяли и доставили в Трибунал, пришедший на смену Секции Закона, в свою очередь состоявшую из трёх Коллегий: бюрократизированная насквозь – Судейства; страшная и неотступная – Дознания; малочисленная и презираемая – Палачей. Но переворот смял три Коллегии, сведя до одного быстро реагирующего органа – Трибунала. Если раньше от ареста до разрешения о дознавательстве и пыток могло пройти до двух месяцев, то теперь арест, дознание, пытки, вынесение приговора и, если приговор был смертным или подразумевал иное физическое наказание – всё укладывалось в сутки-двое.

В Трибунале знали толк в работе. Уже через час Грингуар признался, что замышлял заговор против короля Мираса, а через два умолял его покарать жестоким образом. Просьбу поэта удовлетворили к рассвету: так шутка сгубила Грингуара быстрее, чем любимое им вино.

Маара тогда оживилась в последний раз перед зимним сном, забурлила, поражённая такой дерзостью, но…

Напрасно король Мирас, да будут дни его долги, опасался бунта: толпа побурлила, вспомнила об истории, и о том, что пока рано делать выводы о правлении Мираса, и успокоилась, как успокаивалась всегда перед приходом тяжёлого зимнего сна, погрузилась в свои обязательства, вспомнила о работе, которой было больше, чем всегда из-за нехватки рук, и затихла.

***

Берит из рода Стигов на самом деле не мог сказать ничего про свой род, кроме того, что род его был крестьянским от самого своего появления в Мааре, и на самом деле едва ли имел право называть себя «родом Стигов». Дело в том, что Стиг – это деревня на северном отшибе Маары, и все бедные семьи, не имеющие капитала, чтобы заявить о том, что имеют род, называли себя по своей деревне. Так было и с Беритом.

Он это знал и всегда злился на своё жалкое происхождение. Его удел был ясен – с ранних лет трудиться в своей деревне, потом наспех жениться для укрепления домашнего хозяйства, помогать отцу с матерью, постепенно их заменяя, да приучить к такому же своих младших братьев и сестёр, а заодно и своих будущих детей – так было и так должно было быть. Старшие братья Берита приняли эту участь, но с Беритом с рождения было что-то не то.

Он не желал мириться. Частенько бывал бит за то, что, замечтавшись, уставившись в одну точку, забывал сделать порученное дело: переплести корзины, накормить птиц, или перебрать овощи. Били его не от души, а для порядка, так как и отец, и мать, и старшие братья Берита считали, что негоже вместо труда проводить часы в грёзах – есть дело, нужно заработать на кусок хлеба в этот день и на завтрашний крошки припрятать, какие тут грёзы?

Но Берит всё равно, получив затрещину отяжелевшей от труда рукой, всё равно оставался собою и также мечтал.

–Дурак, – догадался отец, а мать промолчала: её сердце тревожно билось, она была неграмотной женщиной, едва-едва могла написать своё имя по памяти закорючек, но почуяла, что сын её не дурак, а просто другой.

И насколько он «другой» она не знала и предположить боялась. А Берит, взрослея, отличался замкнутостью, никогда не заводил друзей, и если выдавалась минута, даже в цену наказания, он бродил, о чём-то сосредоточенно думая, около дома. Отец уже не называл его дураком. Не сумев исцелить сына от грёз, он хмурился, встретив Берита случайно, а в иное время делал вид, что сына у него нет.

Где и как свела судьба Берита – простого крестьянина с молодым виконтом Саллесом – вопрос без ответа, так как виконт не счёл нужным этого рассказать до своей гибели, а Берит многословностью не отличился, но жители Стига предполагали, что у виконта, пока он объезжал свои земли, что-то случилось с лошадью – не то подкова отбилась, не то погнулась… Берит же, блуждая в очередной раз, бросился виконту на помощь.

Так это было или нет – неизвестно. Был ли виконт с сопровождением или доверял своему северу? Был ли Берит охвачен порывом помощи ближнему или просто оказался рядом? И в лошади ли было дело – знает лишь Луал.

Но тем же вечером Берит объявил своей семье, заговаривая сам, что делал редко:

–Я уезжаю на службу к виконту Саллесу.

Это заявление произвело фурор. Отец нахмурился по привычке, братья и сёстры позамирали, мать всплеснула руками. Никто из них даже близко не был знаком с прислугой Саллеса, чего уж говорить про то, чтобы попасть к нему на службу?

–Врёшь? – спросил отец с безнадёжностью.

Берит помотал головой:

–Виконт Саллес берёт меня на службу.

–Слава Луалу…– выдохнула мать, ещё не веря в счастье.

И снова, что взыграло в виконте? Милосердие? Или то северное, более простое отношение господ к тем, кто ниже их по происхождению? Или то было тщеславным желанием поскорее отметиться добрым делом?..

Так или иначе, но Берит – нескладный мечтательный юноша попал в новую жизнь. Он действительно сделался прислугой, и пусть обязанности его были простыми: приносить почту виконту, сопровождать его в конных прогулках, Берит был счастлив, потому что впервые он был с собеседником.

Да, виконт Саллес отличался некоторыми взглядами, которые расстроили бы его отца, потому он научился с ранних лет молчать, теперь же мог беседовать с Беритом, вернее, высказывать свои накопившиеся монологи, без всякой опаски, что на него донесут. Берит больше слушал, заражался идеями виконта, находя удивительный отклик в себе в каждом слове своего господина, изредка позволяя себе редкие замечания.

–Я завидую тебе, – говорил виконт Саллес во время прогулки по саду со своим слугой, – да, завидую. Ты беден. И твоя семья бедная. И твои дети будут бедными. Даже если ты поправишь своё богатство и скопишь капиталы, вы всё равно останетесь ни с чем, но при этом в счастье.

–В счастье, господин? – Берит жадно внимал. Он хотел поверить в то, что нищета, сопровождавшая его жизнь, его дом и его род, счастье. И если бы сейчас Саллес привёл аргументы, он поверил бы в них безоглядно, потому что человека умнее и мудрее для Берита не было. Впрочем, он вообще плохо и мало знал людей, стоит ли удивляться, что Берит растворился в мыслях виконта Саллеса, заменив его мыслями свои?

–Да! Вы не значите. Вам не надо выбирать кому кланяться, не надо выбирать идти ли на войну, повышать ли налоги, не надо жениться на той, на которую укажут. Вам не надо бояться ядов и наёмных убийц, вам не надо постоянно угождать чинам, отправляясь с ними за карточный стол и на балы…

–А ещё, господин, нам не надо носить таких тесных воротников, – Берит улыбнулся, может быть, впервые в жизни.

–Что? верно! – виконт расхохотался, – ни тесных воротников, ни узких брюк, ни каблуков… говорят, в столице носят парики, мода пошла на них. должно быть, им, бедным, жарко!

–Тогда я рад, что я нищ, – ответил Берит искренне.

Виконт Саллес взглянул на него с усмешкой:

–Ты рад, может быть так, верно. Но разве ты счастлив? Величайшее счастье не в том, чтоб не познать греха, роскоши, порока и искушения, а в том, чтобы отказаться от греха, роскоши, порока и искушения, и ощутить себя свободным!

Это Бериту уже было сложно.

–Да! Величайшее счастье – свобода. Если ты имел шанс коснуться греховности, но ушёл от неё, выбрал чистоту души и нищенство – ты счастлив.

Берит запоминал.

В другой раз виконт расходился другим монологом:

–Нет большего блага, чем отдать всё, что у тебя есть, за идею.

–За какую, господин?

–За искреннюю! За свободу, за народ, за власть короля и свет Луала и Девяти Рыцарей Его. Гибель становится праведной, если происходит за идею, и душа остаётся вечной, остаётся свободной. Но во что же так верить, во что же так обратиться, как не в преданность народу и трону?

Берит горячо соглашался. Наверное, он был из тех людей, которые могут прожить в покое и меланхоличном равнодушии всю жизнь, пока не встретят что-то или кого-то, кто пробудит в их душах океан. Берит больше не был прежним. Он не грезил, не мечтал, не зажимался и не замыкался – виконт Саллес, сам того не зная, обнажил в душе Берита океан, и тот теперь буйствовал, и тело его жаждало движение, а разум мыслей.

Теперь, бывало так, что и Берит говорил:

–Всё, что делает Луал для Маары, и всё, что делает король – правильно и абсолютно. Они оба – власть небесная и власть земная служат народу и должны следовать наперекор народному сопротивлению, чтобы привести народ к благу.

Берит замирал, ожидая похвалы Саллеса и тот отзывался:

–Прекрасно! Прекрасные слова! Точные!

Но в душе Саллеса не было такого океана. В нём была лишь жажда сопротивления отцу, тихий бунт против всех грядущих обязательств и желание потрепать ему нервы. Он перенимал слова и мысли мыслителей, которых находил в тайных и запрещённых памфлетах Маары, и думал, что идеологически готов к чему-то большему, но заблуждался. Его отец был точно таким, и отец его отца… и каждый смирялся с течением лет, и становился медлительнее и льстивее перед высшими чинами и родами. Может быть, такая участь ждала бы и виконта, может быть, не ждала бы, и он оказался действительно смутьяном, но грянул переворот. Кровавая бойня одной ночи обострила всё, что только можно было обострить.

***

Надо сказать, что Маара, кроме столицы имела ещё четыре удела: северный, восточный, южный и западный. И каждый из них был разным и взращивал разные характеры, объединённые чем-то неуловимым.

И когда в столице на престол взошёл Мирас, да будут дни его долги, убив брата и устроив бойню его ближайшему окружению, уделы отреагировали по-разному. Южный – как самый мятежный и вечно буйный, радостный к любому волнению, почти сразу принял новую власть, и аристократы южного удела первыми начали возвращаться в столицу, откуда бежали в первые дни волнения. Восток пока отмалчивался, не говоря ни хвалы, ни хулы новому королю, потому что не знал – удержится ли столица в новой власти, или будет внутренняя война? Запад тоже молчал – ждал, когда к столице присоединится ещё кто-то вслед за югом, чтобы понять, что Мирас восторжествовал, или пока восток и север объединятся против столицы, чтобы присоединиться к ним и сломать Мираса. А север же заявил, что не признаёт нового короля, что грех братоубийства выше всякой власти, и что клятву северные дома приносили мёртвому королю, он и остаётся им владыкой.

Это позже, конечно, вслед за югом присоединится к столице восток. И запад сдастся – он всегда был торговым и ему нужно было устанавливать новые дружеские связи, и он покорится столице, и уже позже на севере пройдёт армия столицы, сминая тех, кто не склонился перед новым королём, да будут дни его долги, и будут карать невинных людей наравне с солдатами, чтоб неповадно было, но это потом.

А в первые дни, когда замерли все, ожидая развязки, север заявил, что не признаёт Мираса своим королём и хранит верность корою мертвому.

–Мы будем сражаться! – вещал виконт Саллес, в глазах его горело безумие, он был молод и хотел взращивать себе славу.

–И я пойду, – вдруг решил Берит, слушая, как океан внутри его души, отзывается довольным рокотом.

–Это война для тех, кто умеет держать меч, – виконт усмехнулся, – ты оставайся. Мне ни к чему опора в твоём лице.

В ту пору виконт дорвался до чтения памфлета, суть которого сводилась к тому, что всякий человек должен прожить одиноко, ни на кого душою не опираясь, полагаться только на себя и тогда, только тогда добьётся он успеха. Виконт прочёл сие и тотчас проникся, как проникался легко к любой идее, которая точно бы не понравилась его отцу.

Берит мог бы остаться, но океан в его душе роптал, требовал действовать, действовать и действовать. Руки тряслись от напряжения, ладони жгло – энергия молодости достигла пика и не знала, куда деться ей из слабого тела Берита из рода Стигов.

Прометавшись, Берит вспомнил, что давным-давно Саллес рассказывал ему о пользе радикальных мер:

–Если у человека начинает гнить нога, лекари отрубают её, потому что иначе гниль заберёт всё тело. Так и во всём. Если хочешь чего-то добиться, отрезай то, что отравляет, и тогда тело будет спасено. Именно так!

Берит вспомнил это и понял: ответ найден! – он поедет в столицу и убьёт короля Мираса, и тем самым спасёт Маару, народ и Луала от гнили, которую источает противный человек, братоубийца и клятвопреступник!

Это было помутнение рассудка, но Бериту оно понравилось. В одно мгновение он ощутил себя важным и значимым, и, не оставляя никакого шанса на колебание, он выдвинулся с первой же возможностью в столицу.

***

В столице, которая затихла, и ждала своего рока, его пыл должен был бы угаснуть. Он должен был встретить испуг и стремительное нежелание беседовать о происходящем и понять: союзников тут нет, может быть ещё нет, и будут чуть позже, когда правление Мираса обретёт чёткие черты, но сейчас точно нет.

Но Берит добирался тяжело и мрачно. Сквозь ветра, грубые слухи, запахи крови и смерти только одно удерживало его на пути: жажда свершения настоящего деяния.

Бериту уже виделось, как виконт Саллес признаёт свою неправоту и величие Берита, как рукоплещет ему толпа, освобождённая от захвата Мирасом, как Бериту предлагают роскошь и власть, а он гордо отказывает, выбирая величие свободного духа. Помутнение в нём нарастало и становилось одержимостью, а между тем, путь продолжался и в пути он заболел горячкой, которая очень странно отразилась на его организме – он не мог лежать, и хоть тело его горело, и перед глазами прыгали тени – решимость не покидала Берита даже с болезнью.

Более того, болезнь лишь убедила Берита в его правоте, ведь Саллес говорил ему про то, что на пути к настоящей цели всегда будут препятствия, которые неодолимы, или, вернее, кажутся такими…

И Берит добирался до столицы, укрепляясь верой в своё правосудие.

***

Исполнить вой замысел Берит решил на городской проповеди, которую, как все говорили, обещался посетить сам король Мирас, да будут дни его долги. Берит тщательно подготовился: он спрятал в рукаве нож, который рассчитывал пустить в дело в ту самую минуту, когда король проходил среди народа, приветствуя его. Он шёл с охраной, но был шанс…и Бериту казалось, что этот шанс будет только его, и обязательно будет удачным.

Он стоял в первых рядах, от напряжения вытянув шею, бледностью выдавая болезненность и даже не понял, что за сила вдруг его схватила за шиворот и тряхнула.

–Что вы себе…

–Ну-ка пойдём…– перебило настоящее чудовище, мощное, с тяжеленными кулаками, на три головы выше и в четыре раза толще Берита.

–Вы не понимаете! – яростно заверещал Берит и предпринял решительную попытку освободиться из хватки бывшего дознавателя, ныне покорного слуги Трибунала, который переодетый в городское платье стоял для безопасности в толпе, и который узрел напряжение и инстинктивно ощутил болезненность Берита.

Попытка вырваться оказалась роковой. Из рукава выскользнул, громко брякнув на очищенную от снега и льда мостовую, нож. Кто-то охнул, кто-то дёрнулся, а король Мирас, да будут дни его долги, едва кивну в сторону несостоявшегося убийцы, прошёл мимо, решительно не заметив произошедшего.

Это потом, кончив шествие, Мирас призовёт своих верных соратников и потребует полного отчёта по этому делу, но народ увидит одно: король не боится смерти, а значит – сам Луал хранит его.

Но всё это будет потом, а пока Берита, скрутив с лёгкостью, волокли к здание Трибунала, подпинывая его для успокоения своих душ.

***

–Зачем вы это сделали? – Берита допрашивали двое: мужчина и женщина. Женщина сидела за столом, и, хотя лица её Берит из-за заплывшего от удара глаза почти не видел, он всё-таки разобрал молодость черт и непомерную усталость.

Мужчина стоял у окна и в допросе почти не участвовал, позволяя женщине спрашивать самой.

–Он зло! – отозвался Берит, закашлялся, сплёвывая тоненькую струйку крови. Его ещё не пытали, нет, так, слегка побили за намерение и попытку сопротивления, но Берит досадовал на боль и чувствовал себя отвратительно, ему казалось, что вся несправедливость мира сошлась здесь, в нём, в ноющей челюсти, в заплывшем глазу… – Он должен умереть. Он должен…

–Ещё разок, – спокойно заметил мужчина и кто-то, стоявший за спиной Берита, подошёл к нему, грубо схватил за шею и приложил прямо к столешнице лицом. Хрустнула, ломаясь, переносица, боль заполнила весь мир Берита, он почувствовал, как рот наполняется кровью.

–Мне теперь всё переписывать! – расстроено обронила женщина, шелестя над уплывающей головой Берита бумагами, – ну сколько ж можно-то?

–Он без сознания? – спросил мужчина тихо, игнорируя расстройство женщины.

–Нет, – отозвалась она, – просто в шоке. Вряд ли допрос продолжится. Ему нужно с четверть часа, чтобы в себя прийти.

–Это слишком много, – мужчина не одобрил. – Ну-ка, ведром его.

–Подальше от моих документов! – встревожилась женщина, и Берит снова безвольно повис в чьих-то руках, его швырнули на пол, огорошили ведром ледяной воды, он взвыл, закашлялся, зарыдал.

–Кто за вами стоял? Кто был в сговоре? – спросила женщина.

Берит не понимал её слов. Боль, кровь, вода, несправедливость – всё смешалось в нём, он забормотал что-то о роскоши, от которой должен отказаться, о свободном духе…

–Арахна, я тебя умоляю! – мужчина где-то над головой Берита рассмеялся, – никто за этим чучелом не стоял. Так неорганизованно, так глупо. Он просто безумец. Повесить его и дело с концом. Завтра, на рассвете, с его же северянами.

–Как знаешь, – легко согласилась означенная Арахна и Берита, видимо по её знаку, рванули вверх и вышвырнули куда-то в темноту, где он благополучно потерял сознание.

***

Спит Маара. Тяжёлым снегом укрыта как одеялом. К чему ей пробуждаться? Бегают дети, довольные светлым зимним днём, чинно прохаживаются взрослые, тянет сладким запахом мёда и теста – сейчас пойдёт угощение.

И не тревожит праздник даже мрачная виселица, которую ещё не убрали от рассветной казни с площади, и болтающиеся на ней тела, промерзшие настолько, что даже чернота пошла по их коже. Лица страшные, мерзкие, глаза стеклянные…

–«Предатели трона и народа», – читает вихрастый мальчишка, не утерпев в любопытстве. Он ещё ребёнок. Для него смерть – это просто состояние, он не знает, что это навсегда, не знает душой.

–Орас! – окрикивает мать, подбегает к мальчишке, закрывает ему глаза, – я тебе говорила, чтоб ты не на шаг. Говорила?

Она даёт ему лёгкий подзатыльник. Орасу не больно, но он хнычет.

–Не дури, Ребекка, – утешает другая женщина, – пусть знает, что бывает с предателями трона и народа и остерегается всякого зла для Маары. Мирас, да будут дни его долги, справедилив.

Ребекка хочет возразить что-то, но осекается, машет рукой. Женщина же протягивает ей и Орасу по куску сладкого горячего пирога – положено, праздник явления Луала сегодня!

И наплевать толпе, не заметит она с мудростью ни виселицы, ни повешенных рядком северян, среди которых и граф Саллес, и его сын – виконт, и Берит, и ещё двое гордецов северного дом, отказавшихся служить Мааре. К полудню этих тел не будет на площади, их вывезут к общей яме, в ней же и схоронят, наспех присыпят снегом и ветвями, чтобы назавтра дополнить яму телами.

И не встревожится Маара от гибели Саллесов и какого-то Берита, как не встревожится от гибели многих, как не встревожилась и раньше, потому что укутал её зимний сон, и снег навалился одеялом, и засыпает Маара, затихает…

Твёрдая рука

Арахна спустилась позже всех, она всегда отличалась любовью ко сну до последней возможной минутки, так что ничего удивительного в этом не было. Лепен порою этому даже завидовал – ему бы такое не позволяли, но, откровенно говоря,Арахне вообще много чего позволяли.

Всё дело было в том, что их Коллегия – самая маленькая из трёх, входящих в Секцию Закона, была больше семьёй, чем просто работой. Всего четыре человека: глава Коллегии – Регар, человек требовательный, но справедливый, Арахна – его приёмная дочь, приведённая им же в Коллегию на воспитание и перенятие ремесла, и Лепен со Сколером – поступившие в Коллегию по своему выбору, но прочно утвердившиеся в ней. Вот и вся Коллегия!

Впрочем, когда в Коллегии Палачей этих самых палачей было много? Маара не знала таких времён, ей хватало трёх, ну пяти в самый худший год, но исполнительных и твёрдых в руках. И в этой маленькой, презираемой из страха другими Коллегиями семье, Регар был вроде всеобщего отца, Арахна была его любимой дочерью, а Сколер и Лепен вроде её двоюродных братьев, ну, прибились ребята, хорошие, смешливые, молодые. Пусть будут, Регару не жаль.

Не секрет, что Регар, не имеющий никогда семьи, отдавший всю жизнь работе, благоволил к рано осиротевшей Арахне. Он знал её родителей и не пожелал отдавать девочку в Коллегию Сопровождения, где из сироток делали судомоек, кухарок, гладильщиц и портних. Вместо этого Регар привёл её под тень Коллегии Палачей и понемногу обучал своему делу, рассчитывая передать ей управление в дальнейшем. Конечно, нехорошо разводить такого рода передачу должностей, но на Коллегию Палачей плевать всем – она нужна, но её содержимого боятся, на людей, что служат в ней, смотрят с подозрением. И даже дознаватели, входящие также в Секцию Закона, презирают палачей. Из страха за себя – у каждого дознавателя копятся свои грехи.

Поэтому появление Арахны позже всех не было непредсказуемым. Она отчаянно зевала и едва ли потрудилась расчесаться после пробуждения.

–Завтрак проспишь, – улыбнулся Лепен. – Всё остыло.

Арахна заинтересовалась и приблизилась к столу. Ребята оставили её тарелку с кашей и бутерброды с грибным паштетом под полотенцами, надеясь, что она успеет перекусить тёплой едой, но даже полотенца не помогли.

–Какая гадость…– поморщилась Арахна, ткнув ложку в застывшую куском сероватую кашу. – Фе!

–Вставать надо раньше! – Регар вошёл в Коллегию и успел услышать, но больше догадаться о происходящем.

Он сам вставал раньше всех, и сейчас, судя по его полному служебному облачению, успел уже пробежаться по делам.

Арахна скривилась. Она и ранние подъёмы не сочетались в одну вселенную. Лепен не удержался и хмыкнул – уж больно забавно Арахна выглядела, а Регар, уловив его смешок, смерил соратника по Коллегии уничижительным взглядом.

Арахна была ребёнком, когда Лепен и Сколер поступили в Коллегию. Они сами немногим старше её, но эта разница не ощущалась ими, зато Регар её ощущал. Он видел с мучительным страданием отца, что Лепен смотрит на Арахну не как на друга или как сестру, видел его ревность к Сколеру и понимал, что рано или поздно и Арахне придётся увидеть Лепена в новом свете и тогда либо она разочаруется в нём, либо перестанет быть ребёнком и ступит на дорогу, что разделит её мир от мира Регара. Нет, Регар знал, что такой день наступит, но он не хотел, чтобы это было так скоро. Да и в Лепене Регар сомневался. Хороший палач, ответственный, с твёрдой рукой и трезвым умом, но что-то в нём было зловещее и нехорошее…

А может быть, Регар просто не хотел отдавать ему Арахну и цеплялся ко всему, находя пороки там, где их нет.

–Надеюсь, – Регар привычно овладел собою и обвёл троицу строгим взглядом, – вы готовы к работе?

–Всегда! – Сколер даже руку к сердцу приложил. Паясничал.

Арахна снова хихикнула. Лепену это не понравилось, но он сдержался и криво улыбнулся.

–Я серьёзно! – Регар привычно напустился на них. – Вы понимаете, что от твёрдости и готовности вашего духа и ваших рук зависит смерть? Мы не убийцы, мы каратели. Слуги закона! Мы выполняем порученное нам дело, священно дело…

–Передай мне булочку, – попросил Сколер, Лепен покорился. Арахна молча жевала. Они втроём привыкли к речам Регара, к его возвышенному идеализированному сознанию и откровенно скучали.

–Вы молоды, – с горечью промолвил Регар, – вы не знаете жизни…

–Зато прекрасно знаем о смерти! – заметил Сколер, поднимаясь из-за стола. – Регар, ну свет мне в свидетели! У меня не дрожат руки, я умею вязать узлы, умею втачивать крюки в верёвку, чтобы в случае затянувшегося страдания металл вошёл в горло. Я умею хитрить, чтобы смерть была легче и быстрее. Я умею ломать кости, чтобы они срастались, я умею рубить голову с одного удара… как умеет он или она. Так зачем нам это?

–Ну правда, – поддержала Арахна, – Регар, я вообще в Коллегиис детства. Я была и чистильщицей, и убирала эшафот, и помогала на нём, всё моё обучение длилось годы! И только в шестнадцать я впервые работала с плотью! Я знаю что делаю и для чего. Я знаю, что нас ненавидят все…

–Хотя, это нелогично, – влез Лепен. – Дознаватели пытают вопреки разрешениям, обходятся без бюрократической волокитой, не призывают нас, а сами… судьи выносят приговор о смерти, но ненавидят именно нас!

–Это страх, – Регар сел в кресло. За стол он не прошёл, не в его привычке было возвращаться к нему после принятия пищи. – Страх перед нами. И стыд за свою трусость. У судей и дознавателей бывают ошибки, но дознаватели работают с фактами, судьи с бумагами, а мы одни работаем напрямую со смертью.

–Ага, если бы! – Арахна фыркнула. – Наверное, по этой причине я каждый сезон собираю и пишу отчёты о том, кого казнили и как.

Это было правдой. Коллегия Палачей не захлёбывалась в бумагах, как дознаватели, но вести дела, оформлять на каждого свою карточку, а потом анализировать по сезонам и за год было затруднительно. Последние дни перед концом сезона Регар, а в последнее время и Арахна просто бесились на пару, считая количество деяний, приговоров, потом разбивая их по половой принадлежности, по виду преступлений, по возрасту и после этого только подавали отчёты на заседание Секции.

–Разговоры! – предостерёг Регар.

–Давайте к делу? – предложил Лепен. – Сколько у нас сегодня?

–Три висельника, – Регар перешёл к делу и принялся разворачивать список, – все трое состояли в воровской шайке, грабили деревни.

–Пусть деревня ими и занимается! – Арахна надула губы, – нет, всё в столицу прут!

–Там нет палачей, – напомнил Регар. – Так вот, три висельника, двое на клеймо. Одна из них женщина, учтите! Затем надо будет организовать всё для завтрашней казни, ну, знаете, телегу, костры…

Троица кивнула.Все эти ежедневные хлопоты они хорошо знали.

–Я возьму висельников! – быстро сказала Арахна, опережая. С висельниками работать было проще, во-первых, не надо было орудовать металлом, во-вторых, без крови. Всех дел-то правильно связать узел, закрепить веревку на перекладине, закрепить крюк в узле, чтоб в случае, если шея не сломается сразу, удушение не затянулось и смерть наступила быстро. всякий палач знает, что удушение может идти до семи минут, семь минут агонии, против полминуты металлического крюка, пропарывающего горло в случае неудачи – выбор очевиден! Перестраховка проще.

Убить может каждый, а казнить только профессионал. Регар воспитал троих – в этом он был уверен.

–Отдай мне хоть одного! – попросил Лепен.

–Нет, лучше мне! Я обещаю клеймить тех двух. – Сколер, как человек более умный, принялся за торг.

–Отставить! – Регар побагровел от ярости. – Вы – палачи! Палачи, а не цирк уродцев! Ваше дело исполнить приговор, а не разводить вокруг казни фарс! Ну?

Троица очнулась и торопливо, пряча друг от друга глаза, поспешила прочь из Коллегии. Арахна торопливо взяла список обречённых и вывалилась последней за порог Коллегии. Дверь закрылась, но Регар ясно слышал смех своих подопечных – им всё шутка! Молодость, одно слово!

Регар прикрыл глаза – он молил Луала и всех Девяти Рыцарей Его, чтобы твёрдость руки не оставила его ещё лет двадцать, пока Арахна не повзрослеет. Твёрдость руки – залог качественной казни, никому не нужен палач с дрожащей и неуверенной рукой, поэтому среди палачей нет пьяниц и трусов. И Регар молился о своём здоровье, чтобы ещё поддержать свою Коллегию, своих птенцов…

***

–Бык! – Арахна выбрала сразу сторону разыгрываемой монетки.

–Король! – Сколеру не оставалось варианта, но он уверенно сделал вид, что так и задумывал. Лепен, как человек незаинтересованный, бросил монетку. Весело блеснув золотым ребром, она перекувырнулась и упала, демонстрируя результат.

–Выкуси! – посоветовала Арахна и показала Сколеру язык. – Я же сказала, что висельники мои!

–Мы тогда возьмём по клейму, – Лепен выступил примиряющей стороной. – Но я женщину не хочу брать.

–Бык! – тут же громыхнул Сколер. Он тоже не горел желанием брать женщину ну клеймо. Это сложно даже во имя закона. Душе принять сложно. – Арахне повезло и мне повезёт!

Монета снова весело блеснула ребром.

–Выкуси, – посоветовал Сколер. – Женщина твоя!

–Ладно, пойдёмте, а то опоздаем, – Арахна пихнула обоих друзей под рёбра. – Скоро телега подъедет к эшафоту, люди уже собираются. Слышите?

–Без нас не начнут, – мрачно отозвался Лепен, недовольный от проигрыша.

–День-то какой хороший…– Сколер глубоко вдохнул воздух. – Чувствуете? Яблонями пахнет, скоро зацветут!

Яблони Маары давали кислые, маленькие яблоки. Есть их невозможно, но крестьяне и нищие научились давно и перемалывать их, и сушить, и варить из них компоты, словом, потреблять всяческим видом, кроме естественного. Кислота была необыкновенной.

–Да, скорее бы! – Арахна с жадностью оглянулась на яблони. – У них такие цветочки! Регар, когда я была маленькой, всегда приносил букетик яблоневых цветов. А в этом году я хочу вплести их в волосы, думаю, я смогу – подглядела у Коллегии Продовольствия за их девушками, они сначала плетут две тоненьких косички по бокам, а потом стягивают их лентой, и перекидывают на манер ободка… затем тонкими лентами переплетают и на ленты уже цепляют цветы. Красиво будет!

Ни Лепен, ни Сколер представить не могли. Но согласились оба. На всякий случай.

–А ещё, – продолжала Арахна, – я тут накопила немного…ну, сами знаете, жалование особенно не потратишь, некогда! Вот, накопила, думаю, подняться до Торговой Площади и посмотреть, что там за платье.

–тебе пойдёт, – осторожно заметил Сколер и Лепен одарил его ревнивым взглядом, но чтобы не заметила Арахна, предложил сам:

–После работы можем зайти.

–О! – Арахна обрадовалась. – Это хорошо. А вы пойдете?

–Торговая Площадь без жужжания о законе над ухом? – Сколер сделал вид, что думает, – я всеми руками!

–Заодно зайдём в трактир, – решила Арахна. – Я что-то уже голодная. За следующие часы вообще проголодаюсь!

–Если трактир, то только «Последний Приют»! – в этом Сколер был категоричен. – У них всегда есть рыба на вертеле! М!

–Я ненавижу рыбу! – плаксиво напомнила Арахна.

–Мясо у них тоже есть. А ещё медовуха с корицей! – Сколер вовсю предвкушал пиршество для желудка.

–Алкоголик! – с неприязнью заметил Лепен, – у палача должны быть твёрдые руки!

–А я её не пью, – Сколер даже глазом не моргнул. – Я её нюхаю!

Арахна расхохоталась, но тут же осеклась – на неё устремились некоторые взгляды. За разговором они подошли уже к эшафоту, и теперь поднимались по служебной лестнице наверх. На казнь поглазеть собралось, как обычно бывает, когда казнят неизвестных, от силы четыре десятка человек. Все они держались торжественно, и Арахна, облачённая в форму своей Коллегии со смехом и улыбкой была неуместна.

–У-у, – Лепен склонился к самому уху Арахны, – как они тебя ненавидят!

–А я что виновата? – обозлилась она мгновенно. – Это им казнь, а меня бесит опять таблицы заполнять!

Лепен не ответил, но Арахне и не нужно было. Ждали телегу с обвиняемыми, а пока требовалось проверить всё на эшафоте. Несколько солдат традиционно охраняли его, но от тёплой погоды, утреннего солнца и рутины, их тоже разморило. Арахна не стала переговариваться с ними, решив, что можно иногда и наплевать на порядок обеспечения безопасности. Вместо этого она принялась проверять установленную виселицу.

В Мааре виселицы бывали трёх типов. Одна по форме угла, но её в последние лет двадцать не использовали, потому что там требовалось фиксировать равновесие столбов, когда на одном качается тело. Это было не всем под силу. В последний раз тело перевесило опорный столб виселицы, и виселица обрушилась на преступника. Формально казнь была завершена, но разбирать груду дерева для сожжения тела было противно. С тех пор уголок не использовался. Был ещё тип ворот и тип креста, только без верхушки. Арахна предпочитала «ворота». Там было два опорных столба, поддерживающих перекладину. На такой перекладине можно было без труда повесить трёх человек одновременно.

Арахна быстро связала верёвки должным образом, проверила крепкость узлов и аккуратно вставила мелкие крючки во все три – та самая перестраховка.

Сколер и Лепен готовились к клеймлению. Сложили небольшой костерок, готовый к розжигу, подвесили над ним котелок, куда надлежало бросить использованные штыри. Поднесли и два бальзама для обработки клейма и снятия боли.

–И без того жара, – отдуваясь, проворчал Сколер, – ещё костёр разводить!

–Молчи лучше! – огрызнулся Лепен. – Работа есть работа.

–Не злись на меня, – Сколер перешёл на шёпот, чтобы слышал только Лепен. – Она меня не интересует.

–Кто? – слишком быстро возразил Лепен, что сдало его.

–Арахна…– ответил Сколер, и Арахна услышала своё имя, обернулась:

–Чего?

Сколер и Лепен переглянулись. Требовалось срочно что-то придумать, но день не был определён для ссор, и Лепен заметил:

–Телега с преступниками!

Толпа взревела в едином порыве, солдаты встряхнулись, вспомнив, что на службе, Арахна распрямила плечи, забыв про то, что её где-то там позвали.

–Преступники! Преступники!

–Смерть! Смерть врагам!

Толпа громыхала, она торопилась заклевать несчастных, показать себе над ними превосходство, дождаться их казни, а затем в порыве жизни, который ощущается острее при чьей-то смерти, пойти и ликовать, разбрестись по трактирам, по площадям, шутить и распевать песни…

Телега подъехала к эшафоту. Пятёрка осуждённых – растрёпанных и измотанных, выглядела жалко на фоне разноцветной толпы и выхолощенных палачей. Арахна скучным и бесцветным голосом зачитала имена и преступления своих висельников, объяснила толпе, что преступления совершены с целью наживы и для вреда Мааре, королю Маары и народу Маары. Перечислив преступления, сообщила, что Секцией Закона преступники осуждены на казнь через повешение и казнь будет произведена ею – служительницей Коллегии Палачей немедленно.

Толпа ждала. Толпа жадно вглядывалась в первого несчастного. Поднимавшегося на эшафот, спотыкающегося и жалкого.

Арахна знала хорошо таких несчастных грабителей, которые уходили от нищей жизни на дороги и тракты, грабили деревни, желая перехватить кусок или монету, не думая о том, что будет с теми, кто потерял эту самую монету или тот самый спасительный кусок. Жалости в ней не было. Ж алость – дурное качество для палача. Палач не выносит приговора, он его просто исполняет.

Вслед за первым последовал второй, помоложе, держался он более решительно, но это было напускное – Арахна видела и это опытным взглядом. Трусы часто начинают хорохориться перед неизбежным, но едва верёвка касается их шей, или металл начинает скрежетать, как храбрость сдувает ветром. Так было и в этот раз. Едва накинули верёвку, как преступник страшно закричал и принялся звать толпу в спасители.

Толпа отвечала ему бранью, и солдатам пришлось стать грознее, чтобы сдержать толпу. Но толпа не была настроена в этот день рвать самостоятельно, она ждала, когда это сделает профессионал. Арахна сначала предложила преступнику замолчать, но не смог услышать, истерика накрыла его и Арахна сунула ему в рот кляп, а затем ловко связала руки. Теперь преступник только бешено вращал глазами и мычал, но толку от этого мычания не было.

Закончив со вторым, Арахна повернулась к третьему и знаком позвала его. Тот не пошевелился, лишь угрюмо смотрел на неё.

–Обвиняемый, подниметесь к месту казни! – велела Арахна. Обвиняемый рассмеялся вдруг хриплым смехом и ответил:

–А я не могу!

Арахна подошла ближе и увидела кровавые тряпки на ногах третьего своего висельника. Она вздохнула. Кровавые тряпки – это пытка.

Пытки разрешены при предоставлении фактов, но производить их должна Коллегия Палачей. Для получения разрешения Коллегия Дознания должна предоставить факты предполагаемой вины в Коллегию Судейства, которая либо разрешала пытки и передавала соответствующие указания Коллегии Палачей, либо возвращала документ обратно. Длиться это могло от двух дней до двух месяцев, Судейство никогда не отличалось расторопностью. Многие дознаватели по этой причине пытали сами, без разрешения и дозволения. Но умные дознаватели лишали еды или сна своих заключённых, или наносили такие пытки, которые можно было скрыть. Здесь же действовал кто-то очень и очень тупой.

Арахна сделала себе в уме пометку – выяснить, кто вёл дело. Формально, выявленный след пытки, это остановка казни, вызов на место представителей Дознания и Судейства и долгое нудное разбирательство…

В конце концов, преступника осудили, а разбирательство только продлит муки уже обречённого, но, что было важнее для Арахны, отсрочит путь в трактир «Последний Приют». Именно по этой причине она сделала знак солдатам и двое из них легко внесли обречённого на эшафот и держали его, пока Арахна накладывала петлю.

Солдатам было не по себе от такого соседства со смертью в мирное время, но они сносили это – с палачами лучше не ссориться.

В три минуты Арахна уложила повтор приговора, посоветовала молить Луала и Девять Рыцарей Его о небесном прощении и дёрнула нужный рычаг. Толпа ахнула. Через ещё пару минут, все тела затихли в своей недолгой агонии.

Арахна отошла в сторону, предоставляя место для работы Сколера.

–Заметил, что с ногами было у того? – спросила Арахна тихо, пока Сколер разводил костёр и готовился клеймить преступника.

–Пытки, – мрачно ответил Лепен. – Гады! Сами нас презирают, а сами?

–Гады, – согласилась Арахна.

Между тем преступник Сколера заверещал, потерял сознание. Его оттащили под хлесткие замечания толпы прочь, и Лепен вышел на рабочее место. Сколер подошёл к Арахне.

–Разгребаем! – заметил он.

–Видел? – Арахна кивнула головой в сторону перекладины, где болтались тела.

–Видел. Надо бы рапорт написать.

–Рапорт не рапорт, – Арахна соображала, – а вот узнать бы кто дело вёл надо. Потом. При надобности, подловим.

Лепен управился даже быстрее Сколера и спустился по лестнице вниз. Дело палачей на сегодня было кончено – телами займутся солдаты, а клеймлённых приведут в чувство позже.

–Неплохо прошло, – подвёл итог Сколер, – правда, с тем, с третьим нехорошо получилось.

–Его осудили, – возразила Арахна, – осудили по закону.

–А если он сам себя оговорил? – не унимался Сколер. – если его запугали?

–А если завтра солнце не встанет? – обозлился Лепен. – Слушай, ну всё уже. Неважно! У нас есть дознаватели, пусть и дознают.

–Согласна, – кивнула Арахна, – меня вообще сейчас больше занимает голод. Я так хочу есть! Мне кажется, я съела бы целый луковый пирог!

–О да…я бы не отказался от кусочка! – Сколер мгновенно забыл про висельника. – Всё, никаких отговорок! Мы все идем в «Последний приют!» кстати, я всё забываю спросить – у Регара скоро день рождения, вы уже придумали, что будете дарить?

–Можем целый день слушать его речи, – предложил Лепен и сам рассмеялся, – я не придумал.

–Я тоже, – призналась Арахна. – Решено! Еда, медовуха с корицей, обсуждение подарка, потом по лавкам.

–У палача должна быть твёрдая рука, – передразнил Сколер и Арахна отомстила:

–А мы не будем пить. Мы понюхаем.

И все трое рассмеялись.

Беспечная

Регар хмурился, но пока молчал: как бы хорошо не относился он к Арахне, считая её своей приёмной дочерью, он всё-таки не мог не заметить того, что она необязательна и недисциплинированна. Это вызывало в нём раздражение, в конце концов, именно её Регар планировал продвигать в преемницы, рекомендовать её на свой пост Главы Коллегии Палачей.

Управление Маары осуществлялось несколькими Секциями, Коллегия Палачей принадлежала, как и две другие: Дознание и Судейство к Секции Закона, и хранило покой и законность мирного населения. Казалось бы– всего три Коллегии, каждая служит закону, так что же? Объединитесь, творите закон и порядок вместе, но нет…

Коллегия Дознания внушает страх и плодит шпионов, нередко обходя уложенные порядки и бюрократию в угоду собственному продвижению; Коллегия Судейства не может даже бумажку со стола передвинуть без сбора комиссии и затягивает процессы, вызывая всеобщее раздражение; Палачи …

Что с них взять? Проводники смерти, орудие, тьфу! Презирать их надо. Бояться…

А между тем, Коллегия Палачей, как самая малочисленная, обычно славилась самым тёплым отношением в работе, и сейчас Коллегия, состоящая из четырёх человек: Регара, его приёмной дочери Арахны и двух молодцев – Сколера и Лепена, в самом деле, напоминала больше семью.

Впрочем, ни Сколер, ни Лепен не обманывались – знали, что любимицей здесь была и останется Арахна, и не следует ждать чуда. Регар относился с теплом к ним всем, но именно в утренние совещания становилось отчётливо ясно: Арахна занимает в его сердце куда больше места. Даже сейчас, когда Арахна опаздывала, как делала это едва ли не каждый раз, Регар просто хмурился. Опоздай же Сколер или Лепен – их ждала бы выволочка и лекция о дисциплине и порядке в деле закона.

Но Арахна появилась – сонная, смурная, и Регар, хмурившийся ещё пару минут назад, не сказал ей и слова. Лишь когда она спустилась, и коротко кивнула, заметил:

–Ты опоздала.

–Извините…– Арахна пожала плечами, – не могла выбраться из кровати.

Регар покачал головой и на этом вопрос был закрыт. Несправедливо, конечно – и Сколер, и Лепен понимали, но не вмешивались – Арахна была на особом положении, а ещё она была им другом, пусть Лепен и молил Луала и Девять Рыцарей Его, чтобы их дружба перешла в нечто большее, одновременно тая своё сердце ото всех.

–Как вы знаете, – Регар оглядел троих палачей, – мы сейчас в ответственном положении. В королевстве непростые времена…

–Какая неожиданность! – фыркнул Сколер, не удержавшись. Арахна хихикнула, хотя мало поняла из этой фразы – судьба пока берегла её от новостей и разбирательств в политической жизни Маары. Если же говорить ещё честнее – судьба, в лице Регара, берегла её вообще от жизни. Арахна была на содержании казны, работала, отдыхала и не знала, как живут другие. Ей казалось, что всё хорошо и стабильно, только цифры казнённых и подверженных пытке почему-то росли. Но Арахна была беспечна и не обращала на это внимания, просто переписывала цифры, разносила их по графам, отслеживающим способы казни и преступления.

Разум её дремал. Регар, взяв её в Коллегию, спасая от сиротской неприглядной судьбы нищающей Маары, сделал невозможное: он сумел внушить Арахне, что палач – это всего лишь работа, тяжёлая и ответственная, но работа. Разум Арахны выстроил какую-то стену, и теперь, даже когда она пытала людей, выбивая правду для показаний Дознания, она не чувствовала в полной мере, что имеет дело с живой плотью и таким же человеком, как она сама – Регар вытравил из неё всякое сострадание, заставил её верить в то, что преступник – не человек, и жалеть его не надо.

Она и не жалела. Легко переносила свою работу, ставшую для неё страшной рутиной.

–Поговорить и пошутить ты сможешь на уборке костров, – Регар не оставил колкость Сколера без внимания. – Это твоё задание на сегодня.

Сколер застонал, но бесполезно – решение Регара – закон, и это значит, что идти сейчас Сколеру до вчерашних кострищ, аж за город, за составлением подробной описи о вчерашней казни.

Арахна перестала улыбаться, посерьёзнела – вдруг Регар и её отправит? Приятного мало – после одной такой поездки приходится по два часа отстирывать и себя, и одежду – всё пропитывает особый смрад.

–Дальше, – Регар впился взглядом в двух незанятых палачей, – у Дознания есть пленник. Он обвинён в попытке отравить одну особу, приближённую к Королю.

–Да будут дни его долги! – не сговариваясь, громыхнула троица палачей. Регар кивнул:

–Да будут дни его долги. Пленник не признаётся. Проявляет неожиданную стойкость и твердит о невиновности. Сдаётся мне, Дознание пытало само…

Регар замолчал. Все знали, что Дознание, чтобы не ввязываться в бюрократическую волокиту, иногда не прибегало в пытках к Палачам, справлялось само, не подавало заявку в Судейство, которое могло затянуть процесс одобрения или неодобрения заявки аж до схождения Луала на Маару.

–Вот скоты! – не выдержала Арахна, – что ж они в обход закона-то…

–Ара, – мягко позвал Регар, – это наши соратники.

–Не знаю ни одного порядочного дознавателя! – Арахна упрямилась. – Все они...жалкие трусливые псы! Дикари!

–Они не справились, – Регар решил не обращать внимания на её гнев. – Пленник отмалчивается. Они передают нам. Когда надо, заметьте, дознаватели умеют убеждать Судейство. Один из вас…

Регар задумался. Сколер занят, остаются Лепен и Арахна. Кого послать? С одной стороны, тот, кто справится, попадёт на слух, и это способствует карьере. И тогда выгодно послать Арахну. Но с другой стороны – как послать Арахну, если дознаватели, не имеющие знаний о милосердии, не сломали и не выбили показания? А вдруг провал?

Арахна и Лепен молчали. Они ждали решения Регара. Арахна, честно говоря, хотела бы остаться в Коллегии, тогда её ждала бы рутинная бумажная работа. Бумажная работа убивала её жизнерадостность, но на улице дул ветер и было мерзко, так что – она бы осталась в тепле.

Регар же, глянув на неё испытующе, думал о своём. Он думал о её будущем, думал о том, что Арахна должна справиться и о том, что бумажная работа ей губительна…

–Арахна, ты займешься пленником. Леп, ты на отчётах.

Лепен обрадовался, а вот Арахна нет. Регар же продолжал:

–Арахна, пленник – помощник пекаря. Ему двадцать девять лет, он в помощниках кухни с семи. Был на очистке овощей, затем на мойке посуды, теперь помощник пекаря.

Он давал профессиональную подсказку. Арахна поняла – Регар её хорошо выучил, и она кивнула:

–Да…я поняла.

Но Регар хотел убедиться, волновался за её успех:

–На какие части тела следует обратить внимание?

–Руки, спина и ноги, – ответила она, не задумываясь. – В работе он больше двадцати лет, много ручного труда и труда в движении. Уязвимые области – руки, ноги, позвоночник. Можно попробовать тиски для начала. Не поможет – сапог. И далее, по нарастающей.

Регар остался доволен.

***

Дознаватель, приведший пленника, Арахне не понравился. Во-первых, он был молод, даже моложе её. Во-вторых, на лице его было откровенное презрение. Дознаватель считал себя лучше Арахны и даже не пытался это скрыть.

Арахна даже не стала запоминать его имя – к чему? Пленник интересовал её больше. она попросила вводную, дознаватель, скривившись, протянул ей папку, держал её за самый край, чтобы случайно Арахна не коснулась его руки.

Арахна бегло ознакомилась с вводной. Всё, как говорил Регар. Разнорабочий кухни, в текущий момент помощник пекаря, подозревается в попытке отравлений знатной особы…дальше шли титулы этой особы и Арахна их пролистала без внимания. информация о пленнике была краткая – возраст, семейное положение, симпатии к королевской семье, указывалось, что он верно посещает службы в честь Луала, держит пост, нигде не замечен, обвинений за ним прежде не числилось…

Протоколы допросов Арахну интересовали больше. Пленник утверждал раз за разом, что все обвинения ложны.

–Пытать, не умея этого делать – значит – проявлять собственную жестокость,– Арахна не удержалась от ехидства.

–Мы его не пытали! – оскорбился дознаватель, – мы же не вы.

–Видимо, он по всей камере падал? – хмыкнула Арахна, нарочно разглядывая пленника.

Его лицо было опухшим, глаз заплыл, стоять он уже не мог, сполз по стене, не обращая внимания на впивающиеся в ноги и руки железные скобы оков.

Дознаватель не захотел отвечать, но Арахне и не нужно было. она обратилась к пленнику:

–Меня зовут Арахна. Я из Коллегии Палачей и я задам несколько вопросов. Рекомендую отвечать честно, иначе то, что произошло с тобой прежде, будет тебе одеялом Луала!

Пленник облизнул пересохшие, запёкшиеся от крови губы, прошелестел:

–Я ничего не знаю.

–Ты пытался отравить человека и ничего не знаешь? – Арахна усмехнулась. – Попробуем ещё раз. Кто внушил тебе ненависть к этой даме?

–Я не имею к ней ненависти, – пленник попытался сфокусировать свой взгляд на ней. Не мог.

Арахна пожала плечами, потянулась к тискам…

Вот тут-то всякое пренебрежение на лице дознавателя смыло ко всем чертям. Его резко скрутило пополам, желудок предал, и Арахна закатила глаза, поражаясь тому, как жестокость граничит с трусостью.

Пленник кричал, но это тоже было обыденностью. А вот дознаватель с приступом тошноты…

–Выйдите вон! – рявкнула Арахна и дознаватель, ещё минуту назад считавший себя лучше, чем она, позорно пополз на воздух. Арахна обратилась к пленнику:

–Я убеждала тебя говорить. Ну?

Пленник замотал несчастной головой и прошептал:

–Я не травил…

–У тебя обнаружили ненавистнический памфлет в адрес этой дамы. Отрицаешь? – Арахна была равнодушна.

–Нет, – пленник замотал головой, – мне его дали в таверне. В «Доле». Понимаете? Вы должны мне поверить…должны.

Он заплакал. Надежды у него уже не было.

–Почему ж ты тогда его не выбросил? – хмыкнула Арахна. – Если тебе его дали?

–Забыл…сунул в карман. Я не хотел. Я не…

Он закашлялся, осёкся.

–Допустим, – согласилась Арахна и заглянула в папку с его данными и делом. – Здесь сказано, что придворная дама, госпожа К… видела, как ты сговаривался в тёмном коридоре со служанкой будущей жертвы.

–Я не о том! – пленник даже вскрикнул в страхе. – Я не о том! Это ничего…нет, не было, не было!

Пленник был близок к помешательству.

–О чём тогда? – спросила Арахна.

–О…– несмотря на боль, унижение и безысходность, пленник покраснел и замялся. Арахна потянулась за тисками, и он опомнился: – о свидании.

Рука Арахны застыла на полпути, она обернулась на пленника, а тот уже испуганно частил:

–Мы любили друг друга. Я и она. Она зашла на кухню. Она недолжна, но зашла, зашла… я пропал. Я был смешным, но она приняла мою любовь. Я не виноват, и она не виновата. Я…мы…

–Ты что, идиот? – поинтересовалась Арахна. – Хочешь сказать, что тебя обвинили без оснований?

Пленник замотал головой, потом закивал, потом остановился и беспомощно посмотрел на Арахну. Она растерялась. Он был несчастен и напуган, он продолжал твердить своё в течение следующих тридцати минут, когда Арахна на все лады спрашивала его о том или ином доказательстве.

Выходило по его рассказу, что он ни в чём не виноват и спутался со служанкой дамы. Их связь была тайной и со стороны пленника оправдывалась красивым словом: «любовь». Идея же о попытке отравления принадлежала другой придворной даме, что:

1. сначала увидела сговаривающегося пленника со служанкой пострадавшей;

2. затем узнала о том, что на ту снизошло недомогание странной формы…

Придворная дама сделала свои выводы и поспешила в дознание. Дознание произвело обыск и обнаружило поганый памфлет в комнате пекаря, в одной из его курток.

–Я невиновен…– твердил пленник.

Арахна оказалась в тяжёлом положении. Вернулся дознаватель, дрожащим голосом потребовал ответа. Арахна же не знала что сказать, вариантов было два: дознаватели идиоты или палачи не справились. Так или иначе, нужно было принять на себя ответственность, но либо как обвинителя, либо как несостоятельного палача.

–Ну?..– дознаватель старался не смотреть в сторону пленника.

–Я на минуту! – Арахна не стала принимать никакого решения и вылетела прочь, желая отыскать Регара и передать всякую ответственность ему.

–Где пожар? – спросил Регар, увидев её растрёпанный вид.– Или кто обидел?

–Я не знаю, как поступить! – Арахна была счастливой, на самом деле. У неё был человек, который мог принять на себя ответственность, когда она не могла. В результате жизнь Арахны ограничивалась несколькими минутами страха, которые потом заменялись привычной беспечность и рутиной.

Регар воззвал её к спокойствию, с тихой досадой подумав, что ей до взросления ещё лет десять, значит, и ему до ухода на покой столько же.

Кто мог знать, что покоя им осталось лишь на пару месяцев и Арахне придётся повзрослеть буквально за неделю и растерять всё, что было только в её жизни?..

***

Регара встретил уже другой дознаватель – такой же молодой, но уже поставивший себя тем ещё карьеристом.

–Персиваль, верно? – уточнил Регар, смутно припоминая, что именно этот дознаватель не так давно прославился на всю Секцию Закона после расстановки сети шпионов даже в храмы Луала.

–Верно, – Персиваль не походил на своего предшественника даже выражением лица. Никакого снобизма и снисхождения, никакого отвращения – лишь холодная, нисходящая жестокая вежливость.

–Я изучил материалы дела и выслушал выводы своей подопечной…

–Подопечной? – Персиваль также вежливо улыбался.

–Арахны, – Регар почему-то смутился, – и оглядел пленника. Вы можете утверждать, что он действительно преступник? И ей, и мне он напомнил лишь молодого идиота. Что хуже – влюблённого молодого идиота. Сами посудите – доказательства, представленные вами, при всём уважении…

–Не могу, – легко прервал Персиваль, всё также вежливо. – Мы тоже думаем, что он невиновен. Но это ему уже не поможет. Дело навело шума. Скандалов мы не хотим. Вы, думаю, тоже.

Регар молчал. Он знал – иногда на эшафот идут невинные, потому что есть преступления, которые сложно объяснить и доказательства, которые сложно опровергнуть, между тем, и то, и другое иногда является чистым совпадением.

Но закон не имеет права рисковать. Закон карает. Если показать народу, что закон колеблется – закон потеряет власть.

–Нам нужно, чтобы он признался, – Персиваль знал, что Регар его понимает. – Виновен или нет, но так нужно. Вы понимаете это не хуже, чем я. если есть хотя бы один шанс, что он виновен…

Персиваль развёл руками. Регар кивнул.

–Пусть ваша подопечная вернётся и доделает свою работу! – подвёл итог дознаватель, и Регар, не зная, что определяет не только свою судьбу, но и судьбу Арахны, выдал себя резким возражением:

–Нет!

Персиваль удивлённо поднял брови, Регар поспешил смягчить:

–Я сам.

***

Арахна ждала возвращения Регара с тревогой. Спросила с порога:

–Он виновен?

–Да, – солгал или не солгал Регар. Он сам понимал, что Дознание право, но почему-то лгать Арахне было очень стыдно. И всё же он солгал.

«Когда-нибудь она повзрослеет и сама всё поймёт» – подумал Регар и ему стало легче. Когда-нибудь – это всегда оправдание. «Когда-нибудь я расскажу», «когда-нибудь она поймёт», «когда-нибудь всё будет неважно» – вечные слуги трусости и слабости.

–Значит, я не справилась…– Арахна понурила голову. – Поверила! Понадеялась! Не смогла выбить правду!

–Всё не так…– Регар не договорил, спешно изменил фразу: – не так плохо. Это просто один урок. Понимаешь? никому не верь.

Арахна кивнула. Тоска и разочарование в самой себе были краткими. Беспечность молодости уже затопила сердце подвижностью, и Арахна прослушала про «не верь», не подозревая, как зря.

Регар коснулся еёлба губами, закрепляя успокоение и отправился за выбивкой нужных показаний из виновно-невиновного пленника. А Арахна…

Она позабыла. Она обещала самой себе, что будет следить за этим делом, узнает, чем кончилось, но день сменился ночью, затем ещё раз и ещё и она позабыла напрочь. Много рутинных хлопот и дел вытолкнули всякую мысль о помощнике пекаря, то ли обвинённом напрасно, то ли справедливо.

Пару раз шевельнулось что-то мутное, связанное с хлебом и с чем-то незавершённым в уме Арахны, но она не смогла сконцентрироваться и позабыла. Жизнь этого помощника пекаря оборвалась и легла лишь цифрой в отчёт. Это для него был рок, решение: жизнь или смерть, а для Коллегий? Так, пустяк. Дело, которое относится к разряду «одно из…» и тонет, не раскрытое или раскрытое не до конца, но нужное.

Так стоит ли удивляться беспечности Арахны, привыкшей к покою и незнанию? Откуда ей было знать, что судьба уже вцепилась в неё гадкими мерзкими щупальцами и готовится перемолоть её следом за всем, что было ей прежде знакомо?

А ведь конец всему прежнему миру был незаметен и начинался с законников, с Секций, о шпионов и с несчастных идиотов, которые не сумели выбраться из ловушек, которых стало слишком много.

Возвращение

Когда за спиною Тобиаса закрылись тяжёлые врата, он дрогнул всем своим существом, всем своим слабым телом. А ведь не был прежде робок! Но теперь от прежнего его мужества, конечно, мало что осталось.

Тобиас шёл, держа спину неестественно прямо. Он не мог расслабиться, шаги его были мелкими, прямыми, скованными. Ему казалось, что в каждую секунду раздастся окрик и его поволокут назад, к тем страшным воротам, и загонят снова за них, и запечатают…

Если бы он оглянулся, если бы нашёл в себе только такую силу, он бы понял, конечно, что голос его уже не мог настигнуть – врата чернели вдали, а здание, так редко выпускавшее своих пленников на свободу, возвышалось зубчатыми башенками.

Но Тобиас не оборачивался. Обернуться – значит снова встретить тот ужас, что он пережил. А он ещё не мог поверить, выйдя на солнечное утро, на скрипучий снег, что всё произошло именно с ним, и в то же время другая часть его знала – с ним! Всё было с ним.

Если бы кто-то остановил сейчас Тобиаса и спросил бы, где он жил и чем он занимался до того, как попал за те ворота, он бы задумался. Но спросил бы его кто-нибудь о том, сколько дознавателей каждое утро пересчитывали заключённых или сколько раз его допрашивали – он ответил бы не задумываясь. Жизнь Тобиаса как бы разделилась на две части: та, мирная, кажущаяся такой далёкой; и недавняя, страшная, состоящая всего-то из трёх месяцев содержания в Трибунале, затопившая всё.

***

А началось всё для Тобиаса с одного осеннего утра. Нет, вообще для Маары это началось с того, что столицу, а следом и всю страну затопило восстание. Хотя, восстанием это и нельзя было назвать. Это был переворот. Брат Короля Маары – принц Мирас, который давно уже плёл удивительнейшую сеть интриг вокруг трона, рассчитывая свергнуть брата, проявил себя. Его сторонники, среди которых были и солдаты, и дознаватели, и знатные семейства, и религиозные служители выступили единым существом и обрушились на сторонников поверженного короля. Били стёкла, жгли Коллегии, призванные управлять Маарой, напрочь разгромили Судейскую Коллегию, сожгли дотла Коллегию Палачей, обрушились на ни в чём невиноватую Сиротскую… словом, это была бойня. Кто-то уцелел, кто-то затаился, но цель была достигнута: принц Мирас стал королём Мирасом, и теперь ему произносилось «да будут дни Его долги», и славилось его имя в мольбах к Луалу и Девяти Рыцарям Его.

Много было шума и бардака. Много было крови, разбоя и грабежей. Сводили личные счёты (кто в суматохе будет разбираться?). но быстро начал зарождаться новый порядок. Король Мирас (да будут дни его долги!), помня о том, как сам собрал сторонников, не желал, чтобы убитый им брат стал знаменем и опорой для новой власти. Он имел железную волю, и прежде, чем начать расправляться со своими же сторонниками, что были свидетелями его ничтожества, что могли затребовать себе, по праву победителей, большие выгоды и блага, начал наводить порядок в основной массе народа.

Но тогда для Тобиаса ничего не случилось. Он был крестьянином, хоть и зажиточным, по меркам Маары, а всё-таки далёким от политики. Для него смена одного короля другим ничего не означила – Тобиас не видел прежнего короля, и просто принял перемену как факт. Он спокойно возносил мольбы о благе правителя Луалу, не размышляя о правильности или неправильности поступков.

Тобиас вообще жил по принципу: «живи умом земли», и не лез ни в разговоры о политике, ни в споры о философии и Луале. Его заботил урожай, его жена – надёжная и крепкая Марта, да их общие дети – Ниса и Мортон.

Тобиас жил землёй. Он заботился об урожае, сеял и собирал, хорошо рыбачил, охотился, и не задумывался о большем. И когда копилось только недовольство в крестьянстве, которое и открыло все пути Мирасу, собранное по зёрнышку, усиленное им и его сторонниками многократно, Тобиас оставался верен себе: он избегал разговоров, и на прямой вопрос о его отношении к власти, отвечал:

–Про трон не знаю, знаю, что хлеб в этом году будет добрый.

Причём это не было лукавством. Он действительно верил в то, что происходит в столице его не касается. Не его ума дело, не ему об этом деле и думать!

И когда Марта шёпотом стала ему рассказывать о том, какая страшная ночь бойни случилась в столице, Тобиас оборвал её:

–Не рассуждай! Не твоё это дело. Наше дело землю уважать и за нею ухаживать.

Тобиас искренне верил в то, что если держаться вдали от страшного и непонятного, можно прожить в покое. Но не такой это был век, не тот это был год для покоя.

Тобиас ходил с обозом хлебов и овощей до города, продавал то, что нельзя было съесть самому и заготовить впрок, закупался тем, чего не было и возвращался. И хоть старался Тобиас не заметить перемен, а всё-таки не мог удержаться, не слепой же он был, не глухой! Тут и там попадались теперь патрули, тут и там переговаривались, где-то замывали кровь (как он узнал позже в тюрьме Трибунала – в первый месяц правления Мираса, да будут дни Его долги, каждую ночь кого-то резали), где-то вставляли стёкла, и достраивали стену к башне Дознания (будущее здание Трибунала, что объединил в себе дознание, суд и палачей).

И главное – резкая, неожиданная пугливость народа. В тот день он ничего не заработал, ничего не продал, пошёл со своим обозом обратно в деревню, впервые смутно думая о том, чего раньше избегал.

Но встретил напуганную Марту, и вернулся в прежнее состояние: нечего болтать! Жить надо, землёй жить. А не городом!

А вот потом, недели через две, прибыли люди из свиты самого короля (да будут дни его долги!), зачитали указ: всё непроданное, все собранное (за исключением самых малых норм для проживания), надлежит передавать короне незамедлительно.

Марта всплеснула руками:

–А нам как жить?

Тобиас остановил её слёзы:

–Проживём.

Сопротивляться бесполезно – это было очевидно. Люди короля с оружием, они – крестьяне. Но в ответ на слёзы других, обещание:

–Трон вас не забудет!

«И то благо!» – решил Тобиас, – «бывали времена голодные».

Так что переворота он почти не заметил. Жизнь стала тяжелее, но она была всё же, эта жизнь. Голоднее, холоднее, но с надеждой. Семейство Тобиаса переносило легче лишения. Во-первых, были у них запасы, во-вторых, не тратили они время на разговоры о том, что происходит. Марта ещё жадно ловила слухи, но носила все мысли в себе, не позволяла разойтись в печаль и речи.

А потом в одно обычное осеннее утро случилось.

Когда Тобиас вышел с утра переплести корзины на дворе, подошёл к нему сосед – Ранко. Ранко из числа зажиточных был, но потерял всё быстро, ещё и разговаривать о происходящем полюбил. Позже, конечно, Тобиасу сказали, мол, наверное, Ранко себе зарабатывал доверие у Трибунала, хотел власти и земель побольше, есть такие люди – пользуются суматошием

Но тогда Тобиас не знал, что так вообще бывает на свете и тепло поздоровался с Ранко.

–Корзины совсем худые стали, – покачал головою Ранко, – как всё вокруг.

–Корзины переплету, – ответил Тобиас, – крыша пока достойная над головой, кусок хлеба ещё найдётся. Лес кормит.

–Ну да, лес не отнимут, – Ранко погрустнел.

–Не отнимут, – согласился Тобиас.

–А всё же… тяжко нам, – Ранко хотел получить хоть что-то достойное.

–Тяжко, – не спорил Тобиас.

Так и поговорили. Ни о чём. Но у Тобиаса была хорошая земля, оставался у него ещё двор, огородик личный был разбит, и поторопился тогда Ранко письмо в Трибунал составить. Расписал о том, что жалуется Тобиас на власть, что тяжко жить стало, хочет возвращения прежних времён…

Пришли дознаватели за Тобиасом уже к вечеру. Выхватили они его из постели сонного, семью перепугали, а Тобиас и сообразить не мог, что происходит: ведь всегда держался он далеко от столицы!

***

«Домой, надо идти домой!» – понял Тобиас, когда спина устала его от прямоты. Странное дело – шёл он, шёл, не зная, куда идёт, и главное было ему – идти. а куда и не думал. Лишь сейчас, выйдя на городскую площадь, бешено глядя на переменившиеся лавки, на заново закипевшую жизнь, осознал вдруг, что в лохмотьях своих походит на нищего, и надо ему спешить домой!

***

А тогда?

Набили его в тесный коридор – Трибунал ещё достраивался, вместе с другими арестованными. Дознаватели велели:

–Соблюдать порядок!

Не получалось сесть, и уж тем более лечь – много людей! Не продохнуть. И воздуха мало, и окно единственное забито доской.

Так продержали до следующего утра. Не давали воды и хлеба, не давали разговаривать.

Молча терпел всё Тобиас, от шёпота воздерживался, от переглядки с товарищами по несчастью, от просьб воды и хлеба. Не верил Тобиас что уж его-то, молчаливого и терпеливого, можно осудить!

К утру начали вызывать по одному. По именам понял Тобиас, что все его товарищи – это крестьяне, мелкие ремесленники. Но не натолкнуло это его на мысли, ведь они-то могли быть виновны всерьёз, а он? О себе Тобиас точно знал: за ним ничего нет!

Вызвали, наконец, и его.

Коридор, длинный и холодный, дверь, стук дознавателя, его слова:

–Арахна, к вам следующий.

Усталый женский голос:

–Входите.

Ввели Тобиаса, усадили перед столом и впервые увидел он саму Арахну. Она была молодой, очень молодой, лет на пять старше его дочери Нисы. Но если глаза Нисы лучились искренним любопытством к миру, то глаза этой Арахны светились поганым равнодушием.

«Что жизнь сделала с этим ребёнком?» – подумалось Тобиасу, и он испугался этой мысли. Нет-нет, он благонадёжен, и он совершенно не думает о власти.

–Имя, род, место рождения, деятельность, – равнодушно, даже не глядя на него, потребовала Арахна.

Тобиас увидел, что она приготовилась записывать – перед нею уже лежал серый листок, и куча таких же листков, но исписанных, лежала возле неё.

Сколько уже побывало здесь?

Тобиас назвался.

–Ваш политический статус? – она по-прежнему не смотрела на него, записывала. Через строки познавала человека, которого забудет.

Тобиас заморгал. Он не знал такого. Имя знал. Род знал. Чем занимается – тоже. Но политический статус?..

–Как относитесь к королю, да будут дни его долги? – Арахна оторвала взгляд от листка.

Тобиас не знал. Король был. Просто был и всё. Тобиас никогда его не видел, упоминал в молитвах, говорил про долгие его дни, но никогда не думал о нём.

Но Арахна ждала ответа, и Тобиас честно рассказал всё это.

–А к прежнему королю? – уточнила Арахна с тем же поганым равнодушием.

–Ну…он был, – Тобиас почувствовал себя идиотом, судя по взгляду Арахны –она была согласна с ним.

–Вы что, не интересуетесь, чем живёт столица? – спросила она с отвращением.

–Нет, – честно ответил Тобиас, – я крестьянин.

Арахна отшвырнула перо, фыркнула:

–Прекрасно! Вы живёте в стране, совершенно не знаете, что происходит, и не поддерживаете новую власть? А вы знаете, что на вас есть донос? Говорят, что вы поддерживаете старую власть и клянете новую.

–Я как-то…не думал.Я же не думал! Я ничего... – Тобиас растерялся и поторопился оправдаться: – У меня огородик в этом году разошёлся сорняками. И на картофеле жучок… и пшеница к югам потемнела. А ведь хлеб добрый получается только из золотистой, чистой пшеницы.

Тобиас хотел рассказать ей ещё и о том, что хочет купить поросёнка, но она вызвала дознавателя и повелела его увести вон.

Так потянулись дни для Тобиаса. Его перевели в камеру, набитую также плотно. Там он понемногу начал разговаривать с товарищами по несчастью. Сначала, конечно, хотел узнать, не сплоховал ли он, про огородик начав рассказ? Его подняли насмех, но увидев, что говорит он серьёзно и чуть не плачет, сжалились:

–Блаженный ты какой-то… кругом кровища, а ты!

–Так не моя кровища-то! – оправдывался Тобиас. – У меня лук уже три стрелы дал! А он жгучий. Возьмёшь краюшку пшеничного доброго хлеба, посыплешь солью, и зелёную стрелочку…

Тобиас скучал по дому. По семье тосковал, по огородику, по земле. Его товарищей по несчастью таскали на допросы, иной раз возвращали и избитыми, чем очень пугали Тобиаса (но он утешал себя тем, что они могут быть виновны), иной раз и вовсе не возвращали.

Марта не приходила. Дети тоже. Впрочем, сюда никто не приходил. Отсюда уходили на допросы или отбывали на эшафот, или в тюрьму, что означало почти всегда тот же эшафот, только через тяжёлый труд где-нибудь на рудниках.

Но Тобиаса не вызывали. Иногда он, не понимая, почему с ним так обходятся, просился:

–Отпустите меня! Я ни в чём не виноват!

Но от него отмахивались. Набирался Тобиас нового ума, обсуждал как сюда попал с товарищами по несчастью. Да только иной раз старое побеждало новое, что учило его не доверять никому, и просился Тобиас:

–Отпустите…

Один из дознавателей не выдержал и саданул его по пальцам деревянной палкой с гвоздями:

–Тишина!

«Как же так…ни за что!» – не понимал Тобиас и слёзы его текли не от боли, а от несправедливости, которую постиг он умом, но не постиг сердцем.

А однажды его вызвали к Арахне, и она с тем же поганым равнодушием сказала:

–С вас сняты все обвинения.

Тобиас обмер. Сняты? Сняты! Так просто?

Она поняла, что реакции не последовало, и сказала:

–Мы обязаны проверять всех неблагонадёжных. Вам надо будет отметиться через три месяца о вашем местонахождении. Можете идти.

Вот и всё. Четыре месяца заточения. Два визита к Арахне. Тоска, непонимание, досада, перебитые пальцы, равнодушие, страшные разговоры товарищей по несчастью, от которых некуда деться, голодное существование, и… «можете идти»?

–Ступайте, – повторила Арахна. – вы нам не нужны.

И он пошёл. Он и сам за эти четыре месяца, проведённые в разлуке с домом, семьёй и землёй, за четыре месяца страшных разговоров и мыслей, сам был себе не нужен.

***

–Ниса замуж вышла, – сказала Марта….постаревшая Марта, и какая-то чужая. Не от старости, нет, а от того, что пережила многое и не то, что пережил он.

Он и сам за месяцы раздумий и голода постарел. С ума себя свёл метаниями и терзаниями, и вот, добрался до дома, как оборванец, в лохмотьях, исхудалый, похожий на старика.

–Как тебя забрали совсем худо стало, – Марта не смотрела на него, таила взгляд. От злости (забрали!), досады (оставил!), страха (не он какой-то…не родной), обиды (а я такая?) – Ниса пошла за первого кто предложил. Хлеба в городе не стало, снег перебил все дороги.

Марте хотелось рассказать о том, какие слёзы она выплакала по нему, по своей семье, по разломанному миру своему, может и ограниченному, а всё-таки родному. Но как передать ей в словах все бессонные ночи? Как передать потухший взгляд Нисы и её обречённое: «замуж я выхожу, мама». Не по любви ушла Ниса, да тщетно таилась, что по ней, чтобы мать не тревожить. А Марта сделала вид, что поверила. И всего этого не рассказать.

–А Мортон? –спросил Тобиас.

Он хотел бы рассказать Марте о том, как любит её. Но она чужая какая-то, далёкая. Её черты кажутся ему изменившимися. Он и дома-то уже не помнил, а помнил набитую камеру и свой уголок в ней. и хотелось бы рассказать о том, как думал о ней, об огородике (загублен уже под снегом), как скучал по детям, как держался мыслями о них, как получил по пальцам палкой. И не была его участь худшей. Не казнили его, не засекли до смерти, не сослали на рудники, и даже не пытали!

Видимо, та равнодушная сочла его идиотом. Тем и спасся. И муки были его только внутренние и голодные, не было у него переломанных костей, вырванных ногтей, ночей в крысиной камере, вырывания глаз…

–Умер, – прохрипела Марта и зашлась слезами.

Она хотела прокричать своему мужу о том, что это его вина, что её семья так развалилась! Что потеряла она сына, что не нашлось у них средства от горячки и средств на целителя. И остались они вдвоём с дочерью, и выскочила Ниса замуж, чтобы с матерью не пропасть, и помогала сейчас, хоть и сама жила плохо, и скрывала, появляясь перед измученной старой матерью, синяки под одеждами и взгляда на неё не поднимала.

–Умер? – бессмысленно переспросил Тобиас, пытаясь постичь смысл этого слова. И эту новую несправедливость.

И он, и сын его, и дочь, и Марта – все они не были замешаны в делах трона! Они не лезли в политику, не говорили о том, что происходит в столицу, жили землёй и в итоге…

Четыре месяца сломали семью. Не стало их молодости и крепости. Не стало крепкого дома – прохудилась крыша, шатались от ветров стены. Марта истончилась душой, лицо её шло белыми пятнами, иссохлось тело. Он – поседел, постарел, ныли перебитые пальцы, и почему-то ныло под сердцем, там зарождалась болезнь. Его сын умер, сошёл в землю в его отсутствие, на глазах у несчастных, загнанных жизнью матери и сестры. А его дочь…

Тобиас – человек смирения, человек земли, почувствовал едкую, страшную горечь. Ему захотелось встать, размять затёкшие ноги, простуженные в тюрьме, и идти. идти куда-то, что-то делать. Куда и что он не знал, но это что-то должно было привести его кзданию Трибунала, к трону, он должен был кричать, и его должны были услышать.

–Эй вы! Вы отняли мою семью! Вы её отняли, слышите? – он хотел бушевать и громить.

Всегда мирный человек готов был к войне. Он готов был говорить о том, что игнорировал и действовать там, где никогда действовать не хотел.

И Тобиас даже сорвался с места, и выскочил в скрипучие двери на улицу, окрылённый безумной идеей: заставить их себя слышать! ведь они сломали его мир. Они нанесли ему неизмеримый болью урон. Они разрушили всё. А почему?

Он был безобиден. Да, был, но не будет больше!

Но Марта бросилась следом. Она оставалась на воле и знала, какой вес имеет железная воля короля Мираса (да будут дни его долги), и она знала, что не вернуть того, что было, а важнее – не навлечь на себя гнев новый, страшный. Слышала Марта уже о казнях, слышала об истреблении прежних соратников короны, слышала о пытках…

Время поменялось. Марта поменялась с ним, и она, не помня себя, бросилась следом за мужем в чём была, кинулась, преграждая путь, взмолилась, не криком, а шёпотом, чем сразу его парализовала:

–Не губи нас, не губи…

Тобиас ещё мгновение или два пытался её подвинуть, но она стояла насмерть, а он был ослаблен. Что могли они даже в лучшие дни противопоставить железной руке короля Мираса? Да будут дни его долги. и что могли уже тем более сейчас?

Он остановился. Она с облегчением упала на снег, понимая что победила. Он рухнул рядом, понимая, как слаб и как беспомощен по сравнению с нею, пережившей ужасы здесь, на свободе, но в ещё более страшном заточении неизвестности и безысходности.

–Не ходи, не ходи…– шептала Марта в исступлении. Слабая, она дрожала от холода и страха за то, что могло произойти, если не удержала бы она Тобиаса.

–Куда ж я пойду…– отвечал Тобиас, поднимаясь сам и поднимая её, тут же вцепившуюся ему в перебитую руку до новой боли. Но он не отрывал её руки от своей, и терпел, – куда же я пойду? Я вернулся. Вернулся домой, Марта.

И лишь один вопрос не мог оставить Тобиаса: куда девать прозрение?

Может быть, неразрешение этого вопроса однажды и натолкнет его на дерзость: не выдавать врага короля – памфлетиста, некоего Эмиса, который посмел усомниться во всей власти, и подлежал не просто тюрьме, но казни, и приютить беглеца на ночь?

–Я всё равно пострадал как и ты, – скажет тогда Тобиас молчащей Марте. – И дети наши. Так сколько же можно глухоты?

Марта не возразит и торопливо соберет Эмису на стол поесть из собственных их долей на завтра, и соберет ему узелок из жалких остатков…

Но всё похоронит Маара в своей памяти.

Совет

Где-то надо мной ещё есть жизнь. Конечно, Маара даже не заметит моего исчезновения. Кто я такой, чтобы она отреагировала на это? Маара кипит жизнью, но при этом остаётся слепой. Пока ты гремишь, пока ты что-то значишь, пока пугаешь тебя и помнят. А дальше…

Любой уличный памфлетист расскажет об этом прекрасно: пропусти одно утро, не обличи хоть какое-нибудь событие, поддайся слабости или дурноте, хоть раз испугайся и всё, пропала твоя уличная слава! Можешь даже не возвращаться – уже не признают и не примут. Но самая страшная и беспощадная правда состоит в том, что Маара легко забывает не только уличных поэтов, а вообще всех. При самом большом везении можно стать легендой, обрасти тысячью лживых подробностей и самого себя не узнать, но это удаётся немногим, только, пожалуй, тем, кто готов замараться в крови и замарать Маару.

А добродетель почему-то тает и забывается. Почему-то она всегда незаметнее, и я в детстве, изучая книги и легенды своей земли, очень хотел доказать, что отметиться можно не только кровью и победами да поражениями. Можно прославиться и благом, милосердием, и верой, и…

Я не знаю. Я не успел. Наивность очень больно разрывается, знаете ли. Даже сердце разбивается не с такой болью, даже мечты плавят душу и разум не так издевательски, как внезапно лопнувшая наивность. А самое главное – исцеления от этой раны нет. Разлюбив, можно полюбить; разуверившись в мечте – взрастить новую; но куда деться от своего разочарования? Как снова очароваться этим миром и, ступив на дорогу бесчестия и беззакония, вернуться к свету? Как отойти от цинизма и избавиться от жалости к себе? Как возродиться?

Я не знаю. Я не смог. Да я вообще мало что могу – только ждать, ждать собственного конца, ну, ещё, пожалуй, слушать тот кусочек жизни, что надо мной.

Эти темницы Коллегии Дознания строили с точным знанием дела, потолки низкие, давящие, это сделано для того, чтобы преступник, ожидая допросов или казни, страдал от тесноты и духоты. Но мне повезло – да, в галерее этих темниц, я, что называется, везуч! У меня есть в потолке крошечное окошечко – зарешеченное, но от него есть ветерок. А ещё запахи и шум.

Я чувствую запах свежеиспеченного хлеба – его привозят в Коллегию Дознания к обеду. Чувствую, как пахнут рыба и мясо, грибы и запечённые овощи – дознавателей содержат на славу, наверное, самая богатая из неторговых Коллегий Маары.

А ещё я их слышу. Они ходят… много ходят. У них тяжёлые сапоги, каблуки которых подбиты железными гвоздями. Они переговариваются, смеются, ругаются, шуршат бумагами и плащами, а я их слушаю, о чём они даже не подозревают. Я различаю некоторых по голосам и иногда даже могу улыбаться (несильно, чтоб не заметила стража) их мимолётным шуткам. Но они не знают об этом. Потому что я, как и вся галерея темниц, как и подземные этажи заключенных – для них рутина. Это для нас дознаватели составляют последних, кого мы, похоже, в большинстве своём видим. А для них мы дела, номера, обречённые. Живые мертвецы, которых можно не стесняться.

Мне разрешено лежать на соломенном тюфяке весь день. Это тоже везение, но здесь уже везение иного рода. Мне повезло наткнуться на милосердного дознавателя, который узнав о том, что у меня ещё с давних лет рана в бедре, позволил мне лежать сколько угодно. Заняться в камере всё равно нечем, не в галерею же смотреть сквозь решётку?! Вот и лежу, прикрыв глаза, на тюфяке, и слушаю с жадностью жизнь где-то над собой.

Иногда я думаю. А нельзя не думать, когда совершенно нечего делать! И это тоже прекрасно знают дознаватели. Именно по этой причине, арестовывая, они, в первую ночь, как правило, не допрашивают, а оставляют в непроницаемой каменной камере «на подумать». Потом человек становится сговорчивее.

Меня уже не допрашивают. Меня уже судили. Я жду приговора, и это значит, что думать о страхах пыток и допросов мне уже нет смысла. Я думаю о себе – о своём военном прошлом, о том, как мечтал пробиться в Совет Короля, как не боялся вести армию к бунтующему югу, как отбивал от захватчиков западные земли, как верил в святость целей…

Я думаю о жене – как она сейчас? Верит ли в мою невиновность по принципу мягкого женского сердца? Плачет? Пожалуй что да, плачет. Она никогда не была сильной – это мне в ней нравилось. Робкая, нежная, трепетная… я всегда хотел её оберегать, а по итогу – сам же её подвёл. Оправится ли она? Справится ли с болью? Проклянёт ли меня? Дай, Луал, ей сил меня проклясть – в ненависти можно жить, в скорби же жить нельзя.

Я думаю о дочери – Мари! Моя бедная Мари! Такая же робкая и трепетная как моя бедная жена… я собирался к весне заняться её браком, уже начинал подбирать (правда, только в уме, страшило меня расставание!) ей партию. Не успел. Теперь мои девочки останутся одни. Кто захочет взять мою дочь в жёны? Она – дочь предателя и изменника, и никакая красота её этого не отменит.

Своя же репутация всегда дороже, всегда ценнее.

Я стараюсь не думать. Мне больно. Больно от собственной наивности. Больно от своей глупости, от своей слабости, от своей веры в хорошее. Я был слеп как Маара. Я был глух как она. Я сам виноват в том, что верил в людей, что не заметил разворачивающегося под моим носом заговора, а заметив…

С Алвизом я провёл три осады бок о бок, дважды участвовал в походах. Он подставлялся в боях, спасая меня, были дни, когда я делил с ним одну флягу с остатками воды. Это при дворе мне и смотреть на такого как Алвиз не полагалось бы по званию, но на войне, в осаде, в битве легко стираются все различия, потому что смерть забирает всех. Когда кипит кровь, когда дрожит осквернённая смертью земля, когда стрелы обрушиваются градом с неба так, что этого самого неба не видно, ты становишься другим.

Алвиз был суровым воином, преданным королю, но, что важнее, он был предан Мааре и был моим другом. Опытный вояка, имеющий авторитет среди солдат, управляющийся с любым оружием, спокойный и сдержанный – он внушал силу и уважение. Если честно, даже мне было от его спокойствия легче.

Конечно же, я не хотел его смерти. И не хотел его выдавать! Я только не мог понять: Алвиз же так любил короля! Почему же…

–Почему? – спросил я, не веря в то, что предают даже самые близкие, не веря в то, что я был так наивен, что мог не замечать очевидного.

–Потому что пришла пора перемен, – тихо и печально ответил Алвиз. Кто его увлёк? Как? Когда? Я не знаю и тогда не знал. Я только хотел не слышать признаний, я тогда поверил бы его лжи, но Алвиз только признался в том, что действительно состоит в заговоре против короны.

–Я должен сообщить в Дознание, – это было моим долгом. Я знал это. Знал это и Алвиз. Но мы не двинулись с мест своих. Я понимал, что узнал секрет Алвиза случайно, что не хотели мне открывать страшное заблуждение моё.

–Да, господин, – отозвался Алвиз также тихо.

И тогда я сглупил окончательно.

–Если только ты не откажешься от идеи и не выйдешь из заговора. Вернувшись же в столицу, выдашь всех предателей…

Алвиз взглянул на меня с удивлением, но, поразмыслив, медленно кивнул и пообещал, что сделает всё в точности. И я очень захотел поверить ему – человеку, которому я был обязан своей жизнью, по меньшей мере раза три.

Стоит ли говорить, что Алвиз не дожил до возвращения в столицу? Стоит ли говорить, что предатели убили его? Стоит ли говорить, что они обратили дело совершенно иным способом, мол, я пытался подбить всех к заговору? Дознание у нас рьяное, разбираться не стало, арестовали меня сразу.

Сначала я пытался объяснить всё как было, но понял, что я глупец. А это значит, что я заслуживаю всё, что получаю, и ни одни мои заслуги, ни одни мои достижения и завоевания для Маары не будут учтены. Никто не поверит и не вспомнит моего милосердия к пленным, моей добродетели для Маары, моих побед для неё.

А это означает, что я действительно предатель. Я перестал сопротивляться, и меня перестали мучить допросами, просто приговорив к смерти.

***

Где-то надо мной прогрохотали тяжёлые сапоги – конечно, час приближается к обеду. В это время они все ходят туда-сюда особенно часто, караулят тележку с обедом, что ль? Или просто торопятся решить все свои дела до пищи?

Новый шум привлёк моё внимание. Я поднял голову – показалось? Галерея длинна – тут два входа, моя камера размещена за колонной – напротив никого, но шелест явный, приближающийся. Наконец, свет выхватил из темноты коридора двух стражников и девушку – совсем молоденькую, тоненькую и ещё нескладную.

Арестованная? Что натворила? Воровка, наверное? Или…стоп.

Я с изумлением смотрел, как процессия остановилась у моей решётки, как провернули ключ, как девушка переступила порог и тонко, очень звонко прокричала:

–Это вы, разжалованный полководец Маары, по имени Вэлдар, принадлежащий дому Маргон, обвиняемый и справедливо осуждённый в заговоре против королевской власти?

Как страшно она звучала. Звонкая, пронзительно звонкая…

–Это я. С кем имею честь?

–Меня зовут Арахна. Я – плач Коллегии Палачей. Я пришла, чтобы провести вас по последнему пути.

Палач?!

Я во все глаза смотрел на девчонку, хотя, казалось, видел уже всё на свете и ничему не мог удивляться. И всё же – удивила! Палач! Да она же ребёнок! Точь-в-точь ровесница моей Мари! И это мой убийца?

–Я не убийца, – похоже, последнее я высказал вслух. Голос девушки сделался ледяным. – Я – палач. Я осуществляю правосудие.

–А силёнок хватит? – мне стало смешно и, если честно, оскорбительно. После всех моих заслуг могли бы кого-то поприличнее прислать! А эта?..

Девушка смерила меня презрительным насмешливым взглядом. Теперь я видел лучше и мог точно сказать, что она не старше моей Мари. И уже палач? Не помощник палача, не служительница Коллегии, а полновесный палач?

Интересно, я её первая жертва?

–Я начну с прочтения вам приговора, – объявила Арахна, сунула руку в карман и извлекла конверт, скреплённый печатью Судейства, развернула, – итак… От седьмого дня летнего сезона, мы, Судейство, поставленные на защиту Маары, короля Маары, и светлого Луала с Девятью Рыцарями Его, рассмотрев дело Вэлдара от дома Маргон…

Я не слушал её. Я смотрел на решётку позади неё. Стражники ходят по коридору. Она пришла с двумя, ещё два обычно стоят в галерее. Если всё сделать быстро, если успеть…

Я сам ещё не знал толком, что успеть и что сделать. Но она – явившись молодостью, напомнила мне о жизни, о дочери, о жене так, как я сам себе не мог напомнить. Она была живой. А я был уже мёртв. Но сейчас я не мог, не хотел с этим мириться. Я должен был попытаться, я должен был сделать хоть что-то!

–И выслушав свидетельства, подтверждающие вашу вину, постановили… – девчонка была неопытной. Она не заметила, что я её не слушаю, не увидела, что я смотрю ей за спину, пытаясь понять и вспомнить, как она зашла.

Как же это было? она переступила порог, сделала знак стражнику. Затем сунула ключ в карман? Да, кажется так. Я всё равно скован в руках, вряд ли от меня ждут безумств.

–Приговорить вас к смерти через повешение. Приговор привести в исполнение незамедлительно, – закончила девчонка и свернула листок. – Представитель Судейства будет ждать вас у эшафота, представитель Дознания спустится чуть позже. Пока – есть ли у вас какие-нибудь пожелания?

Ключ у неё в кармане. Совершенно точно. Но как мне дотянуться до него? Почему она так на меня смотрит? Она что-то спросила? Сказала?

–Простите?.. – я придал голосу жалости. – кажется, я..повторите?

–Представитель Судейства встретит вас у эшафота. Представитель Дознания спустится чуть позже. Есть ли у вас какие-нибудь пожелания?

–Например? – вот тут, надо признаться, я обалдел. Какое может быть пожелание у осуждённого? Жизнь, дура ты набитая! Жить я хочу! К семье хочу!

–Желаете написать последнее письмо или передать что-то на словах? Может быть, какие-нибудь личные вещи?

–У меня всё отняли, – почему я вообще разговариваю с этой дурой? – Какие вещи…

–По-разному, – она пожала плечами, – прядь волос, лоскут рубашки на память – это не возбраняется.

Ну уж нет, девочка! Я выйду отсюда. Теперь, глядя на твою неопытность, глядя на твою наивность, я вижу себя и понимаю, что смогу тебя обмануть, а значит, смогу перехитрить смерть. Я помню, что нужно миновать три этажа – всего три этажа и свобода! Если я смогу переодеться под стражника, то, даст Луал, миную их все. Затем – двери и свобода. Там жена, там дочь. Быстро снарядиться в путь, пока не хватились, и бежать, бежать… на тот же юг!

Да, теперь я вижу это ясно. План безумный, но от того он и должен сработать. Никто не ждёт от меня ничего подобного, значит, это мой шанс. Они не будут готовы, верно?!

Девчонка же смотрела на меня, ждала ответа. Надо действовать. Скоро спустится дознаватель, и тогда, быть может, я не доберусь до ключа.

–Воды бы…

–Что? – у неё был очень забавный растерянный вид. Она не ожидала услышать про воду. Что это с ней? совсем дура? Не знает или не хочет знать?

Часть дознавателей, получив на своих осуждённых смертные приговоры, перестаёт их кормить до казни. А зачем? Уже мёртвые ведь! С едой же в Мааре неладно. Перебои и, привет, голод.

Некоторые думают, что этим доламывают преступников. Некоторые, что этим ослабляют их перед казнью. Мой дознаватель был образцом честности и кормить меня продолжил, но я здесь достаточно давно, чтобы усвоить – не все удачливы как я. Стража разносит тарелки ко всем, но некоторые из них пустые – это для начальства, мол, всё съедено заключённым. А то, что он орёт или ослаб, так это не к нам.

Мне же повезло.

–Воды, – повторил я, – двое суток не пил и не ел.

–Как это? – не поняла она. – Вы не хотите есть? Это вы зря. Мучения перед смертью ни к чему.

–Хочу, – я невольно улыбнулся. Эта Арахна была такой глупой и милой в своей глупости, – мне не дают.

Она побледнела. Похоже, в самом деле не знает о том, что творится здесь. Её счастье!

–Как это не дают? – девчонка аж задрожала от гнева. – Как вы так смеете…

–Кому-то дают. Кому-то нет. экономят, – я улыбнулся опять. Девчонка была забавной в своём гневе. Может быть, она не самый плохой человек?

Арахна покачала головой:

–Я доложу об этом, они проведут проверку.

Девочка, мне плевать! На тебя, на твои проверки и доклады. Я жить хочу, понимаешь?

–Что же насчет воды?

Арахна кивнула, вынула из кармана ключ, провернула его, вышла, провернула, затихла очень быстро, легко удалилась. А я же подобрался.

Рана в бедре застарелая, шевелиться больно, но что значит боль перед смертью? Надо собраться, собраться всеми силами и достать ключ. И пусть наивность умрёт, как умерла во мне.

***

–Возьмите, – Арахна вернулась быстро. на этот раз я следил за ключом, который снова исчез в кармане.

Я нарочно неловко взялся за принесенный стакан, чтобы расплескать немного.

–Извините, руки скованы, не взять.

Она заколебалась. Тут было три варианта: вылить мне воду на голову, помочь мне её выпить или снять с меня оковы.

Я бы выбрал первый. Но Арахна была доброй, и при этом не желала касаться преступника лишний раз, а потому, поколебавшись, потянулась к моим кандалам, и…

–Палач, какого Рыцаря ты творишь? – я не заметил, как он спустился – мой дознаватель, мой добрый и милосердный дознаватель. Мой убийца. Человек, не давший мне шанса на освобождение.

–Это ты мне скажи! – Арахна распрямилась, – почему заключенные жалуются на голод? Их не кормят…

–Этого кормят, – дознаватель прошёл в камеру, у него тоже был ключ, но он, закрыв дверь, протянул его стражнику сквозь прутья решетки. Вот же мерзавец! Знает, видимо, мысли нашего брата.

–Этого? – Арахна потеряла ко мне интерес. Она смотрела только на дознавателя, готовая, казалось, вцепиться ему в горло.

–Этого – да! – гаркнул он и вдруг сунул руку в её карман. Девчонка завизжала, не понимая, дёрнулась, но дознаватель легко и мгновенно её отпустил и вытащил ключ от моей свободы, победно взглянул на меня: – провалился твой план, да?

–Это мой! – возмутилась Арахна, попыталась вырвать ключ из рук дознавателя, и я понял, что это мой последний шанс. Наплевав на всякую боль, я рванулся к ним, готовый умереть и готовый выжить.

Я рванул, не помня и не соображая ничего, даже мысль о дочери меня не вдохновляла так, как жажда жить самому.

И откуда пришла всепоглощающая боль я не понял. Просто толчок в грудь, удар чем-то тяжелым и темнота закружилась, подкосились ноги, и я рухнул куда-то.

***

Арахну трясло. Впервые на неё попытался напасть обречённый. Она понимала, что сама виновата, что отвлеклась, вошла, не дожидаясь дознавателя, да и мало ли ещё? Знала вину. Знала, что гнать её надо с этого места, но сейчас тряслась не от этого. На неё прежде даже голоса никто не повышал, несмотря на её должность. А тут аж нападение!

–Дура! – весело сказал дознаватель, глядя на неё, – как есть! Не могу…надо же было поверить! Эх ты, воробышек.

–Я…он сказал, – Арахна медленно приходила в себя. Дознаватель проявил неожиданное сочувствие:

–Первый раз?

–Казню? Нет. Напали? Да.

–Ты это…– дознаватель усмехнулся, – совет запомни на будущее. Хороший совет. Бесплатный. Никому нельзя верить. Никому. Ни врагам, ни друзья, ни уж тем более тем, кто загнан в угол. У них прыжок на тебя, нападение – единственный шанс. В этот раз Луал тебя помиловал, и я оказался здесь, но в другой раз может так не повести. Будь осторожна и никогда никому не верь. Никому!

Арахна кивнула:

–Надо рапорт составить, да?

–А зачем? – дознаватель огляделся. – Свидетелей ты да я, да мы с тобой. Сейчас очнётся и казнишь. И не было ничего. по рукам?

–По рукам, – Арахна сжала зубы, чтобы точно вернуть себе твёрдость духа – ей это помогало и в детстве, и сейчас. – А некоторых преступников, правда, не кормят?

Дознаватель посмотрел на неё со смешанным чувством. С одной стороны, ему хотелось ответить ей правду, хотелось предупредить, что нечего молодой девушке делать здесь, в таком месте, надо валить, и как можно дальше и быстрее, но с другой стороны… его-то кто предупредил? Ему сказали, что он будет служить закону и он поверил. Кто же знал, что закон живёт только в некоторых местах, и совсем не заглядывает в темницы да в допросные комнаты?

–Ещё чего! – рассмеялся дознаватель, – ты и этому поверила? Сама же знаешь – по всем правилам должны кормить. До последнего утра, если надо! Не верь всему, что слышишь, девочка!

Будь Арахна умнее, она бы уточнила, что спросила не про правила, а про их соблюдение, так как наличие ей известно. А была бы ещё опытнее, то вообще бы ничего спрашивать не стала. Но у неё пока не было гибкого ума и опыта, и только потом, когда сама Арахна окажется в камере и будет ждать своей казни, может быть, вспомнит самый лучший совет в своей жизни «никому не верь». Самый бесполезный совет. Запоздалый, странный и непонятный, но единственный, который мог бы стать ей спасением однажды.

Но это будет уже тогда, когда жизнь будет где-то над Арахной, а не рядом с нею.

Магда

Правители Маары проводили долгие часы в думах о народе, но многие из них думали лишь о главных его проблемах, об общем выживании своей земли и о становлении её величия. Кажется, только Хлодвиг Добродетельный задался вопросами более приземлёнными и, оглядывая созданные его предками системами управления Маарой – Секциями, которые состояли из Коллегий, заметил, что все его предшественники значительно просели в вопросах устройства сирот.

Сирот было много. Войны, голод, чума, заговоры…всё это уносило жизни иногда честно – на поле брани, иногда неотвратимо – как голод да чума, а порою закономерно – на эшафоте. Так или иначе, но только при Хлодвиге Добродетельном столица Маары вдруг насчитала порядка тысячи неустроенных, перебивающих мелким воровством, чёрной работой и попрошайничеством сирот.

Тогда он создал Коллегию Добродетели – именно в ней сироток должны были пригревать, обучать, обеспечивать за счёт казны и обустраивать при достижении совершеннолетия.

К несчастью Хлодвиг Добродетельный слишком сильно переживал за всё, что творилось в его земле, и его доброе сердце рано остановилось. На престол взошёл его старший сын – Клоотс, который был очень недоволен теми расходами, которые образовывала Коллегия Добродетели. Но Клоотс, не смея нарушить волю отца, не позволил себе уничтожить Коллегию Добродетели. Всё, на что он осмелился – трансформировать её. Теперь сироты, помещённые в неё, до достижения совершеннолетия должны были выполнять мелкий, нехитрый труд, чтобы хоть как-то отбить своё содержание. Так в Мааре появились маленькие прядильщицы кружев, рыбаки, водоносы, разгребатели выгребных ям и сточных канав…

Шло время. Коллегия Добродетели мало менялась. Она была удобной и незаметной. Сироты, попавшие в неё, трудились до достижения твёрдых лет и выходили на улицы Маары свободные, готовые отправиться куда угодно, но уже изведавшие труд. Некоторые оставались при своей Коллегии, некоторые шли на чёрную работу. Положение изменилось при королеве Вилане.

Вилана первая из правителей Маары подумала о том, что не все должны быть равны.

–Дети, рождённые от мятежников, что закончили свои дни на эшафоте, это дети врагов нашей Маары, и они получат те же права и те же свободы, что и дети самых добродетельных представителей нашего народа!

О том, что в Коллегии Добродетели живут ещё дети и честных воинов, да и таких же честных представителей, что умерли от войн, чумы или голода Вилана как-то предпочла забыть, а придворные не стали ей напоминать: то, к чему она вела свою мысль, было выгодно и им.

И при Вилане произошли радикальные изменения. Коллегию Добродетели переименовали в Коллегию Сопровождения. Её воспитанники и воспитанницы должны были обслуживать, обстирывать и кормить другие Секции и Коллегии, выполнять всю грязную работу за еду и собственное содержание. При этом для них возраст совершеннолетия перестал иметь значение. Уйти можно было, но…куда?

При Вилане воспитанников Сопровождения стали учить лишь необходимому чтению (и то, обучение было столь отрывочным, что многие выучились лишь по складам), простому счёту и примитивным нормам речи. Таким образом, воспитанники говорили с большими ошибками, и лишь немногие счастливцы умели писать (да и то, как правило, самые красивые мальчики и девочки, которых отправляли в ведущие Коллегии на работу).

Уйти можно, но кому ты нужен и где? Без навыков, воспитанный в муштре, когда с самого детства тебе внушают, что твоя задача, твоё предназначение – обслуживать других?

Куда ты пойдёшь?

Воспитанников Сопровождения нельзя было наказывать самостоятельно – для этого нужно было обратиться в их Коллегию, к наставникам. Но часто это затиралось. Да и за некоторую сумму этим наставникам можно было делать с воспитанником или воспитанницей вещи значительно хуже. Коллегия Судейства – одна из трёх Коллегий, что образовывала Секцию Закона (вместе с Коллегией Дознания и Коллегией Палачей) была завалена бумагами более важного сорта и поэтому рассмотрение дел о превышении наказаний или оскорблении, унижении кого-то из Сопровождения могло сгинуть на долгие месяцы.

Впрочем, были те, кто бежал. Устав от трудовой, почти бесправной, серой и невыносимой жизни, бежали, стремились в деревни, и…

И обнаруживали, что и там не легче. И там приходится трудиться (и даже больше), чтобы заработать себе кусок хлеба. Словом, Сопровождение было не самой худшей участью! Кусок хлеба тебе давали – отработай его только. Где отработать? Скажут! Решат, не переживай. Как отработать? Стиркой, глажкой, готовкой, мойкой посуды или пола, уборкой…тоже распределят.

Однажды был вопиющий случай. Девушка из Сопровождения – молодая красавица, красоту которой не сломили пока ни работой, ни недоеданием (почему-то именно Сопровождению любили урезать от года в год содержание казначеи и министры), ни от тоски беспросветности…обратилась эта красавица в Судейство. Сама. Пожаловалась на то. Что пытались её оскорбить и унизить, попрать её честь, а когда не сработали уговоры, решили взять вероломно, но…

Девица оказалась не их трусливого десятка. В Коллегию попала почти уже совершеннолетней, себя помнила, характер держала, а потому отбилась. И пожаловалась. Пороги Судейства оббивала, грозилась, и добилась неожиданно наказания для своего обидчика и получения выплаты от него. На деньги получила освобождение, купила себе лавчонку и организовала маленькое дело, но про годы Сопровождения не забывала – помогала воспитанникам, что свободы желали, но боялись, к себе пристраивала, ночлег давала и на первое время. Некоторым помогла.

Она осталась бездетной (от холодов в спальнях Сопровождения или от нервов, а может от воли Луала и Девяти Рыцарей Его?), пропало имя её и дело, да и лавчонку к рукам прибрали. Но ведь вырвалась, вырвалась!

Но речь сейчас не об этой безымянной полулегендарной девушке, нет, не о ней. Она о Магде.

***

Магда не помнила своих родителей. Спрашивать было не у кого, узнать не для чего. Сопровождение стало ей домом, работой, и тоской. Но дух Магды бунтовал. У неё были тонкие пальцы и её отправили на выделку кружев, которые снова вошли в моду. Всё коварство этих нежных плетений было в том, что глаза безумно напрягались при работе и к концу какой-нибудь шали 9при удаче – двух), прядильщица ослабевала зрением.

Магда смекнула это быстро и не стала делиться своей находкой с другими девочками. Она решила спасать себя и стала делать всё, чтобы её выгнали из прядильщиц: намерено путала нити, рвала их…добилась всё-таки своего и её перевели мыть посуду на кухню.

Здесь Магда познакомилась с тоненькой худенькой девочкой-ровесницей по имени Иас. У Иас были большие испуганные глаза, и больше не было ничего запоминающегося. Магда, всё-таки оказавшаяся сильнее многих воспитанников Сопровождения, взяла Иас под свою защиту, и стала ей подругой. Пожалела или рассчитала, что вдвоём мыть посуду будет проще? Одна спит – другая моет, затем меняются. А ещё рядом кухня. Одна моет, другая украдёт кусочек свежего хлеба или, при везении, кусочек сахару – потом разделят.

Неважно, что двигало Магдой, но она сдружилась, насколько возможно это было, с Иас, и стала ей как старшая сестра.

Иас была хрупкой. На фоне более массивной Магды эта хрупкость была ещё отчётливее. Она не знала, чего хочет, не мечтала, не хотела ничего и разговоры Магды в редкие минуты отдыха (чаще всего шёпотом, перед сном, в маленьких клетушках), поражалась решительности подруги.

–Я вырвусь! – шептала Магда, радуясь темноте, которая могла скрыть её слёзы. Она боялась слабости и в темноте, лёжа на сырой жёсткой кровати под тонким одеялом (а кому это сопровождение пожалуется?) обещала это не Иас, а самой себе. – обязательно вырвусь.

–Куда? – спрашивала Иас таким же шёпотом. За разговоры в общей спальне-клетушке можно было лишиться завтрака.

–Не знаю, – признавала Магда, – но вырвусь. Пусть только отправят меня на работы, а там…

Что будет «там» она не представляла. Но день, когда её отправили служить в Коллегию Обеспечения, назвала своим светлым днём. Ей поручили стирать пыль, наводить чистоту в кабинетах, где заседала Коллегия – дело не очень трудное, и для Магды уже привычное.

В первый день она осмотрелась – Коллегия Обеспечения всегда была богатой. Через них шли товары, они решали какое качество и количество того или иного продукта получит каждая Коллегия и Секция.

Вернулась воодушевлённая:

–Они богатые и почти все мужчины!

Иас не разделила её восторга:

–Ты им зачем?

–Дура! – фыркнула Магда. В её воображении уже вставали замечательные картины. Да, Магда не красавица, но упорная! Её оценят. И она не упустит своего.

Иас молчала. Почему-то впервые слова подруги показались ей глупыми. Магда спохватилась:

–Тебя куда отправили?

–В Коллегию Палачей.

–Фи…– Магда скривилась. – Палачи! Оттираешь кровь и вытаскиваешь трупы?

–Казнят они на площади! У них чисто. И я всего лишь приношу еду и убираюсь! – заступилась Иас. Слишком горячо заступилась, и Магда не могла этого не заметить. Прежде в Иас не было и капли страсти, одна холодная скука.

–Ну-ка…– Магда прищурилась, – что я не знаю?

Иас вспыхнула, засмущалась, но девичье сердце жаждало поделиться хоть с кем-нибудь, и она недолго ломалась:

–Там есть один…его зовут Сколер.

Иас не думала никогда о любви. Иной раз, слушая размышления Магды, она думала, что ей может быть повезет, и она наберётся решительности и тоже как-нибудь воспользуется своей молодостью. Но сегодня Иас переступила порог Коллегии палачей и пропала. Молодой палач Сколер, да и не в нём одном было дело!

Их было четверо. Глава Коллегии – Регар, и трое молодых палачей: Арахна, Лепен и Сколер. Но они держали себя не как Коллегия, а как…

Нет, нельзя вспоминать этого слова, когда ты знаешь лишь Сопровождение, но всё же есть оно – это слово, странное, сильное, дорогое.

Они как семья. Да. Призналась, произнесла сама себе. Они – семья. Они то, что Иас не знала. Они как то, чего она никогда не имела и не будет, похоже, иметь. Регар им как отец, а они все его дети. Впрочем, Арахна точно – Регар взял её пятилетней сироткой в свою Коллегию, не пустил в Сопровождение. Теперь у Арахны была участь стать палачом.

Впрочем…участь эта была незавидна для тех, кто работал в городе свободным или входил в другую Секцию или Коллегию. Для всех Палачи – это второй сорт, это презрение, это запах смерти и это страх. Для всех, кроме воспитанников Сопровождения. Иас завидовала Арахне. Не зная прежде в себе зависти, росшая среди равных, Иас узнала зависть!

Арахна была сиротой. Иас тоже. Арахну взяли на воспитание, а Иас нет! и теперь Арахна может заказывать себе на завтрак-обед-ужин всё, что хочет, может носить красивую чёрную мантию со страшной эмблемой, а Иас достались серые одежды и полуголодное питание. И теперь Арахна живёт в почти семье, её любят, а Иас…

Иас глотала слёзы весь день, глядя на то, как Арахна сначала играет в шахматы с Лепеном на щелбаны, потом наблюдает за игрой Лепена и Сколера, ехидно, но по-доброму всё-таки подкалывая обоих. А потом пришёл Регар и они все вместе обедали, решая о том, чем займутся в выходные: пойдут на ярмарку или устроят пикник.

У Иас жгло сердце весь день. Она будто бы наблюдала в замочную скважину за жизнью, которой у неё не было и не будет, и была невидимкой – эти люди были привычными к воспитанникам Сопровождения, убиравшем у них и не замечали.

Может быть, правда, она поглядывала на них слишком часто и, может быть, это заметил Сколер и истолковал не так, но и против этого Иас не стала возражать. Ей казалось, что она полюбила, казалось, что полюбила их всех, и ей захотелось быть рядом с ними, играть в шахматы и обедать. Выбирать время и место следующей вылазки на ярмарку.

Всё это она хотела бы рассказать Магде, но почему-то в последний момент застеснялась и ограничилась лишь словом о Сколере и Магда – практичная Магда решила своё: влюбилась девка.

–Ну не знаю…– с сомнением протянула Магда, – он всё-таки палач! Всего лишь палач.

Иас не думала о страшной силе Коллегии Палачей. Она думала о том, что завтра, несмотря на саднящее сердце, пойдёт снова туда. Пойдёт работать и…наблюдать. А потом, возвращаясь назад сквозь промозглый ветер, будет представлять себя там, будет представлять себя равной им.

–Хотя, – Магда вдруг переменила тон, – Регар уже староват. Если он скоро умрёт, то твой Сколер может занять его место. И тогда он войдёт в совет Маары. Пусть хоть и палач, но…

Иас за день поняла, что так не будет. Её не стеснялись, и она услышала, что по этому поводу уже ничего не скрывается: Регар сам думал о своей старости и решил, что его место займёт Арахна, когда придёт к этому время. Но Магде Иас в этом не призналась. Коротко пожелав ей спокойной ночи, задремала, но снилось дурное: то ей рубят голову, то она рубит голову…

Магда же на следующий день пришла в Коллегию Обеспечения во всеоружии. Она выгладила и накрахмалила своё платье, выпросила зеркало у одной из воспитанниц и подвела губы (неровно и даже вульгарно) кусочком помады, найденному в дни ярмарки и припрятанному в ножке кровати, расчесала густые волосы (подарок природы!), подумав, оставила их без причёски и поспешила вершить судьбу.

Она улыбалась, хлопала глазками, как умела целый день и к вечеру уже получила лёгкую улыбку от советника Коллегии – Бертрана. Он был старше и искушённее, и сразу вычислил, что нужно этой девчонке.

Магда вернулась окрылённая, сказала Иас:

–Кажется, Луал и Девять Рыцарей Его на моей стороне! Один в меня влюбился!

–Поздравляю, – Иас выдавила улыбку. Она сегодня снова наблюдала за тем, чего не имела, и это держало её мысли сильнее, чем ухаживания Сколера. Палачи сегодня казнили, но вернулись дружно и весело, щебетали о том, что Маара заживёт спокойнее без заговорщиков, потом ужинали. Во время ужина Арахна и Сколер поменялись тарелками незаметно от Регара. Сначала Иас не поняла такой подмены, затем сообразила – на ужин сегодня была зелёная фасоль, которую Арахна не любила, но любил Сколер, вот и поменялись… Сколеру досталось две порции, а Арахна избежала её на ужин.

Правда Регар заметил перемену и отчитал без всякой злости, но с тревожной заботой, двух палачей.

–Овощи полезны! Арахна, так нельзя! Ты должна хорошо питаться! Сколер, не потворствуй ей!

–Больше никогда! – пообещал Сколер таким тоном, что было ясно – в следующую же фасолевую порцию он нарушит обещание, если не раньше.

–Лепен! – спохватился Регар, – ты почему их не остановил? Овощи полезны! Я думал, что хоть ты разумен.

–Фасоль не овощи, – меланхолично ответствовал Лепен, глядя на Арахну, – фасоль – трава.

Остаток ужина провели за спором: трава или овощи? Иас едва сдерживалась от смеха, глядя и слушая их, и заметила, как Арахна под шумок всё-таки избавилась от остатков фасоли, переложив её в тарелку самого Регара.

Но всего этого Иас не поведала Магде. Это был кусочек её света. И Магда не имела на него право. Одно дело – делить кровать, простынь и кусочек хлеба – это ничего, допустимо. Но делить счастье? Нет уж! Оно личное.

А Магда в следующие дни добилась всё-таки расположения Бертрана, и ликовала в наивности о том, что её жизнь приобретает краски. Бертран дал ей денег, подарил несколько простеньких браслетов, которые для Магды стали поводом для гордости.

–У тебя таких нет, – сетовала Магда, демонстрируя Иас браслеты, – я бы дала тебе поносить, но Бертран должен видеть, что я ношу его подарки.

Браслеты были простыми. Такие украшали руки Арахны в дни отдыха и вечерами. И несколько таких Арахна однажды вечером отдала Иас:

–Возьми.

–Это же ваши! – испугалась Иас, но Арахна поморщилась от «ваши». Вслух же сказала:

–У меня есть ещё, возьми.

Иас сжимала браслеты в руках, боялась надеть, порвать. Увидела бы это Арахна, долго бы смеялась: она сама швыряла их и срывала без всякой боязни. Но она жила. А Иас только смотрела на жизнь.

–Твой? – прищурилась Магда, глядя на браслеты. Она имела в виду Сколера, но Иас не поняла, подумала, что теперь Магда спрашивает про принадлежность и подтвердила:

–Мои.

–Твои? – Магда приподняла брови в удивлении. Тихоня Иас!

На следующее утро Магда устроила Бертрану скандал, от которого тот откупился с недовольством, преподнеся ей в дар серьги. Но похвастаться Магда не успела – в этот день Арахна заказала себе новую мантию и ещё несколько вещей, а потому отдала без всякого сожаления пару платьев, потерявших для нее ценность, Иас.

Магда почувствовала что проигрывает. Из жизни Сопровождения надлежало вырваться ей! И в следующий удобный момент Магда решилась на отчаянный шаг, надеясь, что после этого Бертран будет только её.

Но Магда плохо знала мужчин. Да и вообще людей. Хотя, откуда ей было знать? Она видела мир через мечты, через призрачные представления счастья и нарвалась.

Вернее, она не сразу спохватилась. Поняла, когда её начало мучительно тошнить утром. Под взглядом бледной Иас, расплакалась впервые, осознавая произошедшее.

–Иди к нему, пока Главы не узнали! – посоветовала Иас. – Сама же знаешь, если разрешишься здесь, ребёнок продолжит твой путь.

Магда ослабела. Иас пришлось дать пощёчину подруге, чтобы привести её в чувство, и тогда Магда стала собой, набралась решительности, пошла на рабочее своё место для тяжёлого разговора, собралась с духом, и…

–И почему ты обращаешься ко мне? – Бертран был холоден. Ещё три дня назад он казался другим. Его глаза плели нежность, обещали счастливое будущее.

–Ну как? – растерялась Магда. – Это же твой ребёнок.

–Ты путаешь, – Бертран усмехнулся. – Я впервые тебя вижу.

Магда отшатнулась, как от новой пощёчины. Она не верила. Такого не могло быть! Она же ждала счастливого будущего! Она же хотела вырваться. Почему же этот человек, обещавший ей иную жизнь, теперь её топит?

–Я пойду к твоему главе! – Магда осмелела, когда воздух вернулся к ней.

–Не стоит, – Бертран был чужим. Совсем чужим, – на кону мое повышение и мне связи с такими как ты не нужны. Да и доказать, что он мой, ты не сможешь.

Магда побелела. Не помня себя, добрела до Коллегии Сопровождения, легла лицом в подушку, забыв про свои обязанности. Наставница заметила её удрученное состояние, спустилась, спросила в чём дело?

Магда кое-как рассказала. Слёзы душили её, она плакала, проклинала всю Коллегию и всех на свете людей. Но наставница строго выслушала её, затем велела каяться Луалу и Девяти Рыцарям Его.

***

–Что будешь делать? – спросила Иас тихо в последний вечер. Ей было жаль подругу. За две недели от страшного своего открытия она стала почти безумной. Она не приходила до поздней ночи, за что была бита хворостиной, на вопросы не отвечала.

–Ничего…– хрипло отозвалась Магда. Она исхудала, и лицо её изменилось до неузнаваемости. Худоба ей не шла. – Знаешь, это ведь несправедливо! Несправедливо так ошибаться! Никому я не нужна. Никто не желает связаться со мной!

–Ничего, мы справимся, – Иас убеждала подругу. – Ты и я выдержим!

Магда внимательно взглянула на Иас, и вдруг прорвало её:

–Мы? Да если бы ты на моих ошибках не научилась, где бы ты была сейчас? Крутишь там со своими палачами…подстилка! За браслеты да харчи! Тьфу! Повезло, что попала к тем, кто красивей ослицы никогда и не видел!

Иас захлебнулась от возмущения, слёз, обиды одновременно, но ещё попыталась спасти ситуацию, когда Магда её оттолкнула:

–Не трогай меня! Прочь! Не тронь!

Они забыли про тишину, но окрики наставниц, перепуганные шепотки соседок не имели уже значения. Магда вскочила и вывернулась от чьих-то цепких рук, выбежала на улицу. Иас осела на пол, не замечая рыданий. Упрёки Магды ранили её. Она находила их несправедливыми и никак не могла понять, что вдруг случилось с её всегда сильной подругой.

Ах. Если бы Магда знала только, что придётся пережить Иас! Если бы знала она, что Сколер в скором времени сам попадёт на эшафот к своим друзьям, что сама Иас будет в час его казни получать наказание, что останется она одна и затеряется в кипении рождающейся в залах заседания замыслов и крови…

Тогда бы она пожалела о словах, тогда пожалела бы она и Иас, и палачей, и всех, тогда стала бы сильной. Но в этот ночной час, в недобрый час, Магда не знала ничего. ей казалось, что только она испытывает горе и только она одна обманута жизнью, и что даже дурочка Иас близка к своему счастью, а Магда уже проигралась.

И эта мысль была неумолимой и страшной. Магда бежала до тех пор. Пока в боку не закололо, пока не в глазах не стало темно от ярости и усталости. Но бешенство не проходило. Магда огляделась и увидела реку.

Уставшая от себя, злая на всех, и почему-то больше всего на Иас, Магда в одно мгновение оказалась на мосту и…

Вода отрезвила её. Хлестанула по щекам, по горлу, по телу. Магда выдохнула:

–А…

От реки тянуло гнилью и чем-то ещё неприятным, едва уловимым. Магда пришла в себя. Холод вернул ей трезвость ума. Она рассердилась на себя, жажда жизни и молодость подняли в ней голову: ещё поборемся!

Магда усмехнулась сама себе, вспомнила ли историю безымянной воспитанницы, что отвоевала себе свободу, или просто чему-то своему? Нам этого уже не узнать. Но Магда твёрдо решила жить и поплыла к темневшему берегу.

Вода была холодная, но плыть было недалеко. Всего пятнадцать-двадцать гребков, сильных, жаждущих жизни рук, и вот, берег. И жизнь, и месть, месть. Месть! Всем мстить.

Раз…

Они ещё все увидят! Так нельзя сдаваться.

Два.

Главное, чтобы никто не узнал, не увидел.

Три.

Ребёнок! У неё будет ребёнок!

Четыре.

Девочка или мальчик?

Пять.

Они ещё увидят! Они ещё…

Шесть?

Что за…

Шесть? Ну же!

Луал, пожалуйста, что за чёрт? Почему так больно? Почему не чувствует нога? Что с телом?

Седьмой гребок Магда не сделала никогда. Нервное потрясение, ночной воздух, быстрый бег, холодна река и судорога – это плохие спутники для жизни. Магда захотела жить, но слишком поздно. Она барахталась, не в силах вздохнуть и никто не заметил её, как никто не замечал Сопровождения в кабинетах и в комнатах. Она умерла, допоследнего цепляясь за воду пальцами, за жизнь, за несбыточное.

Она умерла, ненавидя несправедливость мира, ненавидя себя и не находя в себе сил для вдоха – ледяная вода слишком быстро наполнила горло.

Последней угасающей мыслью Магды было сожаление об Иас. Если даже Магда не смогла справиться, то что будет с ней?

А что будет и что стало с ней, мало кто знал в Мааре. Даже потом, когда Иас использовали, когда она имела вдруг небольшое значение, никто с ней не посчитался. Зачем? Она лишь тень. Где она исчезла? Где сгинула? Прожила ли кровавые дни или растворилась в них?..

Да кто вспомнит?!

Профессионал

Грегор был счастлив. Ещё бы! Его утвердили на должность помощника главы Канцелярии! Это удача. Это место, куда стекаются отчёты всех Секций управления Маарой, это место, откуда можно заглянуть в жизнь каждой Коллегии: от непопулярной, но необходимой Коллегии Сопровождения, принадлежащей Секции Обеспечения, до пугающей и таинственной Коллегии Палачей, принадлежащей к Секции Закона. Это улыбка судьбы, снисхождение звёзд и высших сил!

Грегор был самым счастливым человеком. Молодость и без того прекрасное время, а здесь, когда ещё пришёл такой нежданный и оглушительный успех… сказка начиналась прямо сейчас. Высокое жалование, целых шесть выходных в сезон, не считая праздничных дней, и близость ко всем главам Коллегий и даже Секций! А из Канцелярии все документы поступали напрямую в Совет Короны, к министрам, и даже к Самому…

И он, Грегор, оказался теперь перемычкой, мостиком между двумя мирами – миром дела и миром власти. И можно ли в молодости мечтать о большем?

Грегор даже не допускал такой фантазии, что ему можно будет однажды работать с главой Канцелярии. Вот так вот запросто, с известнейшим мастером своего дела, господином Больдо, имя которого известно по всей Мааре!

К своему первому дню Грегор готовился тщательнейшим образом. Он расщедрился до такой степени, и так взволновался, что дошел до Коллегии Сопровождения и отдал семь серебряных монет на то только, чтобы его новенький камзол отгладили паром до совершенства, а рубаху накрахмалили до возможного предела. Он сам почистил все пуговицы и сапоги, рано оделся, гладко причесался, глядя в мутное зеркало и, довольный собой, явился в Канцелярию.

Его провели в кабинет Главы, где теперь ему предстояло работать. Самого Главы ещё не было и это удивило Грегора: до начала рабочего дня оставалось всего полчаса! Сам же Грегор всегда и всюду приходил заранее и считал, что чем выше пост занимает человек, тем больше в нём должно быть дисциплины – так его учили! Так твердил и отец.

Но господина Больдо не было. не было его и за четверть часа до начала рабочего часа, и даже за пять минут, и в ровный…

Он вошёл в кабинет только через двадцать минут от начала дня, вошел, насвистывая что-то себе под нос, не глядя ни на кого. Грегор оробел в мгновение. Он вдруг подумал, что такого важного человека, наверное, задержали дела и это абсолютно нормально. Грегору захотелось поздороваться, но он не смел. И тут Боль, повернувшись к нему, сделал это сам, с удивлением:

–О! вы кто?

У Грегора спёрло дыхание. Господин Больдо – Глава Канцелярии был небрит, непричёсан и костюм его был не первой свежести. Но всё это было бы ещё ничего и даже терпимо, но вот дыхание! Дыхание, в котором ясно можно было угадать трактирное пойло и луковый хлеб, подходившее больше какому-нибудь торговцу, а не человеку на таком важном месте. Грегор смутился, и, стараясь не выразить своего удивления, ответил:

–Я…меня зовут Грегор, господин Больдо. Я ваш новый помощник, если позволите.

На его счастье Больдо отошёл к своему роскошному столу и уселся в кресло. Дышать стало легче. Больдо ответил весело:

–Почему бы не позволить? Свежая кровь!

Грегор сглотнул. Что-то странное творилось в нём. Он представлял себе господина Больдо суровым человеком, решительным, аккуратным, с жёсткими холодными глазами и отличной памятью, но уже первая встреча пошла куда-то далеко в строну от представлений.

–Что ты так на меня смотришь? – спросил Больдо. – У меня что, опять укроп в зубах застрял?

–Н…нет, – испугался Грегор, кляня себя за бестактность. – Я просто…вы…простите!

–Расслабься! – простодушно захохотал Больдо. – В первый день я тоже таким был, и во второй. Таким как ты. А потом понимаешь, что лучше быть нормальным живым человеком. Но ладно. Ты ещё молод, поймёшь по ходу, если не дурак. А если дурак, то тоже ничего, главное не бузи. Ну, добро пожаловать!

Это было самой странной приветственной речью, которую слышал Грегор. В ней не было пафоса и никакого «нас ждут великие дела» или «дисциплина – ключ к успеху», не было ничего привычного, казалось, Больдо вообще всё равно, что про него подумает Грегор и как он станет трудиться.

–Спасибо, господин,– Грегор набрался смелости, чтобы просто поблагодарить.

–Садись, – Больдо кивнул за маленький столик в углу кабинета, – и разбирай бумаги.

Грегор был полон решимости показать своё усердие. Ему пришло в голову то, что Больдо устраивает ему проверку на нервную выносливость, и он твёрдо решил её пройти. Новый помощник сел за стол и оглядел кипы бумаг, неровной стопочкой возвышающиеся на всей поверхности. Здесь были служебные записки, письма, обрывки памяток и черт знает что ещё…

Грегор спросил робко:

–И что мне с этим делать?

–Очень просто, – Больдо не удивился вопросу, – все бумаги, начинающиеся со слов «Здравствуйте», «уважаемый канцлер» и «я, верноподданейший…» отправляй в мусор.

–Куда? – Грегор заморгал.

–В мусор. Они неважны.

–Без прочтения?

–Совершенно верно.

–Но как? – Грегор ещё не понимал.

–Молодёжь! – Больдо поднялся из-за стола, дошёл до места Грегора, бодро взял первый лист, пробежал его глазами, после чего разорвал и швырнул в мусорную корзину. – Всё, что содержит такое начало, сообщает о нехватке денег, о желании кого-нибудь заложить и о желании выслужиться. Деньги не к нам, заложить кого-то – мероприятие бесполезное, славное Дознание ведает всё и про всех. А выслуживаться дело неблагодарное.

Потрясённый Грегор принялся за работу. Он честно попытался последовать примеру Больдо, но всё равно прочитывал письма и, как мог запоминал их. У него было желание записать хотя бы содержание, но Больдо, при робкой попытке высказаться на эту тему, пожал плечами:

–Да ну! Бумагомарательством занимаются только памфлетисты. Если и писать, то по делу.

И Грегор, чувствуя странное раздражающее покалывание в пальцах, перебирал бумаги. Ненужного было больше, но он не мог заставить себя разрывать прошения, а просто аккуратно сворачивал и убирал в корзину. Больдо иногда поглядывал на него со смешком, отрываясь от каких-то своих бумаг, но ничего не говорил.

Когда мир Грегора рушился уже час, в дверь, без всякого стука и даже предупреждения вломился высокий нескладный господин, облачённый в лиловую мантию. По знаку на мантии в виде пшеничного колоска и по цвету, мантии Грегор понял, что визит сюда нанёс Глава Коллегии Продовольствия.

–Всё пропало! – заверещал гость, бросаясь к столу Больдо.

Больдо не поднял даже головы на это появление и на восклицание. Спросил лишь:

–Уже?

Грегор весь обратился вслух. Он чувствовал, что происходит, наконец, то, ради чего он здесь трудится. Происходит настоящее дело.

–Пропало, пропало! – завывал гость.

Больдо поморщился:

–Петар, не верещи. Давай нормально. Словами, понимаешь?

–Насмехаешься? – с обидой спросил Петар, но тут же сдался и зачастил. – Тут отчёт. Я вчера сдал. Помнишь?

–Читаю, – отозвался Больдо.

–Пожалуйста, не отправляй его в Совет! Там ужасная, ужасная ошибка! Три обоза с зерном не учли! Три!

–Пиши служебную.

–Больдо! Богами тебя молю, это же разбирательство! А мне нельзя, мне решительно нельзя и одного проступка допустить!

На бедного просителя было жалко смотреть. Сердце Грегора сжалось от сочувствия. Больдо же был опытнее и его давно не трогали такие речи:

–У меня всё зарегистрировано. Снимать сейчас номер дело хлопотное. Отдавать тебе…ох, не знаю, Петар, не знаю! Я и сам рискую.

–Не обижу, – прошелестел сломленный Петар.

Больдо еще поломался, затем кивнул:

–Приходи через четверть часа. Верну.

И когда за ним закрылась дверь, Больдо обратился к Грегору:

–Будь другом, поищи-ка у себя отчёт Коллегии Продовольствия. Надо спасать идиота.

Грегор отыскал объёмистый свёрток и протянул подошедшему Больдо, спросил:

–А что значит номер регистрации и фраза «не обижу»?

–Номер регистрации, это то, что я придумал, – объяснил Больдо. – Не могу же я сказать, что мне просто не нравится рыться в своих документах из-за их невнимательности? Вот и добавляю хлопот. А за хлопоты платить надо. Раз заплатят, другой заплатят, поунижаются, а на третий раз, глядишь, в разум придёт мыслишка о проверке отчёта перед отправкой сюда. Вот так-то!

Эта кривая логика и восхитила Грегора и ужаснула. Он был под глубоким впечатлением и даже не заметил визита Петара, изнывающего от страха. Только Грегор отошёл от пережитого, определив для себя Больдо как гения, как в Канцелярии появился новый посетитель.

На этот раз по костюму, манерам и поведению, Грегор смекнул, что это кто-то из Совета Короны. Проситель взглянул на Больдо и промолвил:

–Его величество желает ознакомиться с положением дел. Будьте любезны подготовить данные к полудню!

–Обязательно! – Больдо даже руку к сердцу приложил в подтверждение искренности. Но когда гость удалился, и не подорвался к бумагам, а взял чернильницу и принялся сосредоточенно её обводить пером по чистому листу. Очертив круг, он слегка переместил чернильницу и очертил новый…

–А как же поручение?– Грегор не мог выносить этого зрелища.

–Какое? – спросил Больдо и развернул к Грегору изрисованный заезжающими друг на друга кругами, – гляди, цветочек получился!

–К…что? Но данные…

–Тьфу! – Больдо хмыкнул. – За окном прекрасная погода. Король не будет сегодня собирать совещание. Это ему с утра вступило. Сейчас он прогуляется, погреется на солнышке и подобреет, а после обеда умчит или на охоту или на пикник с придворными. Какое совещание?

–Но вы же обещали! – у Грегора чуть слёзы не вступили от разочарования и ужаса.

–Так я и не отказываюсь, – Больдо даже удивился такой реакции помощника, – только зачем работать сейчас, если твоя работа сегодня не нужна? Да посмотри же на цветочек!

Грегор взглянул ещё раз в лист, глотая колючие слёзы обиды. Долго разглядывать круги ему не удалось, в дверь снова вломились. Больдо ловко перевернул лист, скрывая своё художество, и сделал знак Грегору уйти.

На этот раз это была женщина. Говорила она отрывисто. Смотрела пристально и холодно:

–Господин Скиллар просит вас внести эти изменения, – она извлекла из кармана сложенный лист, протянула его Больдо, – он понимает все неудобства и готов возместить их…

–Ага, – согласился Больдо, внимательно вглядываясь в лист, – отлично, я сделаю это. Знаете, господин Скиллар очень вовремя спохватился. Ко мне заходил сегодня министр, говорит, что к полудню королю нужны данные.

Глаза женщины расширились на мгновение от ужаса, затем она овладела собой:

–Прошу вас поторопиться. Господин Скиллар будет щедр к вам.

Получив согласие Больдо, женщина круто повернулась и вышла прочь. Грегор взглянул на Больдо:

–Господин Скиллар? Дознание? Само?..

–Ага, – Больдо зевнул, смял принесённый ему лист с новыми данными. – Как думаешь, мальчик, что на обед?

У Грегора не было аппетита. Его трясло от непонимания и ужаса.

–Вы же сказали, что не будет совета! Что король уедет…

–Так он и уедет, – Больдо потянулся в кресле, – пошли-ка, лучше, пообедаем?

Грегор молча смотрел на разрушенного и павшего кумира. Больдо пожал плечами:

–Ну, как хочешь. Если спросят советники, скажи, что я в Секциях, если спросят из Секций, скажи, что у министров. Если спросят непонятные, скажи, что по делам. И не трогай ничего!

И Больдо вышел прочь, оставив Грегора среди руин его фантазий. Первым порывом Грегора было встать и гордо уйти, никогда не возвращаться и забыть этот день как страшный сон. Но разум помешал это сделать. Грегор попытался работать, но его место оказалось напротив башни с часами, и он невольно отсчитывал минуты до полудня, к которому Больдо должен был подготовить данные и которые он не собирался даже собирать.

Грегор встал и принялся ходить по комнате. мысли терзали его. Он не понимал, как так можно плевать на такую важную работу? Как можно было относиться к ней с таким равнодушием и безразличием? Как можно было цинично наживаться…

«Стоп, в конце концов, он гений, он мастер…иначе бы его здесь не было, так?» – разум вступал в борьбу, взывая к аргументам. И Грегор соглашался:

–Так.

Тик-так, тик-так…беспощадно напоминали стрелки и Грегор снова метался по комнате. за время отсутствия Больдо можно было бы успеть приготовить обед на большую семью, но глава Канцелярии, совершенно изведя своим поведением Грегора, появился только за пять минут до полудня, проотсутствовав таким образом два с половиной часа.

Грегор с ненавистью взглянул на Больдо, но тот не смутился и плюхнулся на своё место.

–Когда я сюда попал, то рассчитывал, что вы…– раздражение перешло за черту, Грегор, увидев сытое и лоснящееся лицо Главы Канцелярии, не выдержал.

Договорить ему не удалось. Дверь распахнулась с треском, на пороге появился взбешённый Петар. Он снова бросился к столу, едва не снеся при этом Грегора, и завопил:

–Возвращай как было! Возвращай как было!

–Куда было? С кем было? – спросил Больдо спокойно.

–Три обоза! Они были учтены! Учтены! – Петар швырнул отчёт перед Больдо. Тот даже не притронулся, сказал:

–Не мои проблемы. Считать учитесь.

Тон Петара сменился на заискивающий:

–Пожалуйста, прошу тебя, верни ему регистрационный номер, прежний номер… я ведь первый сдал? Да? Пусть так и будет. Мы же друзья, да?

–Сгинь! – посоветовал Больдо.

–А на перевыборах хочешь иметь голос моей Секции? – Петар прищурился.

–А мне не нужна моя должность, – отозвался Больдо и Петар побледнел от страха. Взмолился:

–Ничего не пожалею! Ничего! только верни как было!

Больдо подумал, затем шумно вздохнул:

–Ну только если ради тебя…

Счастливый Петар, спотыкаясь, вышел из Канцелярии. Больдо глянул на Грегора с неприкрытой иронией:

–С невнимательного дважды берут. Я знал, что всё сошлось. Но почему я – сторонний человек это знал, а он, глава, нет? в другой раз будет знать сам наперед. Всё пересчитает. От жадности. Но ты что-то хотел мне сказать, мальчик?

Грегор молчал. У него пропал дар речи, ему хотелось смеяться и плакать одновременно. Он не знал, что в нём преобладает в эту минуту, и небольшую передышку ему дало появление уже знакомого министра. Очень мрачного министра.

–Ваши услуги на сегодня не нужны. Его величество покинул замок. Он на охоте.

–Какая жалость! – Больдо пригорюнился и не знай Грегор о том, что Больдо и не пошевелился для поручения, поверил бы в искреннее сожаление главы канцелярии.

–Завтра мы ждём вашего доклада.

Министр вышел прочь. Больдо хмыкнул:

–Завтра будет дождь. Когда на улице дождь, король любит устраивать пирушку или плотничать. Эх вы, советники! Ах да, Грегор, ты что-то хотел сказать?

–Вы мастер, – с неохотой признал Грегор, – я не знаю как вы это делаете, это неправильно, но работает…

В третий раз открылась дверь. вошла знакомая Грегору женщина. Она была мрачнее и холоднее, чем в прошлый визит, промолвила:

–Господин Скиллар передаёт свои извинения. Данные, переданные им через меня, неверны. Он пришлёт к вечеру исправленный вариант. Благо, король на охоте, да будут дни его долги.

–Я уже внёс, – спокойно солгал Больдо.

–Вычеркните! – предложила женщина. Больдо усмехнулся и она смягчилась, – мы не останемся в долгу.

–Взятка? От вас? От хранителей закона? – Больдо даже вскочил в возбуждении. – да как вы…

–Не деньги, – успокоила женщина, и ловко вынула пергаментный лист, – ваши показания возвращены вам. В благодарность. Надеюсь, вы понимаете, насколько мы нуждаемся в вас?

–Ступайте! – Больдо присмирел и сел в кресло. Когда за женщиной закрылась дверь, Грегор спросил:

–Показания?

–Глупости делают все, мальчик. Я свои искупаю ценой их ошибок, – Больдо улыбнулся, – благо, я и не думал пока вносить изменений. Эти дознаватели любят все на три лада перепроверить и каждый раз ответ у них разный! Ну а ты, Грегор, добро пожаловать по-настоящему на службу!

Грегор кивнул:

–Ваш опыт поражает!

–Нет, поражает тыквенный пирог, – Больдо поднялся с места, – пойду-ка, съем кусочек. Если спросят советники, скажи, что я в Секциях…

–Если спросят из Секций, сказать, что у советников, а если спросит кто иной, то я отвечу, что вы ушли по делам, – Грегор попытался опередить Больдо и по довольному взгляду главы понял, что получилось.

–Учишься! Но мастерство дело наживное.

Грегор проследил взглядом за удаляющимся Больдо и решил, что завтра придет не за полчаса до рабочего дня, а за пять минут. А еще обязательно пойдет на обед, ведь ему тоже хочется стать Мастером!

Про одну ошибку

Элеонора ничем его вслух не укоряла, но одно её присутствие уже раздражало Мальта и напоминало ему о том, какую ошибку он совершил и как долго ему теперь придётся за эту ошибку платить.

А начиналось всё из лучших побуждений!

Он – молодой дознаватель земли Маары, пусть работающий в провинции, а не в столице, горел искренним желанием уничтожить всякое преступление и незаконность, верил в закон и торжество справедливости, и мечтал об очередном повышении.

Мальт был лучшим учеником, потом лучшим среди младших помощников Коллегии Дознания, затем – лучшим помощником курирующего его дознавателя, и в конце концов сделался младшим дознавателем. и пусть до главы Коллегии, пусть даже и провинциальной ещё было очень далеко, Мальт мечтал, что достигнет этого. А там, как знать, может и в саму столицу призовут – любят там прибрать к рукам талант и упорство.

Но прошло полгода, потом год, полтора…должность Мальта так и оставалась в младших дознавателях, а амбиции, болезненные, ядовитые, те, что имеют обыкновение душить завистью ко всякому чужому успеху, жгли всё сильнее.

Повышения не было.

Мальт держался искренностью, трудолюбием, рвался до переработок и из кожи вон лез, лишь бы его заметили. Его замечали, хвалили, выписывали ему все большее и большее жалование в награду, но не повышали.

Неизвестно сколько бы он ещё мучился неизвестностью, но один из старых дознавателей, тех, что всю жизнь отдали Коллегии и теперь доживали последние годы в своих должностях, не желая с них сходить, признался однажды на невысказанный, но вполне угадывающийся вопрос Мальта:

–Повысили бы тебя давно, коль женат бы ты был!

Мальт даже моргнул. Он думал, что причина таится в чем угодно другом. В те дни Мальт ещё был молод, наивен и не был интриганом, заговорщиком и взяточником – это всё пришло к нему позже. И тогда он еще не смог понять – где связь между его женитьбой и повышением.

Но старый дознаватель разъяснил с усмешкой:

–Хороший дознаватель должен быть под контролем Коллегии, а ты один и один. А ну если уйдешь? Или предашь? А когда семья есть, так уже с места вмиг не вскочишь.

Мальт задумался. Сначала ему показалось, что слова старого дознавателя – это только шутка, желание понасмешничать над соратником. Но потом он стал припоминать всех, с кем работал и пришёл к неутешительному выводу: в странной закономерности те, кто был даже хуже Мальта в делах, но имел семью, получал повышение.

Это начинало обретать смысл.

Проблема была в одном – Мальт имел ледяной разум, его не привлекало ничего, кроме должностей и власти. А тут – жениться! И на ком, спрашивается?

Если бы эта задача встала ещё в годы, когда Мальт был самым младшим помощником, то тогда он бы просто растерялся и отказался бы от пугающей его затеи. Но некоторое время Мальт в Коллегии провел, и если в нём оставалась теперь в большом количестве и добродетель и вера в справедливость, то что-то всё-таки в нем изменилось и сделало его чуть циничнее.

Мальт трезво взглянул на ситуацию и понял одно: ему нужна полностью невзрачная, зависимая от него женщина, лучше сирота, бесприданница, которая от бедности будет готова на постоянный уступок и не будет ничего требовать от него.

Вскоре такая нашлась.

Мальт тогда как раз вёл допрос одного из торговцев, что незаконно ввозил в Маару запрещенные грузы с соседнего острова вместе с тем, что было разрешено. Не первый, конечно. И не последний это был случай в Мааре, но всё-таки, наказание оставалось суровым – полная конфискация имущества преступника в пользу казны и смертная казнь.

Пока Мальт контролировал опечатывание имущества попавшегося торговца, успел заметить тонкую дрожащую от страха перед дознавателями и своим собственным будущим девушку. Это была Элеонора.

Отец готовил для нее светлое будущее. Овдовевший, имел в ее лице лишь одну отраду своей жизни и не щадил себя. В итоге – зарвался, пожадничал и проиграл, когда его выдали его же матросы, с которыми он не пожелал делиться. По итогу – любящий отец на эшафоте, а дочь осталась без всяких средств, имущества и с клеймом дочери преступника для тех, кто будет помнить ее отца.

Мальт много таких видел. Потерянные жены, матери, дочери, дети… они все одинаково метались, боялись и проклинали так подставивших их людей. Некоторые не выдерживали и сами губили себя, иные пытались честно трудиться, но больше шли побираться.

Мальт не медлил. Вскоре Элеонора получила без всяких ухаживаний очень лаконичное предложение.

Элеонора была молода, совершенно одна, без средств и будущего. Конечно, она знала, кто был дознавателем ее отца, но отца уже не было, а Элеонора оставалась. И, возможно, это был для нее единственный выход.

Она попыталась найти слабое место, не зная, хочет ли, чтобы ее разубедили или же нет:

–Я дочь преступника. Это повредит вашей карьере…

Мальт только усмехнулся и повторил свое предложение во второй раз. Элеонора поняла, что третьего повтора уже не будет и согласилась.

Меньше, чем через два дня Мальт принес ей новые бумаги – там значилось имя Элеоноры, но было указано совсем другое происхождение – Мальт сам вел дело ее отца и поработал тайком над делом, стерев из него упоминания о наследнице.

Расчет оказался верен. Элеонору, никак не застигнутую в деле, измененную бумагами, нельзя было угадать. А те дознаватели, с которыми Мальт опечатывал имущество ее отца очень скоро по странному стечению обстоятельств, получили ссылки на рудники и тюремные сроки. Но Элеонора об этом уже не узнала.

Через два месяца Мальт и Элеонора стали мужем и женой, и еще через две недели Мальт получил повышение.

***

Элеонора боялась его. Она понимала – ему принадлежит вся ее жизнь. Ожидала всяких ужасов, и даже как-то удивилась, получив абсолютное безразличие.

Мальту было все равно, есть она или нет. он едва-едва заговаривал с нею и мог не произнести и слова за несколько дней. Рано уходил на службу, поздно возвращался.

Элеонора даже подобиделась. Молодость брала своё, и она, понимая, что ей, похоже, ничего от Мальта дурного ждать не следует, попыталась даже его покорить – не то наперекор его упрямому равнодушию, не то чтобы доказать что-то самой себе, а может быть и просто от скуки – друзей у нее не было, работать нужды тоже не было. чем заняться?

Элеонора занялась домом. Мальт возвращался в уют и тепло, его ждали восхитительные горячие ужины. И…

–Спасибо, вкусно, – отзывался он, едва ли удостаивая Элеонору взглядом. А то и вовсе отказывался, не объясняя причин.

Элеонора все больше и больше чувствовала себя птицей в клетке. Мальт ей ничего не запрещал, она могла делать все, что угодно, но ей ничего не хотелось делать. Зачем, если до нее в целом мире никому не было дела?

Она предприняла попытку завести друзей среди лавочниц, но те, едва услышав имя ее мужа, стали отвратительно и тошнотворно заискивать перед нею. И даже Элеонора, далекая от службы Мальта, поняла – его бояться до ужаса.

Но он возвращался усталым человеком. Равнодушным, холодным, но не был похож на того, кого можно было бы бояться.

Элеонора предприняла попытку заговаривать с ним сама и как-то спросила о службе. Впервые за пару дней Мальт тогда удостоил ее взглядом, и впервые с дня свадьбы взгляд его был долог:

–Тебе зачем?

–Ты мой муж, – Элеонора смутилась, – я бы… если можно…

–Нельзя! – отрезал Мальт, но добавил мягче, глядя на ее испуг, – это слишком мрачное и грязное дело. Не стоит тебе знать. Мы уничтожаем преступников, караем за нарушение закона – довольствуйся этим знанием.

Самая длинная фраза за все время брака. Элеонора кивнула, понимая, и в другой раз попыталась заговорить о другом, но Мальт отмолчался.

***

Мальт не понимал, почему Элеоноре требуется его внимание. Он дал ей свободу действий, где не требовалось никаких отчетов, так почему она стала липнуть? В конце концов, ему бы такую свободу! Но нет, чем выше должность, тем меньше законности и справедливости – это Мальт уже понял. От его представлений и мечтаний мало что осталось, если вообще осталось.

Он увидел грязь и сам был замаран. По протекции высших чинов, министров и самого короля приходилось отпускать и прощать, не замечать преступлений, приходилось карать за то, что не должно быть наказано, приходилось изворачивать слова, менять документы, подкладывать улики и уличать через провокации…

Мальт возвращался измотанный, а тут Элеонора! И она была так чиста взглядом и сердцем, так трогательна, что его воротило от нее и от себя. Он уже проклинал день их знакомства, день их свадьбы.

Она не укоряла его словом за равнодушие, но укоряла одним своим присутствием. Мальт знал, что сам виноват во всем, что на Элеоноре нет вины, и всё же… ненавидел.

А Элеонора всё пыталась наладить отношения, никак не умея понять, что нечего было налаживать, что Мальту нужно было лишь формальное существо, безмолвное, незаметное, и всё! Не нужно ему было ни заботы, ни нежности, ни расспросов, ни присутствия.

Он уступил лишь однажды – два года спустя от их брака, когда вернулся домой раньше и лег, как с самой первой ночи, отдельно, не желая даже ужина. Элеонора применила единственное средство, которого боялась больше других, но которое оставила напоследок. Она выпила для храбрости и сама скользнула на его постель.

Сон дознавателя чуток. Мальт проснулся мгновенно и попытался отодвинуться от Элеоноры, но она всё пыталась прикоснуться к нему, прижаться, поцеловать, неумело, но с явным желанием.

Дознаватель тоже человек, по крайней мере, временами. Да и Элеонора была молода и красива – Мальт уступил.

Но пришло утро, а вместе с ним и осознание: для Элеоноры ничего не поменялось. Она осталась ненужной для Мальта – он ушел в Коллегию и даже не простился. Элеонора проснулась и всё поняла – ее порыв не тронул супруга.

Она долго пробыла в купальне, чувствуя себя грязной, и никак не могла отделаться от этого чувства. Долго плакала, перестилая белье, а потом поняла, что в ней нет больше никаких сил к борьбе.

Мальт вернулся ночью, как и всегда. Но в этот раз было существенное отличие – Элеонора не вышла его встречать, а на столе не было ужина.

Сначала Мальт подумал, что она ушла, и даже испытал огромное облегчение – для него это было бы лучшим исходом. Но прошло мгновение, и он увидел ее, лежащую в темноте, спиной к дверям, явно не спящую.

Что-то в этом было неправильное. Мальт неохотно поздоровался:

–Привет.

Элеонора не отреагировала. Мальту очень хотелось пройти мимо, но что–то этого не дало ему сделать, и он спросил:

–Что-то случилось?

–Зачем ты на мне женился? – тихо спросила Элеонора. В ее голосе не было слез – их время кончилось.

Мальт вздохнул.

–Чтобы получить повышение. Мне нужна была жена. Любая, лишь бы была.

–Я не могу больше…– Элеонора оставалась тихой. – Я не могу.

Вот тут Мальт испугался. Ему светило новое повышение и сейчас уход жены, когда он и его соперник, еще один кандидат на должность, шли бок о бок, могло сыграть дурную шутку.

–Давай весной, – попросил он. – С весны иди, если хочешь.

Она не возражала и даже не спросила о причинах отлагательства, угадывая их уже по опыту.

***

Но у богов были свои планы. Элеонора долго и усердно не замечала очевидных симптомов, но вскоре ей поплохело и Мальт, присутствующий при этом случайно, вызвал целителя.

После его ухода молчали долго. Мальт первым нарушил тишину:

–А раньше ты не замечала?

Элеонора пожала плечами – она переняла привычку Мальта иногда обходиться без слов. Спросила лишь:

–Ты будешь относиться к ребенку так, как ко мне?

–Разве я тебя чем-то обидел или оскорбил? – удивился Мальт. – У тебя есть дом, пища, одежда, украшения. Тебе не надо работать и ничего не надо делать из того, что делают горожане.

–Я тебе не нужна, – напомнила Элеонора.

–Никто никому не нужен, – отозвался Мальт.

Он не изменился во время ее беременности. Также пропадал на службе, также был равнодушен. К Элеоноре, по его настоянию, заходили целители, торговцы детскими вещами, и вскоре она отвлеклась от своей тоски.

Беременность ее протекала легко. Надзор целителей, покой и крепкое здоровье Элеоноры делали свое дело. Она оставалась тихой, и взбунтовалась лишь раз, когда пошла по вопросу счетов к Мальту в кабинет и обнаружила его стоящим у крепкого шкафа с навесным замком. Предполагалось, очевидно, что шкаф будет на этот замок закрыт, но сейчас Мальт рылся в нем, когда Элеонора появилась.

А она глянула на содержимое… склянки, флакончики всех цветов и оттенков, с мелкими бумажками, приклеенными к горлышку. Запечатанные мертвыми пробками. Такие флакончики носят целители. Вот только мальт не из них.

–Яды? В доме? – Элеонора не узнавала себя.

–В моем кабинете, – Мальт оставался невозмутим, – в моем же шкафу.

–Яды! А если кто-то случайно…

–Никто, – Мальт не давал ей разойтись. – Никто. Кабинет закрыт, шкаф тоже. Случайности быть не может.

–Но зачем? – не понимала ошарашенная Элеонора. – Это же…

–Я коллекционер, – отмахнулся Мальт. – Что тебе нужно?

В тот год вся Коллегия стала коллекционерами. Вернее, столица стала, а провинции подхватили. И Мальт подался на моду, приобретал и коллекционировал разные яды.

Элеонора успокоилась. Больнее ей стало тогда, когда Мальт впервые взял своего новорожденного сына в руки.

Элеонора была рядом – бледная, счастливая…и не нужная. А когда она взглянула в лицо мальта, едва не разрыдалась – такая любовь и нежность была в нем! Ей не доставалось и сотой доли от него.

***

Вскоре оказалось, что Лев или Львёнок (так ласково называл сына Мальт) – ребенок довольно крикливый, беспокойный. Но на руках отца он успокаивался, а Элеонора могла качать его по полночи.

Мальт нанял кормилицу, но Элеоноре не стало легче. Даже кормилица справлялась лучше с сыном, чем она сама. Сумрачность собственного состояния, постоянный плач, равнодушие Мальта и его же нежность в его присутствии к их общему, на минуту, ребенку, вгоняли Элеонору во всю большую мрачность.

Она стремительно худела, у нее ломались ногти, вылезали волосы и начали крошиться ногти…

Мальт прислал целителя, тот не нашел никаких нарушений и посоветовал пить успокоительный ивовый настой.

–Что с тобой происходит? – спросил Мальт, когда Элеонора швырнула приготовленный стакан с ивовым настоем в стену.

–Ненавижу! – прошипела Элеонора и страшно обвела всю залу взглядом. – Ненавижу!

–Ребенка разбудишь, – напомнил Мальт.

–А ты его утешишь! – рявкнула Элеонора нарочно громко.

Маленький Львенок, конечно, проснулся от ее крика и зашелся плачем. Мальт тотчас принялся успокаивать сына, бросив жене:

–Тебя никто не держит!

***

Что с ней стало или что было? ее ли руки дрожали, принадлежали ли ей негнущиеся непослушные пальцы, пока Элеонора отпирала один замок, другой, третий?

В собственном доме. Под звуки детского плача, в полном отсутствии себя и других. Мальт был на службе, кормилица – эта добродетельная медлительная женщина, ушла на рынок по еепросьбе.

«Это мой шанс на свободу» - билось в отуманенном чем-то едким рассудке Элеоноры, а она уже поспешно открывала навесной замочек в шкафчике с ядами.

Схватила первый попавшийся, безжалостно ломая оставшиеся ногти, вырвала деревянную пробку и залпом выпила половину склянки.

Ее тотчас вырвало, но это не помогло – смерть уже была в ней и тщетны были попытки организма призвать жизнь.

Умирала Элеонора долго. она изошла кровавой пеной, выплюнула в кровавом кашле куски какой-то слизи, которые когда-то были какими-то ее внутренностями и еще ползла и ползла по коридору собственного дома в какой-то неясной отчаянной попытке…

Кормилица вернулась нескоро. Она заболталась с одной лавочницей, с другой, и когда вернулась, успела застать еще последние секунды жизни Элеоноры. Ее агонию. Кормилица попыталась упасть в обморок от картины, но детский плач привел ее в чувство. Схватив ребенка, кормилица опрометью бросилась к Коллегии Дознавателей и только передав дитя Мальту, рухнула в спасительную тьму, напуганная и почти безумная от увиденного.

***

Разговоров было много. Они преследовали Мальта до его последнего дня. Они отравили ему все то, что не успело еще без того оказаться отравленным.

Мальт никогда прежде не пил. И ему казалось, что Элеонора принесла ему освобождение, только он почему-то не смог справиться с этой нежданной свободой и долго прикладывался к бутылке, выведя простую формулу: когда страдает тело - душа не успевает болеть.

Вывели его из этой тьмы жестоко – предъявили обвинение в убийстве жены. Обвинение, конечно, было напускным и нарочным – оно преследовало совсем другие цели. Мальт сам делал такие обвинения, получая испуг человека и готовность жертвы сделать все, что угодно, лишь бы с них сняли это обвинение.

Если бы Мальт был трезв, он бы разгадал это. Но он был в странной скорби и попался. Испугавшись, принял предложение участвовать в заговоре против короля, в заговоре, составленном на самых верхах, у самого трона.

Мальт думал, что в его должности некуда падать уже ниже всех грехов и пороков. Оказалось, что есть куда.

–Перевод в столицу, в Коллегию Дознания, участие в заговоре против обвинения в убийстве жены, – очаровательно улыбались ему.

Мальт не думал. Он уже знал, что давно проиграл, оставалось лишь попытаться искупить свою вину, перенеся нетронутую любовь и нежность на последнее близкое существо:

–Согласен, если сын поедет со мной.

Рукопожатие завершило договоренность, и Мальт почувствовал, как увяз окончательно.

Жрец

Жрец Медер надеялся, что религия и политика Маары могут существовать параллельно друг другу, не пересекаясь, но вот политика, к несчастью, считала иначе.

Он начал свой путь к Луалу и Девяти Рыцарям Его, к служению небесам и добродетели небес в восемь лет. Сын ремесленника и доброй, но зашуганной женщины, Медер вообще не должен был пересечься с Церковью Луала и Девяти Рыцарей Его больше, чем редкий прихожанин, из числа тех, что проходят мимо Церкви, отдавая ей почтение, и посещают службу в праздничные дни.

И когда ему было восемь лет был как раз такой праздник. Сам Король вышел к народу, приветствовал его, и советники – все такие нарядные, мрачно-торжественные – это захватывало дух! И Медер увлеченно вертел головою, надеясь осмотреть все-все ленты, флаги, знамена и гербы, раскрасившие столицу. Знатные фамилии держались с мраморным достоинством поколений, народ ликовал, а жрецы…как потрясли они маленького Медера!

Жрецы Луала и Девяти Рыцарей Его носили белые мантии,подбитые золотым шитьем. И сами мантии эти делали фигуры вроде бы как каменными, давали им необычайно стойкий и вечный вид. Лица у всех жрецов были одухотворенными, взгляд как будто бы проходил сквозь толпу, сквозь вообще все земное. Они шествовали выверено, медленно, следуя друг за другом,и у каждого в руках были то священные сосуды, то тексты, то просто кольцо для благословения встречных прохожих.

Медер не знал прежде за собою такого внимания! он был очарован и околдован этим ходом, этим видением. Не отрываясь, смотрел он вслед жрецам, и сердце его рвалось за ними.

А потом была музыка. Священная музыка ворвалась в толпу, зазвучал хор, поющий восславление Королю и всей земле Маары. Медер прежде любил только уличные баллады, но слушая этот дивный хор, он взрослел в душе своей, и отступало из него всякое детство, оставляя какой-то возвышенный свет.

Всё вдруг показалось ему по плечу, выполнимым и преодолимым. Никакого препятствия!

Чем больше Медер смотрел на жрецов, чем больше слушал он небесное звучание хора, тем ярче убеждался, что хочет туда, к ним, хочет стоять рядом, наслаждаться музыкой и чувствовать гармонию.

А потом была проповедь.

Высший Жрец вышел вперед, к народу, приветствовал короля и заговорил вдруг низким, мягким, обволакивающим голосом о добродетели, о нравственности, о порядке и дисциплине, о преданности своему делу, а главное – о преданности трону и Мааре. И каждое слово этой проповеди было как ожог, оно впечатывалось, въедалось в душу мальчика, и все прочнее и прочнее он уверялся в том, что хочет отдать свою жизнь на то, чтобы также стоять в белом и также говорить с народом, под тихий хор самой возвышенной музыки.

***

Но тяжело следовать самому возвышенному пути, когда твое происхождение обязывает тебя быть другим. Ремесленник-отец явно не будет в восторге, узнай он о внезапной любви сына к Луалу и Девяти Рыцарям Его. Это Медер понял интуитивно и заговорил, улучив минуту, с матерью.

Мать – женщина тихая, добрая, зашуганная мужем и забитая жизнью, посерьезнела в одно мгновение. Странно и тяжко взглянула она на сына, спросила лишь:

-Знаешь ли ты на что идешь?

–Никогда я не хотел ничего так сильно, как посвятить себя Луалу и Девяти Рыцарям Его, – честно ответил сын, и она кивнула, принимая волю судьбы.

–Я поговорю с твоим отцом.

В ней не было никогда силы отстаивать собственное мнение и свою позицию, но когда ее собственный ребенок, ее милое дитя, так взглянул ее сын, и вдруг пробудилась в ней прежде невиданная сила, проскочила мысль: «хоть бы он был тем, кем хочет, а не тем, кем придется».

Медер вечером прислушивался к приглушенным голосам, напряженный словно струна, готовый ко всему плохому и ни к чему хорошему. Его успокаивало лишь то, что все его мучения ради музыки, той музыки, что звучала на празднике в честь Луала.

Отец пришел к нему. Ожидаемо, конечно! Спросил сурово:

–Мать правду говорит?

Отца Медер боялся, но почувствовал всем своим восьмилетним существом, что если сейчас откажется от служения, то будет жалеть, если не устоит, то вся жизнь его как будто бы кончена. Он сам не знал позже, откуда вообще взялась в нем такая уверенность, но она взялась! А может быть, послал ее Луал?

–Да.

–Неблагодарный ублюдок! – Отец яростно взглянул на своего, вмиг ставшего каким–то другим сына. – Я растил тебя как помощника, как того, кто примет мою роль на себя, когда я состарюсь. Я уже не так хорошо вижу, а все должен обеспечивать тебя и мать! А ты?

Голос его набирал силу. Отец вообще любил сына. Крепко любил. Но в нем была усталость рабочего человека, который возлагал на свое потомство какие-то свои, бесконечно смелые и радужные надежды, а вдруг оказалось, что потомство имеет какие-то свои, пусть и наивные, но представления и желания.

–Даже не думай! – подвел итог отец. – Ты должен быть помощником семье, а не каким-то там жрецом! С завтрашнего дня пойдешь ко мне в лавку, будешь учиться. Учиться не какому-то там трепу, а настоящему ремеслу!

И наступило «завтра». Медер действительно пришел в лавку с отцом, и даже поднялся без сопротивления за ним по ступеням. Он нес в своем сердце маленькую надежду, и та грела его.

Каждую свободную минуту он использовал, чтобы улизнуть к торговой площади, где иногда бродили жрецы и их послушники, каждую свободную монетку, что удавалось заработать в соседних лавках за мелкие услуги, откладывал в свой тайничок.

Отец только диву давался такой упертости сына. Ни трещины, ни грубые окрики, ни отсутствие шансов не останавливали его…повод для печальной гордости.

Семь лет борьбы, которая никем не замечена. Семь лет самоотверженного тихого служения, служения в уме и сердце, и вот – судьба снова распоряжается жизнью Медера, проверив его на прочность.

Отец умер хрипло и быстро. застудился, экономя на крепкой одежде, и попытался вылечиться дешевым винным пойлом. Смерть…убытки, слезы матери и шанс для Медера. Мать не сопротивлялась ему, лишь спросила:

–А если у тебя невыйдет?

–А если завтра солнце не встанет? –в тон ей ответил Медер и вышел на встречу своей судьбе.

***

Его приняли с насмешливым удивлением. Юнец выдержал испытание, говорил пылко, убеждал комиссию жрецов в верности и благости своих намерений, в любви к Луалу и Девяти Рыцарям Его. Опытные жрецы увидели жар в его сердце, но что значит этот жар? Он должен быть подкреплен доказательством. Постановили:

-Через две недели кончается сезон. Будет экзамен. Если вы выдержите его, то поступите в послушники.

Медер яростно согласился. Две недели – это маленькая жизнь.

Сон и еда – это вещи совершенно неважные. Медер принялся их сокращать. Он желал воспользоваться призрачным своим шансом, прекрасно понимая, что его познания Священных текстов, купленные на собранные медяки в самых урезанных вариантах, многого не дадут. Но в Церкви была библиотека и в ней Медер почти что поселился.

Оглашения результатов экзамена он ждал со страхом, не замечая насмешливо-снисходительных взглядов тех, кто много лет, с самого рождения занимался при Церкви, готовясь поступить в услужение Луалу.

Но чудеса случаются. Может быть Луал хотел видеть среди своих жрецов именно Медера, а может быть просто луна была не в том доме, или фанатичное сердце юнца интуитивно многое угадало, но Медер оказался в десятке (хоть и на последнем месте) среди выдержавших экзамен и был определен послушником.

К следующему экзамену Медер значился уже на седьмом. К семнадцати годам поднялся на пятое место, затем попал в тройку…

В двадцать лет его определили уже жрецом, с честно завоеванным первым местом среди всех учеников Церкви. Тогда Высший Жрец, поздравляя его, сказал:

-Не расслабься, сын мой, уповая на свою удаль. Учиться нужно всю жизнь.

Медер горячо пожал руку и заверил, что будет учиться и готов ко всякому труду. С восторгом он впился в новую жизнь.

И тут понемногу спал сладкий морок.

***

Когда ему принесли пачки бланков, бумаг и папок, Медер не понял и уточнил:

–Это мне?

–А как же! Это для отчетов! – радостно ответил ему Наставник и, взглянув на лицо своего ученика, истолковал не так, поспешив успокоить, – да там не сложно, ты разберешься!

–Какие отчеты могут быть от служителя Церкви Луала и Девяти рыцарей Его? Я же не казначей! – возмутился Медер. – Я просто жрец. Я читаю проповедь, я слушаю исповедь, отпускаю грехи, благословляю…

–Ну, это же надо учитывать! Вот этот журнал для того, чтобы записывать, сколько прихожан было на проповеди – мой совет, отдавай его кому-нибудь из послушников. Вот этот – на количество благословений по разделам – к браку, на рождение, на другое. Этот – отпевание смертей. Кого отпел, когда, за сколько монет. А вот этот…– Наставник торопливо вывернул из пачки самый толстый журнал. – Вот сюда краткое содержание исповедей.

–То есть как? – не понял Медер. – исповедь это тайна! Это священное…

–А вдруг там про убийство? Или про заговор? – возмутился Наставник. – Дознание обязало предоставлять все данные. Это для того, чтобы сократить число преступлений и покарать за уже совершенные. К тому же это указ Короля.

–Разве стоит его воля над волей Луала?

–Разве он не ставленник Луала на земле? – в тон возразил Наставник и вопрос был закрыт этим плачевным ничем. – Не переживай. Самое краткое содержание. Раз в сезон приходит дознаватель и проверяет все записи. Если что-то срочное, то запиши на эти бланки, отправь…нет, прежде покажи мне.

Это было первым серьезным разочарованием. Медер потерял покой. Он старался найти его вновь в чарующей музыке, но совесть не позволяла ему этого сделать, напоминая ядовито, что он передает самые ужасные тайны горожан Дознанию.

Записывал Медер скупо. В журнале для исповедей и вовсе писал кое-как, ограничиваясь простым: «изменил жене», «внебрачный ребенок», но вскоре дознаватель сделал ему замечание:

–Ваши записи не имеют подробностей. Мне нужны имена и даты. Потрудитесь исправиться или прощайтесь с местом.

Прощаться не хотелось. Медер искренне верил в то, что на посту жреца принесет все-таки больше благодеяний и добродетели, чем за его пределами. И стал записывать, каждый раз, мысленно прося прощение у исповедующегося грешника. Да, пусть кающийся и совершил какой-то поступок, но он пришел за прощением, за сочувствием, а Медер передавал тайну измученной души во власть Дознанию.

Не желая проигрывать уж совсем, Медер научился изворачиваться. Тайных бастардов заменял мелкими злодеяниями вроде чревоугодничества или гневливостью. Измены брака называл гордыней, и чувствовал все больше подступающие темные воды.

Второе разочарование было еще более опасным. Подкуп!

Как можно подкупить жреца? Жрец благословляет брак и рождение, провожает в смерть. И что же? Парочка влюбленных, которым не суждено было никогда быть в честном браке, явилась с мольбами к Медеру, прося соединить их тайно. Во взгляде обоих было столько любви и нежности, столько кротости, столько веры и света, что Медер заколебался.

С одной стороны – союз перед Луалом – святыня, но с другой – обстоятельства развели эту пару в разные сословия, так как это примут родители? Дозволят ли?

Медер направился за советом к Наставнику и тот неприятно поразил его:

–Возьми с них деньги и напиши родителям. И заработаешь, и чести дома не уронишь. Не придется венчать грешников.

–Но они любят друг друга! Как можно говорить о наживе…

–А если его родители убьют такую поганую невесту? А если она вздернется? Или он утопится? Нет, родители должны знать. У юноши блестящее будущее, наверняка, ему уже подыскали партию, а девчонка еще молода…отойдут. А если нет – не наша забота. Существовать же на что-то жрецы должны, одним бюджетом не насытишься. Так что, либо ты сделаешь так как я сказал, либо кто-то другой из наших жрецов сделает это, не бойся, найдутся.

Медер восставал внутренне против этого решения. Но разум говорил, что родители обоих должны знать. А если совершать уже подлость к влюбленным, то почему бы не совершить и благодетель, взяв деньги? В конце концов, с этих денег, с пожертвований кормит Церковь нищих и бесприютных. Сама существуя на казенном довольствии, но почему же не искупить подлость благом?

Медер понимал, что это больше похоже на самооправдание. Но что он мог? Отступить? А куда отступать?

И вот уже музыка не уносит его к небесам, привязывает к земле и вдавливает. Медер впервые слышит, как она громка, как страшна, и возвещает не о чем-то радостном, а о неизбежном страшном суде над сами собой.

И Медер пишет письмо.

***

Идут годы. Он уже не удивляется новым отчетам, не удивляется просьбам (приказам) Дознания о доносах, не удивляется ничему. Его не трогает больше подкуп, Медер пытается поступать так, как правильно поступить, но правильно поступить именно для Церкви в частном случае. И это возвышает его.

Медер помогает нищим за счет своего жалования, выслушивает и сочувствует, всегда готов принять и поговорить, он – символ добродетели…

Но та добродетель церковная, за ней скрыто много чего дурного, много чего неявного, подлого и низкого. Медер искренне помогает людям, искупая слабость своего духа, но все глубже увязает в темных водах. Он теперь точно знает, с кем говорить, кого просить. Его боятся, его уважают, и он одинок.

А потом приходит смута. Вернее, началось все с того, что Король, еще будучи ребенком, очень хотел доказать своему младшему брату – принцу Мирасу, свою исключительность. Годы шли, а желание никуда не девалось и даже усиливалось.

А принц Мирас был человеком амбициозным, тщеславным и болезненно воспринимал все тычки и оскорбления. Стоило ли удивляться тому, что Мирас, отдавший всю свою ярость и неприкаянность на служение народу, вскоре стал обладателем мощной политической партии? Стоило ли удивляться перевороту?

Обстоятельства его были странными, туманными. Но Медер объяснил себе так: был Король Прежний, но ушел. Теперь Король Мирас.

Впервые войдя в королевскую залу, ставшую новой палатой Короля, Медер приветствовал правителя:

–Ваше величество, – чем изрядно расслабил Мираса, знавшего, какой властью обладают жрецы.

–Я рад твоей дружбе, – признался новый король. – Высший жрец, Медер.

–Я дружен со всеми, – не стал отпираться Медер. – дела трона мало интересуют слугу Луала и Девяти рыцарей Его. Религия должна идти рядом с политикой, но не пересекать ее.

–Разве религия не может прийти на помощь своему королю? – Мирас был само очарование. – разве не присягал ты короне?

–Корона имеет смертную голову, а жрец – волю Небес.

–Но смертная голова может служить благу, что одобрит воля небес, – Мирас ценил искренность в людях, даже если эта искренность была опасной. – скажи мне, высший жрец, разве всегда ты поступал на одно благо? Разве не прятал ты браки, разве не доносил ли исповеди, и, в конце концов, разве не благословлял ли ты тайно бастардов?

Замечание было правильным. Медер сумел вырваться в Высшие Жрецы, возглавил Церковь Луала и Девяти рыцарей Его, но что он для этого совершил, сколько раз и как…это тайна, за которую теперь жрец планировал расплачиваться, твердо веря, что под его правлением Церковь откажется от всех подлостей.

–Ваше величество хорошо осведомлены, – признал Медер.

–Послужи своему народу, как служит ему всякий жрец, – Мирас склонил голову в дружелюбном сочувствии…

***

Смута несет в себе смерть. Вскоре Медер понял, почему именно его Мирас призвал на свою службу. смерти надо оправдать перед народом.

–Объяви его врагом, – убеждал король своего жреца, заговаривая об очередном опасном своем советнике.

–Он не совершил преступления против церкви или Луала!

–Но он совершил преступление против своего короля.

–Пусть дознаватели объявляют тогда его предателем, – настаивал Медер.

–Дознавателей народ не любит, а жрецам верит, – признавался король. – объяви.

–Ваше величество, – чуть не плача, умолял Медер, но Мирас, показавшийся таким тихим и дружелюбным в первую встречу, жестко констатировал:

–Или так, или всей свободе церкви придет конец, я сделаю ее подвластной Дознанию!

И Медер, спасая своих братьев, свой народ, своего бога объявлял врагами. И снова объявлял. Благословлял карательный поход против не сразу покорившейся земли. И снова объявлял врагов, и призывал карать тех, кто творит заговор против своего короля. И снова действовал, опять и опять подчиняясь указанию короля…

–К этому ли я шел? – спрашивал Медер сам себя, провозглашая вчерашнего верного друга короны сегодня врагом перед народом. – Этого ли я ждал?

Спасения не было. Музыка, прежде священная, стала темной. Она резала, жгла, выла, выжигала, опаляла всякую надежду и всякое стремление к благу.

Просыпаясь, Медер не видел света за окном. Он не выносил тишины, но не выносил и разговора. Каждый день отравлял другой.

–Я просто хотел помочь людям! – в отчаянии кричал он вдруг во время заседания советников, сменившихся благодаря Медеру почти полностью.

–Я просто хотел нести благо! – умолял Медер, в отчаянии хватаясь за плащи своих послушников, ползая в молитвенном зале, пугая юных учеников, к которым пришли музыка и желание нести слово Луала и Девяти Рыцарей Его.

–Я просто верил…– в бессонную, очередную бессонную ночь, шептал в темноту Медер.

–Я преступник. И я несу народу вред. Я предал своего короля. Я предал Маару, я предал Луала, – объявил Медер в один пасмурный день народу и народ испуганно охнул.

Король бесновался, требовал покаяния, но Медер отвечал спокойно и безразлично:

–Я предал Луала, я был труслив, чтобы быть ему. Судите меня.

–Ты высший жрец моего королевства!

–Я прошу вашего милосердия, – не отступал Медер. – Казните меня так, как казнили других по моему жесточайшему и подлому навету.

Мирас вздохнул, унимая гнев. Что делать с безумцами?

–Ты был верным слугой, – простился король со жрецом, а через три дня Медер, не дрогнув, ступил на эшафот. Абсолютно успокоенный, уверенный в правильности своего поступка и твердый в своей вере.

Он мысленно успел еще воззвать к Луалу прежде, чем дернуло стальным ожогом по коже, и даже увидел края открывающегося чертога Луала и бесконечный, сжигающий смертного свет.

Доклад

Самое худшее время для Коллегии Дознавателей – рассвет. Ночь – их время, время допросов, визитов, облав…но рассвет, пробуждающий жителей Маары, невольно сковывает их движения, и дознавателям приходится уже таиться, быть осторожнее, и мягче.

Мальт уже собирался идти спать – как и многие дознаватели, спать он ложился к утру, и даже уже удобно улёгся в своих скромных покоях, когда…

Стук. Проклятый громкий стук. Требовательный, точно знающий, что Мальт ещё не уснул. Такой стук, от которого не уклониться.

Мальт, стараясь сдерживать проклятья, поднялся – в конце концов, к нему, к дознавателю довольно высокого ранга просто так не постучатся. Что-то случилось. Что-то плохое, потому что всегда случается только плохое.

Опыт не подвёл. По бледности пришедшего дознавателя Мальт понял, что случилось не просто плохое, а отвратительно плохое и сейчас все куда-то побегут, заторопятся, занервничают, и он сам побежит и заторопится.

–В зал. Срочно! – дознаватель был бледен. Мальт не заставил себя упрашивать, набросив на плечи мантию, он поспешил за вестником. Вестник, конечно, терпеливо дождался, когда Мальт возьмёт мантию, но по лицу его было понятно, что такие промедления он считает блажью. Молодой ещё! Не насиделся на заседаниях в холодной каменной зале, после которой ломит спину и продувает шею.

В зале была уже вся верхушка Коллегии. Глава и ведущие дознаватели, на счету которых было больше всего раскрытий. Мальт увидел знакомые лица Персиваля, Талена, Огюста и поморщился. Да, то, что между дознавателями не водилось дружбы – секретом ни для кого не было. Вообще, вся Секция Закона, состоящая из трёх Коллегий: Дознания, Судейства и Палачей имела крайне мрачную репутацию. В первых двух Коллегиях и вовсе царило холодное презрение и недоверие, а вот палачи почему-то были дружелюбны друг с другом и вообще больше напоминали семью – Мальт только морщился: как можно вообще кому-то доверять? Тем более – на службе закона?!

Его самого опасались, как и положено опасаться дознавателям. И презирали за личные его качества, в число которых входила болезненная въедливость и дотошность к бумагам. Он даже имел прозвище – «бюрократическая сволочь», но не считал это обидным и никак не менял своего поведения, искренне полагая себя правым и заставляя соратников по Коллегии раз за разом переписывать набело одни и те же акты и протоколы.

Мальт ко всем относился с ответным подозрением, но хуже всего к Персивалю – их заслуги были примерно равны, но Персиваль был в глазах Мальта подхалимом и подлецом, а Мальт в глазах Персиваля представал в образе зарвавшегося глупца. Их примиряли только дела, редкие, опасные своей важностью.

Расселись в тревоге. Мальт попытался отсесть подальше ото всех. Но не вышло – грузный Тален рухнул на стул рядом с ним с радостью. Мальт хотел возмутиться, но не успел – Глава заговорил.

***

Ситуация была плохая: этой ночью был убит граф Магерун – один из доверенных друзей самого Короля, входивший в личную свиту в должности его секретаря. Убит подло и нагло – посреди улицы, четырьмя ударами в грудь и живот; убит грязно – цепляясь за жизнь, граф Магерун полз по стене ближайшего к нему дома в агонии, оставляя ужасные кровавые следы; убит вместе с одним своим слугой…

–Почему с одним? – сразу влез Персиваль. Он всеми силами пытался показать, что слушает крайне внимательно. Настолько внимательно, что даже записывает за Главой. Только Мальт видел по движению пальцев Персиваля, что тот, в лучшем случае, рисует в листке пергамента цветочки, в худшем – просто крючки.

–Не перебивай! – велел Глава, но без злости. Подхалимство Персиваля было ему понятно, но приятно. – Король ещё не знает об убийстве. Но вы знаете – наш Король, да будут дни его долги…

–Да будут дни его долги! – без всякого сомнения повторили дознаватели.

–Так вот…он просыпается рано. И ему сообщат. А я должен сообщить ему о том, кто его убил, когда и где, – Глава обвёл собравшихся тяжёлым взглядом. – Иначе, каждый из вас не более, чем приспособленец, желающий получить хлеба из казны.

Слова были жестоки. В первую очередь Глава Коллегии боялся за себя. Он недавно хвастал Королю (да будут дни его долги!), что всякое преступление Дознание перехватывает ещё на стадии замысла. И тут…

Позор и крах.

И цена этому позору не карьера – она уже не значит, ценою становится жизнь. Не только собственная, но и близких, потому что походит такое убийство на диверсию и заговор, а значит – на измену Королю.

–По улицам сейчас рыщут дознаватели...

Мальт вздрогнул против воли, представив, что сейчас творится на окровавленной улице. Сейчас там хватают всех, кто попадётся под руку: блудниц и пьяных, бродячих поэтов и философов. Сейчас там вламываются в дома. Дознаватели набивают камеры безвинными, чтобы оправдать казённый кусок хлеба.

–Замёрз? – с издевательским сочувствием спросил Персиваль, заметив дрожь Мальта. – Дать свою мантию?

–Я брезглив, – отозвался Мальт, плотнее кутаясь в свою.

–Закончили! – велел Глава Коллегии и продолжил, – я собрал вас, лучших в моей Коллегии, чтобы… ну, чтобы смягчить удар.

И это было тоже понятно. Толку от беготни по улицам и выламыванию дверей невинных горожан, еслиКороль и слушать не захочет? Королю понадобится ответ: кто, когда и почему убил его доверенное лицо. Королю не нужны жертвы. Именно для составления подробного, хоть и лживого отчёта и собрались здесь «лучшие».

Ведь только подробным отчётом Король смягчится. И только лживый отчёт могут дать дознаватели, потому что вероятность найти убийцу таяла с каждой минутой. Они прекрасно знали, что его можно схватить в первые час-два, а дальше убийца отмоется, выбросит всякую кровавую одежду, спрячется… или просто смешается с толпой.

–Дай вводную, – попросил Тален тихо, он почему-то в минуты такого напряжения обращался к Главе Коллегии на «ты», то ли связан был с ним прочнее, то ли знал его до главенства, – а мы уж…сообразим.

Мальт кивнул, хотя это никого не интересовало. Но это кивок его был для самого себя, поскольку это был один из немногих случаев, когда Мальт жалел о том, что принадлежит к «лучшим». Лгать Королю, да будут дни его долги, это, конечно, преступление. И он, воплощающий закон, снова поступал так!

Проще уже бегать по улицам и вламываться в дома, пугая хозяек и детей.

–Вводная такая, – Глава пошарил в пергаментах, и прочёл с одного: – «в четыре часа двадцать минут утра в Портном Проулке швея седьмого уровня – Адели Миена – бывшая выпускница Сиротской Коллегии, услышала движение. У неё чуткий сон по её собственным словам, что часто приводит к бессонницам. Привлечённая шумом к окну, она выглянула и увидела какого-то человека, цепляющегося за стены дома. Сначала Адели решила, что это пьяница. И только по стонам его сообразила о том, что ему больно, после чего поспешила вниз».

Мальт не знал Адели Миену, но точно знал одно: эта девушка, женщина или старуха уже томится в стенах Дознания и по десятому разу объясняет, что хотела помочь… бедная, добродетельная Адели Миена не усвоила урок: помогать надо после того, как подумаешь о себе!

–Соседка Адели Миены подтверждает, что где-то в районе четырёх-половины пятого утра Адели бросилась вниз, бешено стуча башмаками, чем разбудила её…– продолжал Глава Коллегии. Далее последовал нудный отчёт об обнаружении умирающего графа Магеруна и вызова дознавателей.

Это всё было не интересно. Самое интересное произошло до четырёх часов двадцати минут утра.

–Дознаватели обследовали проулок. Нашли тело слуги, – вещал Глава Коллегии. – Ему перерезали горло сзади. Одним движением, действовал профессионал.

–Почему граф Магерун был в сопровождении одного слуги? – повторил вопрос Мальт. – И почему в рядом с этим проулком? Если не ошибаюсь, его резиденция находится в самом замке?

–Он возвращался домой от своей любовницы, – мрачно отозвался Глава Коллегии. – Из числа кружевниц. Девушку взяли с постели, проверяют.

Общий вздох. Это было плохо. Во-первых, граф Магерун был женат. Во-вторых, жена его была дамой вздорной, знатной и богатой, из числа тех, кто прекрасно знает про измены мужа, но готовы их терпеть, пока им этими изменами не ткнут в лицо, что в данном случае и произошло. В-третьих, в моду входила верность и добродетель – жрецы Луала и Девяти Рыцарей Его вещали о ней из каждого угла и такое происшествие бросало тень на сам трон, ибо убитый был приближённым к этому самому трону. Про кружевницу уже никто не вспоминал – кому она нужна? Кружевницы вообще никому не были нужны, они слепли обычно через три-четыре года после работы, не выдерживали глаза постоянного напряжения над мелкой работы в полутемных каморках…

Да, можно представить, как кружевница обрадовалась ухаживаниям и визитам графа Магеруна – красивого и богатого, который мог вытащить её из нищеты. Даже семью этой девушки, если она была, можно было исключать из круга подозреваемых – те скорее бы девушку прибили бы за отказ такому человеку…

Но граф Магерун был осторожен. Он переодевался для вылазок, брал собою лишь слугу, или двух – тут установить придётся позже. Это его и подвело.

–А давайте не от любовницы? – предложил Огюст. Самый молодой и рьяный. Он наделал бы глупостей, не возьми Тален его под свою защиту.

–От кого? – это устраивало Главу. Бросать тень на человека, что ещё вчера был отмечен расположением трона – это не к добру. Придётся солгать, спешно придумать иную версию, а уже потом, если получится, по-тихому расследовать по-настоящему. Король, да будут дни его долги, не захочет ждать. Он скорее головы снесёт всем, кто не уберёг графа Магеруна.

–С совещания? – предложил Мальт и тут же осёкся. Граф жил в замке и совещался только с Королём.

–От жены…– пробормотал Персиваль. тоже сглупив, – тьфу! Вот же зараза! Нашёл где умереть!

–Ну правильно – от кружевницы! Заказывал кружева! – Огюст не отставал в глупости.

Все посмотрели на него и Огюст сам понял что сглупил. В самом деле – кто в здравом и не очень уме поедет к портнихе перед рассветом, имея в замке полную возможность вызвать к себе хоть десяток придворных портных?!

–Он задержался по делам благотворительности у сирот, – Огюст был очень рьяным и как очень многие рьяные люди не успевал подумать. – Все любят сирот!

Персиваль так выразительно закатил глаза, что кое-кто из дознавателей, несмотря на трагичность ситуации, всё-таки хмыкнул, постаравшись, впрочем, скрыть смешок за кашлем.

–Тогда уж лучше от любовницы, – процедил Глава Коллегии, впечатывая взглядом, полным ненависти, Огюста в его же кресло. Сейчас было неудачное время для демонстрации глупости.

–Исходим из фактов, – сказал Тален, смягчая обстановку. – Найдено тело графа в одном месте, тело слуги в другом. Обоих убили ножом?

–Кинжал, вместе с рукоятью не более двадцати пятисантиметров, двугранный, остриё заточенное, ограничитель из дерева – судя по ране на теле слуги и ранам на теле графа, – тотчас доложил Глава Коллегии. Теперь он докладывал им, чтобы придумать общее спасение. – Никаких оригинальностей и никаких примет не найдено.

Такие кинжалы популярны в военных рядах. Учитывая раны и скорость убийства – военный и есть. Рука твёрдая, не пропитая.

–Где этот кинжал теперь? – спросил Тален. Вопрос был хорошим. В нервном убийстве чаще всего кинжал находился поблизости, от него избавлялись, его бросали. Наёмники поступали также почти всегда – избавлялись от оружия.

–Кинжала не найдено. Ищем, – коротко ответил Глава, в дверь постучали, отзываясь на его слова, вошёл молодой дознаватель, отчитался:

–Арестованы шестнадцать человек из числа жителей окрестных домов…

–найден ли кинжал? – перебил Глава.

Дознаватель развёл руками и ретировался, чувствуя как закипает в Главе гнев.

–Понабрали! Воробышки они, а не дознаватели! – громыхнул Глава. – Всех на переаттестацию отправлю!

Огюст, чувствуя этот гнев, поспешил предположить, и, видит Луал, видят Девять Рыцарей Его, зря:

–А если он сам?..

–Кто «сам»? – спросил Мальт отрывисто. Не до шуток было сейчас и не до идиотов. Время уходило, аресты в своём могучем числе не давали итога.

–Сам себя. Взбесился! – Огюсту очень хотелось показать свою полезность.

На лбу Главы Коллегии вздулись вены – он был готов взорваться в приступе бешенства, Персиваль мрачно вздохнул, Тален покачал головой, а Мальт, которому меньше всего хотелось унижать мальца, спросил:

–А кинжал куда дел?

Это смутило Огюста. Но он нашёлся:

–Так ведь это…граф всегда был человеком талантливым.

–Пошёл на улицы! – рявкнул Тален, опережая гнев Главы Коллегии.

Огюст не понял и попытался спорить, но под взглядом грузного Талена, покорился. Обиженно сопя, поднялся к дверям, и под смешки дознавателей, вышел прочь, нарочно хлопнув дверью.

–Благодарю, – дышать Главе стало лучше. – Итак…версии?

***

–Если мы объявим это убийство политическим, мы начнём кровавую бойню, – возражал Мальт против предложения Персиваля больше всего от того, что это предложение было от Персиваля, а не потому что оно ему не нравилось. – Наше королевство только-только успокоилось! Мы что, опять начнём массовые аресты? У нас и без того шпионы даже в храме Луала! Мы читаем исповеди и памфлеты бродячих поэтов с одинаковым вниманием! Излишняя подозрительность ни к чему не приведёт. Ни к чему хорошему. Массовость схлынула полгода назад, и что, опять?!

–Я согласен,– мрачно сказал Глава Коллегии, – мы наполнили тюрьмы, рудники и насытили людей зрелищами казней и клеймления. Народ поднимает голову и охота на того, не знаю кого, нам не нужна. Так и до восстания недалеко.

–Нам нужен мотив! – спорил Персиваль. – Что, любовный он был? Его жена и её род нам тоже спасибо не скажут. Это позор и скандал! Угораздило же его сдохнуть в таком месте!

–Любовный не подходит, – согласился Тален. – Я предлагаю старое доброе ограбление. Знатный человек, один, в сопровождении слуги – чем не добыча?

Происшествие могло бы и пройти с таким объяснением, если бы не два вопроса: почему грабитель не подчистил карманы и не снял украшения с графа? И что граф, чтоб его, делал на этой улице в такой час?

И если в первом вопросе дознаватели, имея доступ к телу, могли ещё вытрясти карманы, придавая вид ограбления, то второй вопрос ставил всех в тупик.

–Может сказать правду? – спросил Тален. Ему всё это не нравилось. Лгать о смерти честного и приближённого к трону человека ему было неприятно.

Персиваль выразительно скривился, Мальт не отреагировал, а Глава Коллегии вздохнул с усталой серостью всего духа:

–Я думал об этом. Но у нас нет права на ошибку. И вообще нет никакого права. Мы не уберегли человека, близкого к трону, но мы можем уберечь Короля, да будут дни его долги…

–Да будут дни его долги!– единственный хор, в котором все сходятся.

–Уберечь от разочарования в нас. Он доверяет нам. И мы храним его закон. Поэтому мы должны солгать. Правда – удовольствие бесчестия, ложь – совесть законников.

Немного помолчали, впечатлённые и величественные в придуманных оправданиях. Затем Персиваль предположил угодливо:

–А если его нашли не на той улице?

Переглянулись. Замыть улицу – хлопотно. Тайно сделать не получится, но деньги и страх обеспечивают молчание. Деньги в меньшей степени, страх в большей. Самых несговорчивых припугнуть, не послушаются – поговорить по-другому, увести в вечное молчание, если будет совсем плохо. Сколько жертв ради того, чтобы не было ещё большей крови?

–На какой? – Глава категоричен к совести. Она не нужна, пока она говорит опасные вещи.

–Театральной? – предположил Персиваль, взяв деловой тон. – Там, если вы знаете есть карточный дом…

Вот это уже было убедительнее. Граф Магерун был подвержен придворному пороку и играл. Это не было секретом –все знали об этом, и, более того, многие слышали о том, что Король, полушутливо ругая своего любимца, выплатил лёгкой рукою его долги.

–Он обещал королю… – начал, было, Тален, но был перебит общим гласом:

–Да будут дни его долги!

–Да…– Тален отмахнулся, – разумеется, но он обещал Королю, что больше не будет! Слышите, не будет играть!

–Тогда Королю, да будут дни его долги, будет легче проститься с клятвопреступником, ибо всякий, нарушивший слово, данное трону – преступник. Нет для нас ничего значимее трона! – цинично ответил Персиваль.

Тален побледнел. Он был ещё наивен, несмотря на почтенный возраст и каждый раз бледнел, сталкиваясь с такой циничностью.

–Приемлемо, – одобрил Глава Коллегии, – Мальт, у тебя самый аккуратный почерк, бери пергамент, пиши!

***

–Как думаешь, он поверит? – спросил Персиваль, когда они, не сговариваясь, вышли из холодной каменной залы на чистый, свежий, но уже тёплый летний воздух.

Мальт предпочёл бы не трепаться с Персивалем по лишнему поводу, но они вышли вдвоём и глупо было уклоняться от прямого ответа.

–Это хороший вопрос. И, как на все хорошие вопросы, я не имею ответа, – отозвался Мальт. – Это было не ограбление. Едва ли это был любовный мотив. Политика. Только она, зараза!

–Как думаешь, – Персиваль не унимался, похоже, его аж распирало от желания посплетничать. Желание очень губительное для дознавателя, – убийцу поймают?

–Вряд ли, – мрачно ответил Мальт, – мало ли ножей таких…мало ли мотивов и врагов у столь значимой фигуры?

–Это верно, – Персиваль вдруг круто остановился и резко повернулся к Мальту так, что и Мальт был вынужден остановиться. – Смотри!

Персиваль резким движением – отточенным и профессиональным вытащил двугранный кинжал, не более двадцати пяти сантиметров в длину и, продемонстрировав Мальту, сунул его обратно в карман.

Мальт отшатнулся. Во-первых, от осознания, во-вторых, от непонимания зачем Персиваль так себя выдаёт?

–Тихо, – посоветовал Персиваль, – я же не говорю что это я! я говорю, что вряд ли мы найдём убийцу.

–Это провокация! – Мальт прищурился. Страх отступил, вернулось желание уничтожить Персиваля, втоптать его в грязь.

–Это политика, – поправил Персиваль. – Мыв равных условиях. Если побежишь закладывать меня, то и я что-нибудь расскажу. Например, о твоей связи с заговорщиками против короны.

Мальт побелел. Выдержка дознавателя подвела. Это было правдой, а не пустым обвинением, и если Персиваль знал, и говорил так смело, да ещё и открывался – всё это сводило их взаимодействие к новому уровню, и Мальту очень не хотелось этого допускать.

–Обвиняешь меня? – прошипел Мальт. – Ты! Да как ты…

–Не обвиняю, а советую идти спать. Всё равно наш общий начальник сейчас у ненавистного нам обоим Короля.

Мальт не сводил взгляда с лица Персиваля. Со стороны выглядело забавно и походило на игру в гляделки, когда два игрока смотрят друг другу в глаза до тех пор, пока кто-то не отведёт взгляда или не моргнёт.

Вот только обоим было не до смеха. Оба понимали, что стоят теперь по одну сторону, и связаны. И Персивалю очень был нужен Мальт, раз он намекнул и раскрылся. Это явно не к добру!

–Да будут дни Короля долги, – нашёлся Персиваль первым, отвёл глаза.

–Да будут дни его долги, – повторил Мальт и оба дознавателя разошлись по разным сторонам улицы, чтобы играть роль врагов и дальше.

А где-то далеко-далеко замывали улицу, допрашивали невинных и докладывали коллективную ложь Королю, тому самому, чьи дни должны были быть долги, но уже были обречены.

Что до убийства графа Магеруна – плевать, дело уже прошлое. О живых надо думать, а прежде всего – о себе – так утешил себя Глава Коллегии, спускаясь от своего господина, сдавленного утратой и немного успокоенного скорым возмездием от любимых доверенных ему дознавателей.

Шестая

Самое мрачное место в столице Маары – надел, где обитают законники. Три Коллегии образуют Секцию Закона, всего три, а сила зловещая от них на всю Маару простирается. Три Коллегии задуманы как непоколебимая власть, как истинные служители порядка, но здесь ключевой момент именно в том, что они такими лишь задуманы.

Но служат в них люди, а люди не бывают совершенны. И неважно, в какой Коллегии служат – в Судействе ли – насквозь пропахшем бюрократическим адом, мрачной и холодной, отстранённой и, вроде бы для толпы вечно не при делах; в Палачах ли – самая маленькая, но презираемая с бесконечной яростью Коллегия, ведь именно они карают и пытают; или Дознание – пугающее, всезнающее, всёвидящее, всёслышащее существо, располагающее шпионской сетью по всей Мааре – ошибки есть всюду.

Да и среди Коллегий дружбы нет. Судейство полагает Палачей лентяями и находит их жалобы на загруженность необоснованными, потому и заставляет вести десятки отчётов, периодически взывая к срочности, а Дознание Судейство считает неспособными справиться с беспорядком в Мааре и негодует на свою собственную загруженность делами.

Дознание, в свою очередь – ненавидит бюрократию Судейства, которое дало право на пытки в ведение дела, но поставило всё так, что Дознание должно заручиться письмами. Доказательствами и протоколом специальной комиссии для того, чтобы подать в Судейство прошение о пытках. А там, когда Судейство уже рассмотрит, да решит…словом, пройдёт уже месяц-другой, и дело рассыплется. От того Дознание пытает нередко без самих Палачей, поступая по наитию, из лучших соображений к народу, но не имея знаний в правильности пыток. Дознание недолюбливает и Палачей – по их мнению, палачи могли бы и прийти на помощь в обход Судейства, ан нет! – держатся за бюрократию, лентяи такие!

Палачи недолюбливают и Судейство за постоянную бумажную волокиту, которая утяжеляет их нагрузку, и Дознание за их вечное выскомерие…

Что сделаешь? Люди! Каждый считает себя правым. Каждый считает себя обделённым, а истина затерялась. Служат они все одной цели – порядку, но люди ошибаются, и эта короткая история как раз об одной такой ошибке – человеческой, незначительной. Но вместе с тем – роковой.

***

Про внутренне устройство тюрем Маары мало кто знает. Дознаватели, работающие в них, не торопятся рассказывать, а те, кто попал в неё либо умирают в них, либо выходят на эшафот и умирают, или выходят для перевозки на работы в рудники, или – совсем редкость – оказываются на свободе без клейма и обвинений, и в таком случае торопятся забыть всё как страшный сон.

А между прочим устройство здесь интересное – помимо толстых стальных прутьев и непробиваемых холодных каменных стен, галереи переходов между этажами представляют собою настоящий лабиринт. Сделано это исключительно из безопасности, чтобы если кто надумает бежать, бежал не в сторону свободы, а в ловушки. К тому же коридоры были неровными, они уходили резко вверх, поднимались вверх, петляли, а на нижнем уровне ещё и закольцовывались и если не знать пути или не иметь проводника – потеряешься точно.

Чего уж…дознаватели-новички терялись на раз-два. Одного, говорят, и вовсе так и не нашли живым, а когда наткнулись, оказалось, что упал с полого спуска и переломался. Дознаватели поопытнее ведали обычно каким-то участком тюрьмы и если надо было им идти в другой по переводу или другой надобности – брали либо карту, либо проводника. Чаще, конечно, второе, так как карта нервировала.

Но это наземные уровни. А вот про подземные… нет, про них знали, слышали и плели слухи. Но многие дознаватели даже не знали толком, что там и какой лабиринт там есть.

Но там помимо лабиринтов были ещё и фальшивые двери, и тупиковые ответвления коридоров, и разобраться сходу было нельзя. Но особенно страшны там были камеры. Их было два вида: обыкновенные и специальные.

Обыкновенные были маленькими – три метра в длину, полтора в ширину и два в высоту. Этакий каменный гроб, в котором всегда холодно и где при этом царствует вонь от стоков столицы. Здесь не было света, а заключённым не позволялось лежать на плесневелом от вечной сырости матрасе в часы положенной бодрости. Кроватей не было, стульев тоже. Только темнота и матрас.

Дважды в день кормили, три раза поили и три раза выводили в туалет, где можно было умыться. Никаких прогулок, никаких встреч с родными – лишь темнота, духота и неизвестность, в которой можно было сидеть или стоять. Стража любила захаживать в самый неподходящий момент, проверяла – за «лёжку» можно было получить до семи ударов, но, впрочем, здесь зависело от того, на какого стража попадёшь – некоторые были более мягкосердечны и не замечали нарушений порядка.

Заключённые же, томлённые в этой темноте и в духоте уже с восторгом принимали появление дознавателей, даже если те вели их на пытку. Ослепление светом в коридоре, холодность законников и даже боль – были во много раз лучше давящей темноты.

Дознаватели, прекрасно зная, что заключённые будут более сговорчивы после подземной обычной камеры и потому приходили лишь на вторые-третьи сутки, к уже сломленным людям…

***

Персиваль вошёл на первый день, потому что был уверен, что молодой торговец – Леа Самто, обвиняемый в заговоре против короны, не выдержит больше. Слишком хрупок и слишком молод был этот Леа, он должен был хотеть жить, и для этого самое простое было признаться. Но в верхних камерах он проявил неожиданную стойкость и, хоть и был напуган до ужаса, упорствовал и кричал о невиновности. Голос его срывался, красивое в мире свободы лицо белело и серело, но он упорно отказывался: не виноват! Клевета!

На вопросы о себе, об образе жизни и способах заработка, о семье отвечал охотно: торговец, из южных земель, унаследовал от отца, ведёт дело вместе с матерью, собирается жениться, но к заговору отношения не имеет – и точка.

–Показания у нас есть, – заметил Персиваль, – от Друэна Жанбо, что ты – заговорщик. Он рассказывает, как вы встречались вместе с двенадцатью другими заговорщиками в трактире «Последний Приют» по первым числам каждого месяца! Что, скажешь, не было?

–Не было! – горячо подтвердил Леа.

–А кто может свидетельствовать об этом?

–Моя мать, – сразу ответил Леа, не задумываясь и не сомневаясь, – по первым числам мы подсчитываем выручку и раздаём долги. И моя невеста тоже…

–Самые заинтересованные люди! – Персиваль закатил глаза, – они подтвердят хоть твоё рождение от Луала!

–Но я не виноват! Вы должны мне верить.

Персиваль так не считал. Он считал, что его долг – закон. Упрямство Леа Самто было понятно, но неприятно. Подумав, Персиваль зашёл с другой стороны:

–Ты знаешь Друэна Жанбо?

–Я знаю многих, – торговец задумался, – но имя мне незнакомо. Здесь я не могу утверждать. У меня много покупателей, и…

–А бывал в трактире «Последний Приют»?

Леа заплакал. Да кто ж там не бывал! Это знаковое место в столице – вкусная пища, прекрасная медовуха, низкие цены, да ещё и бродяг не пускают! Конечно же, он там бывал.

Но оставался упорен – к заговору не причастен, никаких встреч не устраивал и не участвовал.

Персиваль махнул рукой и направился а два коридора вверх, чтобы переговорить с Маллеусом – дознавателем, который вёл дело Друэна Жанбо – договариваться об очной ставке.

–Так он умер, – ответил Маллеус после короткого приветствия.

–Кто?

–Жанбо. Прохватило ему лёгкое, он и умер. В горячку слёг и в себя не пришёл до самого конца.

Персиваль выругался. Показания свидетеля были лишь на переписанном протоколе допроса – и это единственное свидетельство против Леа Самто. Единственное, но весомое, так как никто толком не мог сказать ничего дурного о молодой торговце. Только показания Друэна…покойного Друэна.

–А в Судейство обратись! – посоветовал Маллеус, его ситуация не напрягала – конечно, его подопечный мёртв, его ли дело, что будет с другими? – пусть удовлетворят твоё прошение о пытках.

–Да они месяц будут… – начал, было, Персиваль, но осёкся, так как в кабинет Маллеуса заглянул другой дознаватель – Мальт.

Есть люди, которые могут быть нашими союзниками, ближайшими соратниками и идти вместе с нами к одной цели, но которых мы ненавидим. Умом Персиваль понимал, что Мальт не дал ему ни одного повода к сомнениям в себе, но ненависть и неприязнь никуда не делась.

Во-первых, Мальт был холоден и непроницаем. Во-вторых, не снисходил до дружбы или приятельства. А в-третьих, он был весьма сложной личностью, въедливой, требовательной, непоколебимой. Дознаватели звали его «бюрократической сволочью» за то, что Мальт мог не принять какое-то прошение или письмо из-за помарок или описок, а получив какой-то приказ, требовал чёткого номера, письменного изложения и всех подписей, отказываясь в ином случае работать. Дознавателем он был прекрасным, но его ненавидели за эту въедливость и несгибаемость. Там, где другие договаривались и закрывали глаза на недочёты, Мальт шёл в отказ и требовал делать по-положенному и установленному, что отнимало время, силы и выявляло многие недостатки систем Секций и Коллегий Маары.

И сейчас, судя по его виду, к Маллеусу он пришёл с очередной претензией. Оказалось, что так и есть: Маллеус в служебной записке к Мальту допустил чернильное пятно – пустяк! Даже высшие приказы порою приходили с пятнами, но Мальт был неумолим:

–Эта служебная записка недействительна.

–Одно пятно! – взмолился Маллеус.

–Согласно пункту шестому седьмого параграфа «о документации Дознания» Устава Секции Маары, документ, имеющий помарку, описку, загрязнение, смятость или иное повреждение… – холодно отозвался Мальт, а Персиваль на всякий случай отодвинулся и за спину сунул переданный ему от Маллеуса протокол допроса Жанбо – там было много помарок и опечаток, ещё в процессе допроса у Друэна пошла носом кровь, на листы попало…

–Я перепишу! – скрипнув зубами, пообещал Маллеус, вырвав свою служебную записку из рук Мальта.

–Жду к полудню, – сухо ответил Мальт и, кивнув Персивалю, вышел.

–Чтоб он сдох! – сплюнул Маллеус ему вслед. – Вот упырь!

Персиваль решил не отзываться и поспешил прочь – у него был допрос.

***

Леа Самто был несгибаем. Он твердил, что не виновен и Персиваль изрядно утомился. По-хорошему, нужно было бы обратиться в Судейство, и те должны выдать разрешение на пытки, и тогда придут палачи, чтобы вырвать признание и имена сподвижников-предателей.

Но неужели вся мощь закона не справится с одним человеком? - нет, справится. С любым справится.

Подавать прошение, имея лишь одно доказательство – дохлый номер, да и когда они его рассмотрят? Бумажку пока со стола на стол передвинут…

Персиваль же уже видел блестящее разоблачение и своё повышение, а для этого Ле Самто должен перестать упрямиться, а значит – пора ему в нижние камеры. Леа Самто провёл ночь в обычной камере и наутро Персиваль снова полюбопытствовал: не надумал ли Леа сознаться?

–Я не виноват, – упорствовал Леа. – Не виноват! Я ничего не знаю…

Он был бледен и почти что спятившим. Глаза его слезились от резкого перехода из темноты на свет, он тихо всхлипывал, ломался.

–Зачем упрямиться? – тихо и ласково спрашивал Персиваль, – назови своих соратников и освободи душу от греха, очистись. Ты ещё можешь жить!

–Я не виноват! – Леа попытался броситься на Персиваля в неистовой ярости, но стража была начеку и лихо сбила несчастного с ног, попинала, напоминая, что его власти здесь нет.

–Довольно! – попросил Персиваль, не выносивший, в общем-то, физической расправы такого рода. Если доводилось пытать самому, он либо помещал в подземные камеры, где за него пытали темнота и духота, либо лишал заключенных сна, не давая им спать и изводя светом и стуком, либо…

Либо шестая камера подземного этажа, одна из специальных.

Специальные камеры Маары были ещё страшнее. Про содержание всех камер не знали даже дознаватели и стражи. Персиваль работал иногда с одной – с шестой, самой, как ему говорили, гуманной.

Суть этой камеры состояла в том, что прямо в неё выходила толстая труба из сточной столичной канавы. Повернёшь вентиль на кране и комната начинает заполняется столичной жижей – очистки, труппки крыс и мышей, какие-то склизкие ошмётки и человеческие следы – всё, что попадёт. Но камера заполнялась этой дрянью лишь на двадцать-тридцать сантиметров, а заключённый, по замыслу этой камеры, был прикован лёжа по рукам-ногам и шее – словом, ему оставалось лежать в вонючей мути с очистками и прочей мерзостью, в воде и не иметь возможности пошевелиться.

Для большего эффекта гасили свет.

Люди не могли даже орать – задыхались, но не умирали. Кого-то тошнило, кто-то терял сознание от ужаса и его тотчас приводили в чувство стражники, но в целом – это была самая настоящая пытка, ломавшая всё, но не оставляющая следов и переломов…

Персиваль надеялся, что Леа Самто одумается ещё при виде этой камеры, но нет. его затрясло, он обмяк, но пока его приковывали, пришёл в чувство и твердил:

–Не виноват…я не виноват.

Едва ли он был ещё в себе.

Персиваль повернул вентиль и муть потекла. Наполняя комнату смрадом. Леа Самто бешено забился, задёргался…

–Признайся! – посоветовал Персиваль, искренне посоветовал, его самого едва не выворачивало.

–Помоги…– закричал Леа и вдруг крик его оборвался – одна из мёртвых крыс ожила и подняла голову, глядя на Леа.

–Признайся! – истерично крикнул Персиваль.

Но Леа молчал.

–Закрывай, – распорядился дознаватель и вышел в коридор, где его желудок взбунтовался окончательно.

Закрылась шестая камера, стражник погасил в ней свет и остался у дверей. Персиваль – зелёный и бледный пошёл прочь, наверх, подальше от смрада и ужаса.

***

–Мой сын не виноват! – сколько было здесь этих сцен? Жены, матери, сёстры, дочери, мужья, братья, сыновья, друзья…кто только не приходил в Дознание, кто только не молил об освобождении родных, чего только не предлагали, как не угрожали!

Но что эти подкупы? Что эти угрозы и даже шантаж, когда речь идёт о благе Маары? – так рассуждали далёкие от людских сердец владыки, писавшие законы.

Бывало всякое. И ловили, и карали дознавателей (с особой жестокостью, чтоб другим неповадно было!), но всегда находились те, кто таял от сумм, благ и слёз просителей, кто поддавался.

Персиваль был не из таких. Человек-Персиваль чувствовал скорбь и невообразимую печаль, к тому же Леа Самто своей несгибаемостью был ему даже симпатичен, но закон! Закон! Против него показали. Друэн сделал это не под пыткой, не из страха, выдал лишь одно имя, которое знал… какие могут быть сомнения?

Но горе матери и невесты Леа Самто всё равно трогали Человека в Персивале.

А вот Дознаватель-Персиваль ответил:

–Закон разберётся. Если вы потворствовали сокрытию такого преступника, как Леа Самто, вы будете считаться в равной степени виновными!

Мать зарыдала. Невеста – молодая красивая девушка с открытым и ясным взглядом обняла её и сухо сказала:

–Луал и Девять рыцарей Его проклянут вас за такую подлость!

–Закон на земле стерегут дознаватели, – ответил ей Персиваль, – после смерти я к услугам Луала.

Они ушли. Объединённые общим горем, не верящие в то, что их сын и жених преступник, но допустившие в своё сердце сомнение: а вдруг?

Проклятое «а вдруг?», едкое «а если не знали?», невыносимое «но если…» – и прочие отблески недоверия. Не могут же дознаватели так ошибаться? Или могут? А может ли ошибаться любящая женщина? Может ли быть слепа мать?

Нет! нет, Леа Самто не виновен, но…

А вдруг?

***

Появлению Мальта Персиваль, мягко говоря, не обрадовался. Ничего хорошего такой визит не сулил.

–Что-то случилось? – вежливо, однако, спросил Персиваль.

–Я разбирал протоколы последней недели, – сказал Мальт, – и обнаружил, что протокол Маллеуса, перешедший теперь в твоё дело, ошибочен.

–Неужели?! – Персиваль спросил с откровенной издёвкой. – Неужели в нём помарка?

Помарок там было много, но Персиваля дико раздражало желание Мальта навести идеальный порядок.

–Там семнадцать помарок разной строгости, – Мальт не изменился в лице. Он знал, что его ненавидят. Но он был из категории фанатиков и от этого был готов к любой борьбе.

–Неважно! – Персиваль отмахнулся, – шестая камера скоро даст мне имена заговорщиков! Леа Самто не прост, но я победил его. Вернее, шестая камера скоро его победит. А ты завидуешь!

–Ага, – согласился Мальт с усмешкой, – завидую твоему разгильдяйству и лени, а ещё…

Он вдруг осёкся.

–Как ты сказал? – это Мальт спросил уже другим голосом. Очень напряжённым и Персиваль посерьёзнел.

–Что? шестая камера, та самая, что подтапливает стоками канавы…

–Как его зовут? – перебил мальт в неожиданном волнении.

–Леа Самто, – повторил Персиваль и не удержался, – знакомый? Если да, то ты под подозрением.

Мальт смерил его уничижительным взглядом, в котором плескался неприкрытый триумф:

–Самто? «М» - как в моём имени?

–Скорее, как в словах «могила», «мерзавец» и «мутный тип», – Персиваль не понимал, что так радует Мальта.

–Понимаешь ли, мой друг, – Мальт неожиданно улыбнулся, но его лицо добрее и приятнее не стало. Осталось холодным и змеиным, – если бы ты следовал протоколам там, как я, ты бы знал, что твоего подозреваемого зовут – Леа Санто, «н» - как в словах «ничтожество», «ноль». «негодяй» и «неудачник».

–Не может…– Персиваля подбросило. Он схватился за листок протокола, впился в него взглядом, холодея. Леа Самто…Санто? Прочесть можно было и так и эдак.

Мальт протянул Персивалю оригинальный протокол и лист, набело переписанный рукою Маллеуса. В протоколе имя закрывало кровавым пятном, а вот в набело переписанном ясно читалось – Санто.

–Это что…это как?..– у Персиваля кончились слова. – Это куда?..

Он не понимал как так получилось. И, что хуже – не знал, что теперь с ним будет. Хорош, если дознаватели просто будут над ним издеваться, но это пахнет трибуналом и новым дознанием уже в отношении Персиваля.

–Луал! – Персиваль подорвался с места и рванул в нижние этажи, к шестой камере, желая освободить несчастного Леа Самто.

Стражник испуганно отпер дверь и Персиваль уже рванул к пленнику, но неожиданно Мальт перехватил его порыв и впечатал в стену, рявкнул:

–Закрыть шестую!

***

–Надо следить за документами! – наставлял Мальт десятью минутами позже, – требовать порядка, без помарок, описок, пятен…

Это уже не волновало Персиваля:

–Зачем ты не дал мне освободить Самто? Он не виноват. Ты знаешь это лучше меня.

–Не виноват, – согласился Мальт, – мои люди взяли след Санто – настоящего врага, он подозрительный тип, привечает в своём доме памфлетистов, снабжает деньгами…

–Почему, ты…

–Потому что Дознание, которое ошибается, не вызывает доверия! – рявкнул Мальт так резко, что Персиваль аж замер от испуга. – Закон должен быть беспощадным и абсолютным. Он не ошибается. Ошибаются люди. Но толпа подумает, что если ошибся человек из Дознания, то закон ничего не значит и нашей репутации конец!

–Там невиновный человек! – возмутился Персиваль.

–Освободи его, да, – предложил Мальт, – расскажи о беспорядке в записях, о том, что ты и Маллеус перепутали людей. Посмотрим, как быстро ваши головы упадут с ваших плеч. Но на вас мне плевать. Народ будет ликовать нашей промашке!

Резон в словах Мальта был. Замученный, загнанный Персиваль спросил:

–Но что делать?

–Самое простое – поменять статью обвинения. Пусть вместо заговора Леа сознается в…ну в краже. Уедет на рудники, если не будет упрямиться.

–А если будет?

–шестая камера в твоём распоряжении. Выпускать его нельзя. Хотя… – Мальт поднялся, – поступай как знаешь.

Он ушёл, точно зная, что Персиваль не поступит опрометчиво. Зная смерть как постоянно присутствующую гостью, этот дознаватель очень захотел жить.

Часом позже Маллеус вошёл к Персивалю:

–Слушай, у меня тут есть служебная записка о проверке…

Персиваль вынырнул из тяжёлых мыслей об участи несчастного Леа и о собственной низости, взглянул на поданную ему записку и вдруг разъярился:

–В ней три помарки! Перепиши!

–да ты чего? – Маллеус аж обалдел, – со сволочью этой переобщался? Ну времени нет. Я тебе потом перепишу, подошьёшь в дело чистую, а это…

Персиваль поднял тяжёлый взгляд на Маллеуса и отчеканил:

–Перепиши набело. Без помарок. Проваливай!

Маллеус хотел возмутиться, но встретил взгляд Персиваля и смирился, спешно кивнул, вылетел прочь смущённый и досадующий. Но что-то было в глазах Персиваля такое, что не позволило Маллеусу ослушаться. Какая-то ярость и…скорбь.

О просьбе

В кабинете было так темно, что Персиваль сначала и не увидел Арахну. Потом только, когда глаза его привыкли к темноте, он сообразил, что вот под этой бесформенной грудой тряпья и лежит Арахна – вчерашний палач без роду и племени, сегодня – весьма значительная фигура при совете короля Мираса, да будут дни его долги.

–Арахна, – Персиваль слегка похлопал её по плечу. Бесполезно. В последнее время Арахна вообще с трудом просыпалась: не хотела снова открывать глаза и оказываться в новой Мааре.

Ей очень нравилась старая Маара, в которой был король, и управление которой было поделено между Секциями, которые в свою очередь делились на Коллегии. И пусть вся жизнь Арахны прошла в Коллегии Палачей, что принадлежала к грозной Секции Закона, палачи были не в чести, их презирали даже такие же служители закона, мол, работа у них грязная.

Может быть и была грязной – Арахна не спорила. Она должна была жить иначе, но судьба оставила её сиротой, и при этом не позволила перейти в Коллегию Сопровождения – бесправную, серую, скорбную, для таких же сироток, для брошенных и неприкаянных людей. Нет, Арахне повезло – друг её родителей – палач Регар, не позволил Арахне кануть в Сопровождение и привёл её в свою Коллегию. Впрочем, везение вышло коротким. Арахна, с ранних лет окружённая палачами, считала эту Коллегию своим домом, а Регара названным отцом, и, не зная чем заняться в жизни, как-то очень естественно переняла все его обязанности, встав в ряды сначала помощников палачей, а потом и в палачи.

Регар мучился каждый день. Он не хотел для Арахны такой судьбы, он не хотел, чтобы её презирали и боялись за одну только форму Коллегии, не хотел, чтобы потолком её карьеры стало назначение Главой Коллегии Палачей (в сущности, состоявшей обычно из четырёх-пяти человек). Может быть, Арахна лучше понимала бы эту скорбь и боль Регара, но в то время в рядах учеников Коллегии появилось двое мальчишек Сколер и Лепен – совсем молоденьких, искавших в Коллегии Палачей хоть какое-то обеспечение и стабильность. Мальчишки росли, росла и Арахна – и вся эта троица так крепко переплелась между собой, что вскоре превратилась в настоящую семью, где Регар был отцом, Арахна его любимой младшей дочкой, а эти два юнца – её братьями.

Арахна жила и работала, не имея амбиций, зная, что Регар передаст пост ей, что её «братья» её поддержат. И не трогала Арахну ни политика, ни заговоры, ни брат ныне покойного (вернее убитого) короля – принц Мирас.

Это потом змеиный клубок неожиданно расплёлся перед самым её носом, и Арахну швырнуло в реальность. Из теплицы, где её старались оберегать и лелеять, она оказалась в ледяном мире, где заговор проникал в каждый угол, и исходил от брата короля.

Сначала она потеряла Сколера, который по глупости ввязался в тёмное дело, и отдал за это жизнь, затем потеряла опору и веру в стабильность, а потом потеряла и Регара, и Лепена…

Затем ушла и вся старая Маара. Ночь бойни, развязанная принцем Мирасом для переворота власти, осталась навсегда кровавым следом в жизнях многих жителей Маары. В ту ночь многое свершилось, многие были убиты.

И сейчас, когда вчерашний принц стал королём, пусть и через братоубийство, новый мир медленно поднимал голову. Система Коллегий показала себя устаревшей, и повсюду велись преобразования, чистки врагов нового короля (да будут дни его долги). Бунтовал север, присягавший прошлому королю и не желавший признавать нового без силы. Выжидал запад, не торгуя ни с кем, заставляя столицу доказать свою состоятельность. Колебался восток…и поддержки юга столице для наведения порядка не хватало. Вчерашние сторонники Мираса понемногу начали понимать, что мало для перемены жизни к лучшему убить прошлого короля, нужно ещё удержаться, нужно ещё навести порядок.

И в этом кипении крови, боли и судеб Арахне – слабой и заблудившейся надо было бы сгинуть, но ей не дали. Человек, когда-то лишивший её опоры, раскрывший её про заговор, втолкнувший её безвольную в новый мир – бывший дознаватель Мальт – был известным заговорщиком, стоявшим на стороне Мираса уже много лет. Разумеется сейчас король, да будут дни его долги, осыпал верных своих слуг, в том числе и Мальта, милостями и постами – они были ему ещё нужны, чтобы навести первоначальный порядок. Мальт же, понимая, что сама Арахна пропадёт, а его положение зашатается со дня на день, потянул за собой и Арахну, и Мирас, да будут дни его долги, зная, что вскоре ему придётся уничтожить всех давних сторонников, чтобы исчезли следы его ничтожества до переворота, принял Арахну милостиво, и тоже дал ей положение – она будет нужна ему после падения Мальта, чтобы довести первоначальный порядок до идеального.

О том, что на этот счёт думала сама Арахна – всем было плевать. Да и едва ли она думала что-то стоящее. Сломавшись, она просто покорялась. Ввели в совет? Хорошо. Надо лить кровь? Хорошо. Надо судить, поскольку Секция закона исчезла, и теперь её Коллегии заменяет один Трибунал? Да не вопрос.

Ею можно было бы быть даже довольным – она трудилась упорно, усердно, и, лишившись дома, жила даже в кабинете своего Трибунала, здесь же спала и ела, выбираясь на совещания и на редкие прогулки. Только вот стала Арахна больше спать, и…пить.

Алкоголь вреден любым палачам, поскольку лишает их руки твёрдости, а значит, профессионализма. Но Арахна теперь почти не казнила сама, а значит, не беспокоилась. Но некоторые, как, например, Персиваль, видели в этом тихом безумстве во сне и выпивке – угрозу.

Персиваль не застал Арахну в самый расцвет её силы, жизни и радости. Когда они познакомились, у Арахны уже началась чернота пути, а Персиваль уже был ненавистным ей дознавателем и полуврагом-полудругом для ставшего Арахне важным Мальта. Переворот, ночь бойни и последовавшие события заставили её, Персиваля и Мальта работать в месте, в одном Трибунале, но на разных должностях – Персиваль был кем-то вроде заместителя обоих, но при этом оставался собой, то есть, понимая, что Мальту недолго осталось милостей от короля (да будут дни его долги!), он окружал сетью заботы Арахну, надеясь сделать её своей марионеткой, и через неё влиять на события Маары.

Откровенно говоря, да будет Луал и Девять Рыцарей Его свидетелями, Персиваль сомневался, что Мальт такое допустит. Он, введя Арахну в мир совета и приближения к трону, завёл правило, мол, он и Арахна должны быть честны друг к другу и прежде, чем принять какое-либо решение, должны обсудить его.

–Это наш единственный шанс! – убеждал Мальт, держа ледяные руки Арахны в своих тёплых ладонях.

Арахна, у которой не было теперь никого, кроме этого самого Мальта, который втолкнул её в новую Маару, который бел ей ненавистен и дорог одновременно, кивнула, и некоторое время соблюдала договорённость. Потом заметила только, что она честна с Мальтом, а вот он с ней – нет, и у него есть тайные решения, переговоры и мысли, которыми он с ней не делится.

–Это всё пустяки! – попытался отмахнуться Мальт, когда Арахна мрачно высказала претензии. – Настолько пустяки, что я даже беспокоить тебя этим не хочу.

Арахна кивнула опять, но трещина в их отношениях ширилась. Арахна стала отмалчиваться, и тогда Персиваль стал действовать – осторожно, украдкой, мягко, чтобы не спугнуть…

Но, видит Луал, Персиваль никогда не хотел зла Арахне – в данный момент он желал позаботиться о своём будущем! Ну и о её будущем, раз она не в состоянии найти свой путь.

***

–Да во имя всего… – Персиваль тряханул её за плечи уже сильнее, – вставай!

Арахна зашевелилась, открыла, наконец, глаза.

–Опять ты? – она его отпихнула, села на софе, отшвыривая в сторону плащи, служившие ей одеялом. – Чего?

–Во-первых, доброе утро, – Персиваль мрачно оглядел её. – Во-вторых, прекращай столько пить.

Он заметил кувшин с подтёками вина на горлышке, стоявший тут же, у софы – это уже не удивляло, но раздражало.

–В-третьих, к тебе сегодня хочет заглянуть граф Саллес-Ливен.

–Кто? – нахмурилась Арахна. Спросонья она не очень хорошо соображала.

–Граф Саллес-Ливен, честный человек, занимается строительством разрушенных домов, поддерживает нашего короля.

–И давно? – Арахна совсем потеряла страх и потому нахальничала. Ей нечего было терять. Некого.

–Это не тот вопрос, который надо задать, – мягко укорил Персиваль. – Но это нужный человек, с ним необходимо встретиться.

Арахна, оправившись от сна, вдруг уставилась в окно, словно что-то увидела. Персиваль дал ей для приличия минуту, затем спросил:

–Ты встретишься с ним?

–Я бы поела…– отозвалась Арахна. – Кажется, вчера я только обедала. И то не помню чем.

Персиваль огромным усилием воли взял себя в руки – нельзя было срываться на неё, нельзя было обострять ситуацию.

–Хорошо! Я скажу на кухне, чтобы тебе принесли завтрак. Выбор, правда, невелик, но они найдут чего-нибудь получше.

Выбор, и в самом деле, был невелик. Переворот оставил столицу с малым количеством припасов, виноваты здесь были и бойни, и мародёры, что успели разойтись, пока грызлась власть, и поставки, в том числе и торговые, которые не делали ни восток, ни запад. Да и юг помогал только чем мог, но этого не хватало. Но король распорядился, чтобы у его ближайших советников были лучшие куски, и если кого-то, как Велеса – мясника, вознёсшегося к власти в ночь бойни, это радовало, то Арахну нет: она почти перестала понимать вкус, всё казалось ей пресным и никаким. Она и сама стала никакой.

–Так вот, – Персиваль улыбнулся, вроде как всё в порядке, – Арахна, я не знаю, чего хочет от тебя граф…

–Кстати, чего он хочет? – Арахна неторопливо принялась расчёсываться. Но даже это она ныне делала с какой-то небрежностью, к тому же, Персиваль заметил, а может быть ему показалось, что заметил, будто на гребне осталось слишком много волос…

–Я не знаю, – здесь Персиваль не смог скрыть раздражения. Старая привычка требовала от него постоянного знания обо всём и обо всех, вплоть до того, что советница Атенаис пользуется свинцовой пудрой, перемолотой с белыми ракушками, а барон Боде любит оленину под брусничным соусом больше, чем под грибным.

Но здесь у Персиваля не было данных.

–Ну так стоит ли тратить время? – Арахна отложила гребень. – Я не строитель, помочь не могу. И не хочу.

–У меня есть предположение, что он хочет обсудить перепланировку нашей старой Коллегии. Теперь, когда здесь не башня Дознания, а Трибунал, стало теснее. – Это объяснение Персиваля бы устроило, но он сомневался, что граф пришёл бы с подобным. Но другой информации у него пока не было. Она появится у него через несколько минут, когда он, выйдя от Арахны в мрачной задумчивости, встретится с одним из своих шпионов и получит весть…

–Пусть идёт к королю, да будут дни его долги, – равнодушно отозвалась Арахна. – Мне прикажут, я сделаю.

–Встреться с ним, – посоветовал Персиваль. – Как советница, ты можешь сама решать, конечно, но, вероятнее всего, у графа действительно дело.

–Пусть тогда идёт к Мальту! – в голосе Арахны скользнула обида. Женская обида, не политическая. Она была любовницей Мальта теперь, а ещё до того, полностью покорилась ему, позволив втолкнуть себя в переворот, в заговор. И он не был с ней честен. Он продолжал таить, скрывать, плести что-то за её спиной.

–Но он придёт к тебе, – напомнил Персиваль, желая оживить Арахну хотя бы через тщеславие.

Пусто.

–Ты хотел сходить за моей едой, – равнодушно промолвила Арахна и направилась к умывальнику.

Персиваль вздохнул: жалости здесь не место, но, видит Луал, он иногда искренне жалел Арахну.

***

–Откровенно говоря, ваше сиятельство, ваш визит мне удивителен, – голос Арахны был тихим, и вид, хоть и строгий, всё равно оставался небрежным – недозастёгнутый ворот, грубо закатанный серый рукав с чернильными пятнами.

Но граф Саллес-Ливен не был в состоянии разглядывать её внешний вид или ворот. Он был в ужасе перед нею, поскольку слышал много ужасных слухов, как это всегда и бывает с людьми, которые поднялись очень быстро и которые потеряли слишком многое. Про таких говорят шумно и грязно, и граф, перед тем, как идти к ней на встречу, наслушался дурного: самый «милый» и лёгкий слух говорил, что Арахна сама рубила всех направо и налево в ночь бойни. Это, конечно, не было правдой, но граф нервничал.

–Да… то есть, я сам не ждал. Не думал, что смогу, не думал…– граф кашлянул. Он был немолод для того, чтобы такая бессвязность речи звучала мило. Да и лицо его сероватое, болезненное, измученное недосыпом говорили больше о болезненности и испуге, чем о наглости или решительности дела. – Простите.

–Прощаю, – кивнула Арахна. – Не нервничайте, я не кусаюсь. Изложите своё дело прямо.

Граф закивал, затем начал аккуратно, стараясь говорить спокойно, преодолевать волнение:

–Понимаете, у меня есть любимый племянник.

И замолчал, словно Арахне должно было уже из этого всё быть понятно.

–Это прекрасно, – одобрила Арахна равнодушно, – прекрасно, когда есть племянники, тёти, братья, сёстры, родители…

–Да, вы правы, – граф Саллес-Ливен поколебался, прежде чем продолжить. Он репетировал полночи перед зеркалом, но красноречие покидало его стремительно от равнодушия собеседницы, от грозной её натуры. – Он удивительный юноша!

–И это тоже прекрасно, – всё также издевательски-равнодушно одобрила Арахна.

–Нет, вы не поняли! – горячо заговорил граф, словно перед ним был единственный шанс добиться цели, и вот он. – Он действительно удивительный юноша! У него тонкая душевная натура. Сам он добр до ужаса, скромен, тих, очень начитан…

В глазах Арахны сверкнула насмешка. Граф Саллес-Ливен продолжал перечислять достоинства племянника, но голос его уже затихал с каждым словом:

–Обходительный, добродетельный, любит стихи и музыку, а еще…преданный.

–Кому? – сухо спросила Арахна. Она поняла, о ком говорит её гость. О виконте Саллесе, которого накануне поймали вместе с отцом и ещё парочкой фанатиков в столице с попыткой убийства короля Мираса, да будут дни его долги. И род Саллесов, и род их друзей был воплощением севера, который никак не желал склоняться перед новым королём, почитая убитого короля живому.

Граф понурил голову. Это и было ответом. Арахна подобралась, теперь говорила она:

–Ваш племянник пойман с отцом и верными им людьми при попытке уничтожить нашего короля, да будут дни его долги. А вы здесь говорите о том, что он – тихий начитанный мальчик? Да за одно это я могу вас повесить рядом с вашим племянником!

Она откинулась на спинку кресла. Лицо её – бледное, худое, было страшнее всего для графа Саллеса-Ливена, он и в самом деле был честным и добрым человеком, и узнав об аресте племянника, пришёл в ужас. Выбирая же к кому из советников короля пойти: к Мальту или к Арахне, он выбрал Арахну, с тем расчётом, что та, как женщина, будет более понимающая и мягкая.

Ошибся!..и теперь граф это понимал.

–Он увлечённая натура! – граф попытался воззвать к Арахне. – Он просто начитался, наслушался…понимаете?

–Да наплевать! – отозвалась Арахна. – Начитался, наслушался, напился… он нарушил закон и за это Трибунал его покарает. Просьбы ваши бесполезны.

–О! – на лице графа Саллеса-Ливена сверкнуло понимание, – мне говорили, да. Меня предупреждали. Но я дурак, не верил. У меня совсем нет опыта в таких делах…

Арахна молчала – она не понимала, но, выучив уроки жизни, предпочитала не выказывать непонимания сразу же, а наблюдала.

–Я в первый раз, что ещё раз доказывает чистоту нашей семьи, – граф наклонился к столу, – я… ну, я понимаю. Я не сужу. Я верю, что так положено.

Арахна не понимала что и на кого положено, но ждала развязки.

–Просто скажите сколько! – трагическим шёпотом закончил граф, и тут до Арахны дошло.

–Подлец! – её рвануло из кресло. Да, она привыкла к обвинениям в свою сторону, когда была ещё палачом, привыкла к слухам после, и к постоянному презрению. Её называли по-разному и приписывали её разное, но никогда не шла речь о взятке!

Ей казалось до этого момента, что испачкаться ещё больше, чем она, невозможно. Что она – вся в крови преступников, не сумевшая отстоять своих близких, а ныне судившая тех, кто был не нужен или опасен королю, пала на дно. Но нет, оказалось, что нет.

Впервые за долгое время в глазах её сверкнуло яростью, бешенством. она, воспитанная Регаром в духе «закон – есть высший долг», приняла власть короля Мираса, которая утвердилась и стала законной. Ей эта власть не нравилась, но она была признана людьми и законом, а значит, этой власти можно было служить, что она и делала, а теперь…

А теперь её уязвили так, как давно не уязвлял никто.

–Вон! – Арахна с трудом овладела собой, поборов желание ударить чем-нибудь тяжёлым своего гостя. – Вон и не смейте говорить подобного! Если же заявитесь ко мне ещё раз, клянусь, я повешу вас рядом с вашим племянником!

–Одумайтесь! – граф Саллес-Ливен сообразил, что допустил промах, но страх отступил, теперь и в нём была ярость: принципиальная какая, надо же! – Не вы ли служили прежнему королю?!

–Король мёртв, – огрызнулась Арахна. – На престоле Его Величество Мирас, да будут дни его…

–Братоубийца!

–Король! Законный король!

Граф удержался от очередной едкости, и спросил уже тише:

–Говорят, вы потеряли всех, кого любили и кем дорожили. Так вот, если бы у вас была возможность, вы не вернули бы их? Хоть бы ценой всего? Неужели я так много прошу? Он не преступник, он юнец, заплутавший в сетях политики! А вы губите его. Я могу его спасти, он дорог мне, как дороги вам ваши близкие! Я увезу его. Я спрячу его. Только пойдите мне на встречу, позвольте уберечь это дитя…

–Довольно! – Арахна подняла ладонь, заставляя гостя умолкнуть. – Довольно ваших глупых слов. Если бы у меня была возможность, я бы отдала очень многое, чтобы вернуть тех, кого люблю. Но у меня нет такой возможности. И не будет. Смерть приходит лишь раз, но приходит навсегда. И она отняла их всех, оставив почему-то меня здесь на прозябание.

–Так помогите…не оставляйте меня на прозябание, с мыслью, что я не защитил племянника!

–Оставлю, – тихо промолвила Арахна, – и вас, и не только вас. Он нарушил закон и за это будет наказан. Я советую вам убраться прочь, иначе я повешу вас рядом за ваш визит ко мне и ваше предложение.

–У вас нет сердца! – граф Саллес-Ливен с ненавистью взглянул на неё, – а значит, и у меня его не будет. Я выйду отсюда, но я пущу слух, что вы приняли взятку. Я допускаю, что вас не казнят и не осудят, но клеймо вам добавится. Надеюсь, вас проклянут добрые люди.

Арахна выдержала это молча и бесстрастно. Страха не было: угрозой больше или меньше – она к ним привыкла. Репутации конец, если он выполнит свою угрозу, это да. Но и плевать. Казнят? Маловероятно, но и на это, при случае, Арахне сейчас плевать.

Поэтому она позволила графу уйти.

***

–И что же ему, если не секрет, было нужно? – голос Персиваля звучал равнодушно, но обманываться не стоило. – Насчёт здания или племянника?

–Хорошая осведомлённость, – похвалила Арахна. – Но просто отвечать очень скучно, согласен?

Когда Персиваль зашёл к ней, она уже сидела с вином. Её развозило, и от этого она делалась невыносимой.

–Дай догадку, – попросил Персиваль, не выдавая даже жестом, что слабоволие Арахны его раздражает.

–Он пришёл, чтобы оскорбить меня, а затем угрожать и ушёл, желая разрушить мою карьеру и репутацию, – Арахна пьяно хихикнула, но смешок вышел истерическим, далёким от веселья. – Ха… какой наивный индюк! Я и сама могу!

–Ты Мальту говорила о его визите? – Персиваль старался сохранить спокойствие. Графа Саллеса-Ливена, произошедшего от северного, ныне мятежного дома, он знал очень хорошо, и знал как человека слова. И если он вышел с таким намерением от Арахны, значит, не отступится. Хорошо, если бы Мальт уже знал!

–А это пустяк! – Арахна передразнила Мальта, – настолько пустяк, что я им и беспокоить не хочу.

Персиваль выдержал достойную паузу, заставляя себя выйти в абсолютном спокойствии и не срываться на Арахну, которая просто устала жить.

Уже в коридоре он стремительно рванул вниз, по ступеням, надеясь остановить графа Саллеса-Ливена.

Он увидел, что граф уже вышел на улицу и идёт решительно, быстро и твёрдо, как человек, который точно с чем-то определился, и теперь готов действовать. Остановить его нужно было как можно скорее, но не среди же людей?!

Персиваль сделал знак одному из стоящих тут же людей – вчерашний дознаватель, ныне законник Трибунала, понял, кивнул и тихо скользнул в город за уходящим графом. У Персиваля не было сомнений: прирежут графа сегодня же. А почему? Да не приживаются хорошие люди в Мааре! Особенно подвержен такой тип людей пороку внезапной смерти, когда начинает что-то просить.

Духота

Где-то там, в старой ещё жизни Арахна любила праздники. Ей нравилось наряжаться (дни службы не позволяли ей этого, но в праздники кто запретит?), идти в толпу, к людям, веселиться и танцевать. Да, в такие минуты она забывала о том, что все эти люди на следующее же утро будут ненавидеть и презирать и её, и её соратников по Коллегии – таких же палачей. Но что делать? Секция Закона, составляющая надзор за управлением Маары была суровой и состояла из трёх Коллегий: Дознания (протянувшего руки к каждой улице Маары), бюрократизированного Судейства (там нельзя было передать документ другому через стол – для этого следовало писать служебную записку и тогда лишь приходил после согласования записки специальный человек) и малочисленной Коллегии Палачей.

Парадоксально, но именно палачи жили больше как семья. Да они и были семьёй. Глава Коллегии – Регар, его приёмная дочь Арахна, спасённая им когда-то от участи сиротливой Коллегии Сопровождения – вечной обслуги Маары, и два приблудившихся, но оставшихся в итоге названных братца Арахны – Сколера и Лепена. Все четверо были палачами и помогали друг другу, вместе справлялись со смертью, учились приносить её милосердно и быстро, не замечали презрения других Коллегий и народа, презрения, надо сказать, бесполезного. Ну не палачи же арестовывают, дознают и судят! Нет. Они лишь карают. Но народ не мог мириться с этим и предпочитал ненавидеть тех, кого мог.

Но в праздничные дни можно было забыть и о презрении к палачам, и о работе палачей. Можно было забыть всё на свете, вплести в волосы Арахны ленты, и всем вместе идти на городскую площадь, украшенную флагами и цветами.

Арахне когда-то нравилось это, она отсчитывала с нетерпением дни до следующего празднества.

Но когда-то Арахне и жить нравилось.

Да, её жизнь была намечена и устроена. Она была молода и могла не думать о будущем. Но потом её мир треснул и она оказалась впутана в заговор, шедший с самых верхов, который привёл к полной перестройке власти и переходу короны от прежнего короля к его брату. В ночь резни умерли многие, но Арахна потеряла и Регара, и Сколера, и Лепена и саму себя ещё задолго до этого. Трое были мертвы из четверых палачей, Арахна же жила, но ненавидела себя за это.

Более того, она понимала, что ненавидеть бывшего дознавателя Мальта, а ныне советника новой власти, который её и впутал во всё это, было нельзя. Да, он впутал, но Арахна позволила себе впутаться! Ей не хватило чести умереть с Коллегией Палачей, со своими близкими людьми; не хватило отваги умереть в ночь страшной бойни вместе с Коллегий Судейства…

Она выжила, её спасли, и так как Арахна была впутана в заговор нового короля, пусть впутана лишь краем, лишь немного, но у неё произошёл карьерный рост. Новая власть искала новых людей. Прежние советники, которые творили кровь, творили бойню, должны были навести порядок, а потом…

Кто-то, например, барон Боде или жрец Медер – такие же новые советники понимали, что будет потом. Иные старались не думать. Мальт полагал, что обойдётся, ведь он был верным новой короне уже давно. А Арахне было плевать.

Ей очень хотелось лечь и не проснуться. Но наступало утро и она открывала глаза. Чувство голода притупилось в ней очень кстати – зерна не хватало, но люди не выходили бунтовать, хватало пойла. Арахна прикладывалась к бутылке, пусть прежде такого себе не позволяла. Но опьянение было кратким, усталость и тоска не отступали. Арахна выжила в первые дни смуты, получила должность советницы при новой власти, получила в своё распоряжение многих из тех, кто прежде её презирал, и…

Ничего. Пустота. Облегчения не наступало, все краски и чувства притупились. Отупение наползало на всё тело и разум. Арахна действовала, двигалась, одевалась, шла на совещания, но не узнавала своих рук, своего исхудалого болезненного лица, своих движений. Прежде у эшафота в ней была точность, ныне её у эшафота не было, заменой стали коридоры, кабинеты и залы, и грация, точность пропали. Она спотыкалась, влетала в двери, билась руками о косяки и углы.

Стоило ли это жизни? Арахна не знала. Арахна не знала толком даже зачем она сегодня здесь, в украшенной бешено-праздничной зале. Кажется, на последнем совещании кто-то говорил о прибытии послов с…севера? Юга?!

Пусть будет с юга. Да, наверное, послы. И тогда понятен весь этот бал, эти кушанья, от которых Арахну мутило и духота…

Ду-хо-та.

Народу набилось в залу много. Помимо короля, его супруги, очевидно, послов, стражи, советников, была и знать, которая в первые дни смуты легла на дно. А поняв, что старого короля нет, поспешила выказать своё почтение незамедлительно.

Дамы были разукрашены и веселы, господа нарочито веселы и остроумны. Казалось, что жизнь, омрачённая кровью несколько недель назад, закипела с новой силой, прорвалась и все спешили жить, не зная, будет ли жизнь завтра.

От этого все старались. Шуршали платья, корсажи, пахло до одурения пудрой и духами, маслами. Тут и там раздавался смех, то переливчато-кокетливый, то яростно-весёлый, живой, здорово-истеричный смех.

Арахну мутило. Её бы воля – она бы не приходила сюда. Но кто-то послал ей платье и напоминание. Платье было простым, без всяких оборок и кружев, но даже оно сковывало дыхание. Арахна старалась дышать глубоко, чтобы сдержать тошноту, но каждый вдох отзывался под рёбрами – платье перетянуло ей талию, да и ткань прилегала к телу очень плотно и колола. Мелочь, но какая раздражающая.

Да и дышать глубоко было трудно – запах блюд, специй, мяса, масла, вина, парфюма, пудры, кожи… здесь танцевали, дышали, шутили, ели и пили люди. Слишком много людей для этой маленькой залы. Окно же открыть никто не догадался.

Арахна помоталась по краю зала, стараясь не привлекать к себе внимания, но, конечно же, привлекла. К ней подошёл Персиваль – в прошлом дознаватель, лучший враг и худший друг Мальта, ныне… пожалуй, их общий с Мальтом помощник.

–Отличный вечер! – промолвил Персиваль, чинно откланявшись Арахне.

С Персивалем можно было не любезничать, поэтому Арахна процедила:

–Пошёл ты!

Персиваль не обиделся. Спросил:

–Платье в размер?

Арахна сначала не поняла, потом оглядела своё платье и не поверила:

–Так это ты? Твоих рук дело?

–Ты бы сама не подумала. А ты советница. Тебе надлежит держать себя достойно. Это тоже твоя работа.

Надо было бы поблагодарить Персиваля за заботу, да и не осталось у Арахны никого, кроме Персиваля и Мальта, двух ненавидимых, но самых близких людей. Надо было, но она не смогла.

–Ела? – Персиваль желал конкретных ответов, а не её чувств.

Арахна не смогла вспомнить. Кажется, ей дали тарелку, блестело масло, но она не смогла есть. Слишком много чеснока и белого соуса. Её замутило и она пригубила поскорее вина. Дело пошло на лад, и…

Арахна неопределённо повела плечами. Голод не ощущался и ладно.

–Дура ты! – без перехода сказал Персиваль. – Сейчас самое время для жизни, карьеры и власти. Сейчас тот момент хаоса, благословенный момент, когда каждый может стать всем! Сейчас не имеют значения знатность и титул.

–Дура, – легко согласилась Арахна. – Я просто ничего не хочу. Даже жить.

–Ты можешь делать всё, что угодно, – признал Персиваль, – но если ты не сделала ничего для своей смерти, значит, она тебя не так уж и манит. А это…о, Мальт в своём духе!

Переход был неожиданным. Арахна, успевшая прислушаться к словам Персиваля, вздрогнула, но затем нашла взглядом Мальта.

Мальт был собою. Воплощение сосредоточённости и собранности, он был на работе, не на праздничном пиру. Пока одни хмелели, другие торопились жить, а Арахна была в разбитом состоянии, Мальт работал. Он работал всегда, наверное, думал как и Персиваль . и стремился успеть стать всем.

Арахна увидела, как Мальт в ходе вроде бы непринуждённой беседы с каким-то господином, едва заметно и очень-очень быстро передал ему какой-то листок. Это осталось незамеченным другими. Листок блеснул лишь раз, а затем исчез.

–Кто это? – спросила Арахна. – Кто с Мальтом?

–Это граф де Тюррен,– ответил Персиваль тотчас. – Капитал почти шесть тысяч золотых монет в год, три поместья, двести слуг…

–Но что Мальту от него нужно? – Арахна не понимала. У неё не было таких данных как у Персиваля, но эти данные её мало заинтересовали. Тут было другое.

Мальт и Арахна были советниками в одной части и в одной сфере Маары. Мальт требовал от Арахны полной честности, каждый свой шаг она должна была согласовывать с ним. В обмен Мальт сообщал ей о своих планах и намерениях, и Арахна уже некоторое время подозревала, что Мальт с ней нечестен, но доказать, поймать его не могла. И вот…

–Я думаю, это Тюррену нужно от Мальта, – Персиваль понизил голос до шёпота. Теперь он наклонялся к ней, его дыхание было горячим, но Арахна, не терпевшая вообще-то никакого нарушения личного пространства раннее, сейчас не заметила этого сближения.

–Но что? – волнение заставило и Арахну перейти на шёпот. В ней – в остывшей, замёрзшей, остекленевшей, поднимал голову забытый гнев. Чувство, которое, кажется, угасло, понемногу оживало.

Он предавал её! Предавал так как раньше! Она доверяет, а он…его шаги – это его шаги. А её решения? Всё также – его.

–О…– Персиваль неожиданно смутился, – я думал, что ты в курсе. Прости, полагал, что у вас с Мальтом нет друг от друга секретов.

Он знал куда нанести удар. Ему давно не давало покоя положение Мальта. Слишком уж выгодное для самого Мальта и невыгодное для Персиваля. Да и понимал Персиваль, что для новой власти Мальт скоро станет неугоден – слишком хорошо знает он о том, как разлагала нынешняя власть прошлую Маару, как расставляла шпионские сети, как убивала тех, кто не желал склоняться, и как была ничтожна новая власть. Персиваль же другое дело.

Персиваль считал, что у него получится стать преемником Мальта. Арахне же зла Персиваль не желал,более того, он видел в ней союзницу. Но для этого надо было расколоть её союз с Мальтом, показать, как мальт манипулирует и таится от неё.

Арахна осталась одна. Она потеряла всех и Мальт взял её под свою защиту. Теперь и эта часть мира должна была для неё треснуть и обнажить правду: Мальт её использует.

И тогда сама Арахна должна способствовать падению Мальта. А когда он падёт, придёт Персиваль, тот самый, который всегда заботился об Арахне, который посылал ей платья и беспокоился о её голоде, который и открыл ей глаза на Мальта. Арахна будет нуждаться в новой защите и он сможет её дать. Надо только быть осторожным, не надо нападать самому…

Персиваль торопливо отошёл в сторону, всеми силами изображая крайне смущённый вид, а Арахна, взбешённая, ожившая хотя бы на мгновение, шла к Мальту.

–Замечательно выглядишь, – Мальт поднялся ей навстречу. – Я очень…

–Я думала, мы с тобой договорились по-честному! – Арахне было больно. Она была даже рада в глубине души тому, что до поры не могла поймать Мальта ни на чём. Ей хотелось обманывать себя, верить в то, что он с ней и только с ней.

–О чём…

Арахна не дала ему договорить. Она очень красочно изобразила передачу и последовавшее исчезновение письма. Граф де Тюррен , краем глаза видевший всё это, поспешил откланяться. Но Мальт остался спокоен, спросил лишь:

–Сама увидела или надоумил кто?

–Тебя это не касается! – ощетинилась Арахна. – Значит, каждый свой шаг я должна согласовывать, а ты можешь себе…

–Я понимаю больше, – возразил Мальт. – Я опытнее.

–Мы договаривались! – Арахна тряхнула головой. Волосы, когда-то красиво отливавшие на солнце, ныне потускнели, как потускнела и их обладательница. – Ты не требовал от меня одностороннего отчёта, ты сказал, что мы будем всё рассказывать друг другу!

–Ты и без того знаешь обо мне очень много, – Мальт попытался пойти на примирение. – Я ведь не…

–Ты сказал! – ненависть бросилась в кровь. Арахна теперь уже говорила не так тихо, если продолжила бы она в таком духе, их бы услышали. – Ты сказал!

Он сказал ей, что надо идти за новой властью, надо ввязываться в заговор, надо верить ему и в новую Маару – и тогда всё будет хорошо. Да, именно так Мальт ей сказал, сказал много раз.

Но не сказал, что она потеряет близких, что останется себя презирать, что окажется в вечном кошмаре и будет ощущать себя марионеткой. Не сказал, что в поисках хоть какой-то защиты, она сама придёт к нему в постель, что слёзы закончатся, а глаза потускнеют, что молодость её будет отравлена…

Всё это было не сказано и сейчас. Но Мальт понял её. Он не был мерзавцем. Бюрократической сволочью – да, интриганом – конечно, убийцей – приходилось. Но отъявленным мерзавцем в её отношении всё-таки ещё быть не планировал.

Арахна снова ощутила опустошение. Такое мерзкое, такое липкое и гадкое. Она действительно хотела не проснуться, но не делала ничего для этого, полагая свою жизнь карой.Если ей не дарована смерть, значит, это кара. Величайшая кара за то, что сама Арахна не умерла, когда ей это было нужно сделать. Она не ушла с честью, палачом, который служил закону и теперь…

И теперь закона больше нет. Кровь не кончилась с переворотом. Навести порядок за сутки не получится, нужно больше тел, больше смерти. А вскоре придётся избавляться не только от врагов, но и от недавних союзников, чтобы пришли новые, которые будут чтить уже сложенный порядок, не будут зарываться, и не будут считать себя первыми. Первым должен быть король.

–Послушай…– Мальт попытался взять её за руку, но Арахна дёрнулась – ей стало противнее прежнего от себя. Сейчас уже за свою наивность. Конечно же, Мальт не станет откровенничать с нею. Не станет!

Но она-то ему верила!

***

Холодный воздух скребанул по лёгким и проник в желудок. Арахна на мгновение поперхнулась свежестью, но осталась стоять на улице. Здесь было лучше, чем в душном зале. Приятнее было мёрзнуть, но дышать, чем оставаться в тепле и умирать от духоты.

Но в одиночестве её надолго не оставили. Мальт появился неслышно, но Арахна уже чувствовала давно его приближения и поэтому он её не напугал.

–Граф де Тюррен хотел получить разрешение на провоз груза через южную границу, – сказал мальт, словно для Арахны это имело какое-то значение.

–Дело не в этом… – она покачала головой. В платье было холодно, но как можно было уйти, когда здесь свежесть?!

–Я знаю, – признал Мальт. – Знаю, что ты не этого хотела, знаю, что тебе тошно и мерзко, что тебе…

–Мне никак. Уже никак.

–Верно. И это я тоже знаю. Но когда-нибудь, и очень даже скоро станет лучше. Кончится кровь, начнётся новый порядок, порядок, которого все ждали! Порядок, который и привёл нас всех на путь переворота.

–Все? – Арахна усмехнулась. – Я не ждала. Я жила. Я ела, пила, работала, веселилась и грустила. Я чувствовала. Всю жизнь я росла с теми, кого больше нет. Всю жизнь я имела идеалы и верила в то, чего больше нет. Я верила в Маару и в короля, верила в законы и в то, что буду счастлива. Маара в руинах, короля сверг его брат и занял его место, закон приходится переписывать и менять, зло и добро поменялось местами. Те, кого я три месяца назад казнила и клеймила как заговорщиков, ныне святые, ибо пострадали за нового короля. Те, кто отстаивал честь прежнего короля, кто искал заговорщиков, был воплощением чести и добродетели, ныне вне закона…

Арахна умолкла. Нельзя было говорить подобное. Но кто мог подслушать их здесь, на пороге двух миров: душного тепла и холодной свободы? Впереди ветер, колючий мороз подступающей неспешно зимы, позади – тепло и сытость, но без возможности вздохнуть.

–Это кончится. Порядок будет восстановлен, – Мальт сказал это, потому что должен был сказать. Он очень хотел и сам в это верить, но в нём уже не было наивности.

–Ты сказал! – рассмеялась Арахна, но смех её потонул в порыве ветра.

Мальт отступил в глубину, под прикрытие крыши и стен, там были двери, что отделили его бы от этой стужи. Спрятали бы в сытости и в духоте.

–Иди…– равнодушно махнула рукой Арахна.

–А ты? – Мальт не пошевелился.

–Я скоро приду. Ещё чуть-чуть постою…

Он поколебался мгновение. Арахне даже захотелось, чтобы он остался, но дуновение ветра хлестануло Мальта по горлу и он, прохрипев, что ждёт её, нырнул под прикрытие дверей. Арахна осталась стоять.

Она видела закатное небо, красивое, жёлто-оранжевое, хотя бы не красное, которое больше никогда не будет казаться ей красивым, потому что напомнит кровь, что пролилась и прольётся. Ветер был приметлив и трепал её, но Арахна почему-то упорствовала и стояла здесь, на пороге, не сдавалась.

Более того, ощутив невыносимую колкость в шее, Арахна неожиданно ловко отстегнула удушливый воротник, и теперь обнажённое нежное горло было подставлено ветру. Ветер налетал, трепал её платье, волосы…

Но она стояла, под удивлёнными взглядами стражников. Конечно, никто ей слова не скажет, она – советница. А ей лично плевать на их взгляды.

Арахна вдруг даже подумала, что если она сейчас бросит этот чёртов воротник на землю, топнет по нему каблуком хорошенько и пойдёт навстречу ветру, то сделается свободной. Свободной от всего и ото всех! И будет вольна идти туда, где её никто не знает и не помнит, а потому не хватится.

Она даже готова была сойти вниз по ступенькам, но дверь распахнулась за её спиной и Персиваль нервно её позвал:

–Арахна! Сейчас будет речь короля, где тебя носит?!

Он дёрнул её за руку, и она покорилась, сама пошла, поддалась его силе.

–Что ты сделала! Ну что же ты за неряха-то! – ругался Персиваль, пристёгивая едва не выскользнувший из её ослабевших пальцев воротник. Персиваль справился быстро и ловко, поправил воротник так, что казалось, будто его никто и не отстёгивал.

–Вот так лучше! – одобрил Персиваль и, открывая дверь, шутливо поклонился. – Прошу!

Арахна последний раз взглянула на закат, вдохнула свежесть и направилась с покорностью и сожалением в удушливый тёплый зал. Персиваль закрыл за нею дверь и Арахне снова досталась лишь духота

Духота

С тяжким стоном падают железные решётки с потолка, отделяя два мира: жизнь и смерть. Те, кто остаются у дверей, могут идти, жить и радоваться, горевать и наслаждаться вкусом свежего хлеба и вина. Те же, кто остались у стены, в узкой комнате, обитой кованым уродством, остаются ждать смерти. Но это еще ничего. в конце концов, эти двое, попавшиеся сегодня в эту клетку, сами отправляли сюда преступников, так пусть узнают теперь на своей шкуре, что чувствовали другие.

Стража остаются в мире живых, в мире мертвых царит тишина. Преступники не бьются и не плачут, не умоляют и не требуют суда – они сами создали то правосудие, которое теперь губит их. Так что теперь – кричать? Нет, лучше сохранить силы.

Их двое – бывший дознаватель, ныне осужденный советник короля Мираса – Мальт, и бывший палач, ныне осужденная советница короля Мираса – Арахна.

Мальт сразу устраивается на жесткой скамье с удобством. Он давно был готов к смерти. Арахна молчит. В ее глазах пустыня, и она уже догадывалась, к чему та пустыня приведет. Лишь досада где-то грызет сердце – досадно за непрожитые годы, за такую убитую молодость!

И даже облегчение?..

***

А как начиналось! Сегодняшний король Мирас, да будут дни его долги, не должен был занимать престола, так как был младшим братом, принцем. Но еще в молодости он попытался совершить переворот, не имея ничего, кроме желания и идеи. Несколько верных людей, в числе которых были родители пятилетней тогда Арахны, поддержали его притязания на престол и… были пойманы и казнены.

Принц Мирас тогда клялся Луалом и Девятью рыцарями Его, что ничего, совсем ничего не знал. Король поверил брату, а Арахна потеряла родителей.

Но судьба не привела ее в забытье. Палач, казнивший родителей Арахны, был их другом и не мог пройти мимо осиротевшей малышки. Он взял ее к себе на воспитание, не думая даже о том, насколько ребенку полезно такое общество. Дав ей спасение от нищеты и Луал знает какой судьбы, он решил за нее и Арахна стала палачом.

У них была своя Коллегия палачей: Глава (он же приемный отец Арахны), Арахна и двое юношей, с которыми у Арахны сложились теплые отношения: Лепен и Сколер. Однако Сколер был обвинен в заговоре против Прежнего Короля, и его казнили. А вскоре Арахне пришлось казнить и оставшихся палачей. Она осталась одна.

К тому времени Арахна уже была знакома с Мальтом, который примкнул к новому заговору принца Мираса, на этот раз организованному. Мирас же, в память о родителях Арахны, перед самым началом своих масштабных действий, поручил Мальту привести Арахну в число своих сторонников…

Лепен, тогда еще живой, видя тесное общение Арахны с Мальтом, все принял не так, и его жгучая ревность в итоге унесла и его жизнь, и жизнь приемного отца Арахны. Жуткая досада и кошмарный провал только открыли огненную пропасть.

Потому что принц Мирас стал королем не мирно, как хотел и планировал. Была бойня. А затем – последовали тяжелые дни голода, противостояний, блокад отдельных частей королевства и еще тысяча и одна интрига.

Арахна, которой некуда было податься, и Мальт, привязавшийся к ней, стали восстанавливать и переписывать, оживлять закон.

Но жажда закона среди беззакония, среди людей, которые дорвались до случайной власти и сама зыбкость понятия «справедливости», а самое главное – то, что они оба были из прежних соратников, из тех, кто видел короля Мираса еще принцем – все это сделало их сегодня преступниками.

Как и многих других до них.

***

–Садись, – предложил Мальт, подвигаясь на скамье, - чего стоять?

–Я никогда не замечала прежде, как это прекрасно…стоять, – ответила Арахна. – Совсем скоро нас казнят, и я никогда больше не встану, не сяду. Это странное чувство.

В ней не было слез. только усталость. Усталость от крови, которую она сама лила, пытаясь навести порядок, прикрываясь законом, усталость от своей совести и своей вины. Если раньше Арахна оправдывала себя тем, что она всего лишь палач и делает только то, что велит ей Судейство, то сейчас ей приходилось напрямую и судить, и карать.

А это было уже другое. Человек не может всегда быть правым. Человек ошибается.

***

Конечно, король Мирас не мог оставить закон на них двоих. Ему нужно было расправляться с врагами, которые были виновны не перед законом, но в своем недоверии к его персоне и его власти.

Мальт пытался скрывать такие случаи от Арахны столько, сколько мог скрывать. Но она не была дурой. Да и наивность в ней исчезла очень быстро.

Они ругались. Часто и постоянно. Брань шла по кругу:

–Он король, и мы подчиняемся ему!

–Этот человек не виновен перед законом.

–Но он виновен перед королем!

–Король не стоит над законом!

–Верно, король создает его и может отменить или поменять по своему желанию. И мы казним.

–Люди умирают от голода и холода, люди гибнут в войнах, мы что, устроим резню еще среди выживших?

–Эта резня позволит спасти народ!

Споры шли по кругу. Арахна не могла сопротивляться воле короля и, ругаясь, препираясь, осуждала на смерть и казнила. После же – пила, надеясь забыться, а по утрам, видя свое отражение в зеркале, поражалась тому, что не узнает своего лица. Не могло у нее быть такого молодого лица! Не могло у нее быть такой юной кожи. Вот глаза – опустевшие, серые, выцветшие – это похоже на правду.

***

–А ведь я знал, что все так кончится, – сказал Мальт спокойно. – Еще до того, как были убиты другие советники короля Мираса, да будут дни его долги, знал. Готовил преемника.

–И я знала, – Арахна тряханула своими волосами и медленно, словно сквозь сон, коснулась прутьев решетки, - только не готовила преемника.

–Это не помогло мне, – усмехнулся Мальт, наблюдая за ней. – Мой преемник со мной ожидает казни.

Арахна даже не взглянула на него.

***

У них была власть, но шла она из крови. У них была сила и энергия. Идея, преданность – да все, что угодно, кроме времени.

Советники уходили один за другим. Граф Сонор – благороднейший человек, обвиненный в предательстве короля Мираса, начинавший вместе с ним. Что ж, благородные уходят первыми.

Атенаис – красивая женщина, отвечающая за городское правление, но, как оказалось, слабая. Она поняла всю суть давно, и приняла яд, испугавшись, сама. Ушла, струсив.

Велес – мясник, каратель, из числа самых презираемых людей королевства, но такой необходимый в смуте. Он был подлым, и Арахна жаждала его смерти больше других, зная, что он творил, но он, благодаря своей подлости, продержался еще долго.

А потом имена стали сменять друг друга.

Барон Боде, граф Моран, Эжон, Фалько, Корсар, маркиз Шенье, Медер… король Мирас не жалел ни казначеев, ни полководцев, ни интриганов, ни жрецов – никого. Он избавлялся от тех, кто уже отстроил фундамент своей ответственности и выводил на места прежних новые лица.

Арахна и Мальт как-то пришла на заседание и обнаружили, что из прежних остались только они вдвоем. Оставалось лишь переглянуться и готовиться. Но за ними вскоре пришли – их работа в самой сложной своей части, в наведении первичного после смуты порядка, была закончена. Теперь было кому все подхватить и началось тяжелое следствие – почему, когда и как они вдвоем вершили кары над теми, кого осуждал сам король Мирас?

Зачем они казнили тех, кого осудил Его Величество? Зачем лишили его советников, и плохо провели следствие над ними?

Хотя и Арахна, и Мальт знали прекрасно, что следствие от них не зависело – король распорядился сам, они молчали – отпираться было уже бесполезно.

***

–Жалею лишь о том, что больше не увижу своего сына. Он и так редко видел меня, - Мальт украдкой взглянул на Арахну.

–А я говорила! – мгновенно напомнила она. – Я говорила тебе, что ты как мои родители! Они не думали, вступая в заговор, что могут оставить меня сиротой, и ты тоже не подумал! Что теперь с ним будет?

–О нем позаботятся.

–Уверен? Ты же уже не проверишь!

Теперь молчал Мальт. Слова Арахны были справедливы. Она предупреждала, да. Предупреждала, напоминала, пугала. Она прекрасно знала, каково это – быть сиротой в смутное время и знала, что если бы не милосердие Регара, гнить бы ей в Коллегии Сопровождения, да и то при большой удаче. Арахна говорила, предлагала сбежать от всего, умоляла отступить, но Мальт упирался, верил в твёрдость своего положения, в справедливость переворота и нового короля, верил, в конце концов, в себя.

А теперь Мальт не мог верить даже в то, что будет хоть какое-то будущее у его сына.

***

А с какой идеей он вступал в ряды Дознания когда-то! Как рвался, как желал получить место в Секции закона, и как завидовал тем, которым, как Арахне, все далось лишь по заступничеству-рождению-или обитанию в Коллегии Палачей с пяти лет.

И только потом Мальт сообразил, насколько политичен закон, и как давно уже не значит он ничего для всего королевства, как далеко ведет казнокрадство и взяточничество, как бледны тени правосудия и как шатка справедливость.

Из лучших своих побуждений он присоединился к Мирасу, который обещал благо и закон. Из самых лучших мотивов стал лгать, предавать и доносить, готовил для Мираса почву, веруя в то, что только он способен навести порядок, не в пример своему брату.

–Это ничего,– говорил тогда еще принц Мирас, – ничего, что путь наш не всегда честен. Когда придет время моего правления, закон будет торжествовать! Закон и только он! И никто, ни король, ни жрец Луала, ни сам Луал не будет стоять выше, чем он.

И Мальт верил. Ввязывался в интриги, переговоры, хитрости, убийства и подлости. Он марал свои руки, чтобы привести в королевство закон и в итоге стал сам вне его. Слишком грязные руки, выпачканные чужой кровью и слезами не могут удержать светлое благо справедливости.

***

Дрожат железные решетки, пропуская к преступникам гостя. Это Персиваль – заговорщик, в прошлом дознаватель, соратник короля Мираса, и…теперь преемник Мальта.

С Мальтом у него никогда не ладились хорошие отношения, да и с Арахной тоже. Тяжелый человек, полный ехидства и циничности, готовый почти что на всё и не скрывающий этого, он был сейчас хорошим и верным другом. Впрочем, дружба такая бывает лишь раз – подле эшафота. Именно в этот момент усмиряются былые страсти, и приходит неловкое перемирие. А что ещё делить?

–Тебя к нам посадили или ты с визитом? – усмехнулась Арахна, узнав Персиваля.

–Не каркай, – попросил Персиваль. – Знаете, сколько за вас бумаги разгребать? Столько труда! Вы же не позаботились обо мне! Вам хорошо, возьмёте и умрёте. А я потом ищи, где и что валяется!

-Бедненький! – с непередаваемой интонацией посочувствовал Мальт. Арахна не выдержала, прыснула. Когда отправляешь на смерть, когда казнишь, когда видишь смерть – не боишься ее для себя. Смиряешься безвозвратно.

–Тьфу! – ответствовал Персиваль, – вас скоро обезглавят, а вы тут шутки шутите!

–А еще разговоры разговариваем, – серьезно согласился Мальт.

–А что ж, рыдать теперь? – поинтересовалась Арахна одновременно. – Так поздно! Теперь только молиться.

–Помолились бы, – одобрил Персиваль. – Может, зачтет Луал на суде своем, в чертогах.

–Да мы ни одной молитвы уже не помним, – ответил за обоих Мальт.

А Арахна не забыла добавить:

–Медер был жрецом, но это его не спасло. Может быть, Луал оглох к нашим мольбам? Или не слушает тюрьмы? Или недоступен более?

–Так, – обозлился Персиваль, – некогда мне тут с вами! Хорошая новость: вас казнят твердые руки.

Арахна всегда требовала от палачей милосердия, потому что знала, что убить можно по-разному. Твердые руки и множественные хитрости, как крюки, иглы, перемычки собственного изготовления были ее целью. Но она сейчас не могла воздействовать на свою казнь и надеялась, что хотя бы руки окажутся твердыми.

–Да, – подтвердил Персиваль, – я позаботился. Нашел воина. Он был уже палачом. Трезвенник, не в пример тебе, Арахна! Снесет ваши головы одни ударом.

–Хорошо, – Арахна пожала плечами, – спасибо.

Персиваль ожидал другой реакции. Не такого равнодушия к смерти. Он оглядел обоих и спросил:

–Может, еще чего хотите?

–Я ничего не хочу, – ответил Мальт, – только…о моем сыне?..

–Понял, – кивнул Персиваль, прикладывая палец к губам, – не беспокойся. Арахна, а ты?

–А у меня нет никого, – Арахна пожала плечами, – ни приемного отца, ни настоящего. Ни семьи, ни друзей, ни животного даже…жила Арахна и нет ее. И никто не вспомнит.

–Ну, – Персиваль вытащил из кармана тонкий нож с острым лезвием, вызвав немое оживление, – можно я на память прядь волос твоих отрежу? Чтобы точно знать, что ты была?

Арахна молча повернулась к Персивалю спиной. Он неловко пропустил пару локонов сквозь пальцы, невольно вздрогнув от того, что очень скоро придет помощник палача и отрежет их, а после и голову ей отрубят. А волосы молодые, крепкие, мягкие.

Легкие ветерок и мягкое касание металла ощутила Арахна и вздрогнула сама:

–Ай!

–Это репетиция!– фыркнул Мальт.

–Спасибо, –тихо ответил Персиваль, и Арахна отстранилась от него. – Я знаю, ребята, что у нас с вами не ладилось, но… вы молодцы. Вы сделали то, что могли. Наше королевство вас не забудет.

–Забудет, – возразил Мальт. – Уже завтра.

–Не вспомнит, – подтвердила Арахна. – Как мы забыли других…

Постояли в молчании. Что еще тут скажешь? Просить прощения и отдавать последние распоряжения глупо. Все уже сказано или уже не будет никогда сказано. И ни к чему. Слова – это магия, но тишина – это настоящее чудо.

–Мне надо идти, – сказал Персиваль и не двинулся с места.

–Иди, – согласилась Арахна.

–Ступай, – подтвердил Мальт.

И снова тишина, нарушаемая лишь еще далекими шагами приближающихся стражников.

–Прощайте! – Персиваль решается и, круто повернувшись, выходит за грань смерти. Арахна и Мальт уже мертвы, хоть еще дышат. Чуда не будет, Луал не спасет их, не сжалится. Не заслужили.

Тишина, ни слова. Персиваль уходит, не обернувшись.

Мальт приближается к Арахне и своей ледяной рукой сжимает ее такие же ледяные пальцы, передавая этим и все непрожитое, и все несказанное и все сочувствующее. Арахна кивает, смиряясь.

***

Дрожат решетки, снова соединяя смерть и жизнь. В последний раз для Арахны и Мальта, в очередной для стражников. Уходят советники, но кто считает горожан, солдат, низших жрецов, крестьян? Кто считает жертвы и знает всю кровь королевства?

Все для блага – сегодня только такой посыл, но что скажет история королевства о действиях короля Мираса, да будут дни его долги, после его кончины? Или, хотя бы, завтра?

Промолчит? Будет гневлива? – для Арахны и Мальта уже нет разницы, как нет её для барона Боде, Атенаис, графа Морана, Эжона, Фалько, Шенье и всех прочих. Осталось молчание – оно кара и дар.

Конец.

Спасибо за прочтение, Anna Raven