Тень

Глава 1

Окончив молитву, он поднялся с колен и прежде, чем поклониться на прощание Утешителю, еще несколько минут смотрел, как чуть подрагивая, горят на алтаре, зажженные им свечи, озаряя высокую, высеченную из белого мрамора, фигуру его Бога, теплыми охристыми, словно осенняя листва, шелестевшая теперь где-то там, внизу, у подножия холма, отсветами.

Он снова склонил голову перед Божеством, намереваясь выйти из часовни, как вдруг, повинуясь одному из тех странных порывов, что всякий раз охватывали его, стоило ему только вновь оказаться в здешних краях в одиночестве, достал из кошеля старую имперскую медную монету и положил ее… но не в сокровищницу у входа, как было принято, а возле деревянного лотка для свечей, стоявшего тут же, у алтаря.

«Здесь она наверняка заметит ее…- мелькнула мысль,- Для странствующего жреца или бродяги эта находка не самая ценная… и им она ни о чем не скажет. Удивит разве что. А вот Миэль эта монета подарит надежду… если, конечно, она еще на что-то надеется… спустя столько лет…»

Тоска и досада снова взяли его за горло: до чего же глупо было дать тогда волю ревности и отчаянию! Когда, двенадцать лет назад, увидев ее в лугах у реки, с младшим ребенком на руках, он решил было, что это родное ее дитя… что она устала ждать его возвращения и обрела новую любовь и новую семью… Но отчего же он тогда не нашел в себе сил встретиться с ней и спросить о том у нее самой? Отчего развернул коня и умчался прочь?

Нынче ему думалось, что если в ту пору еще можно было вернуться и вымолить у любимой и сына прощение, то теперь, когда разлука с семьей слишком затянулась, время было безнадежно упущено и возвращение потеряло всякий смысл… Ведь разве их с Миэль сын не испытывает к нему ничего кроме ненависти? Разве не считает, что отец, бросил семью, едва ему исполнилось три года?

Нет, он не винил в этой сыновней ненависти ни жену, ни единственное свое дитя: «Меня и в самом деле слишком долго не было с ними рядом… сын и вправду без меня вырос… и ему есть в чем меня упрекнуть… да он и не помнит меня совсем! И разве не моя это вина? Что бы ни сказал я теперь в свое оправдание, разве это повернет время вспять? Разве облегчит сыну оставленные в прошлом тяготы одинокого детства? А Миэль… разве сможет она просто взять и позабыть годы одиночества и опалы, в которую она из-за меня угодила?»

Даже вернись он тогда, двенадцать лет назад, едва ли его семье стало бы от этого легче… Ведь тогдашний короткий приезд не мог бы стать возвращением в том смысле, каковой он вкладывал в это слово.

«Мы – те, кто мы есть…,- снова пришло ему на ум,- и будучи хозяевами другим, не всегда остаемся хозяевами самим себе… а потому, между мной и семьей всегда стоял и будет стоять долг...»

Он толкнул тяжелую дверь часовни и вышел вон. Мрачноватый пасмурный рассвет занимался над просторами окрестностей Старого Хэла. Ветер крепчал.

«Старого…- подумал он, помнивший стены крепости, посреди руин которой нынче стояло имение его супруги, еще высокими, рвы глубокими, а ворота крепкими, и усмехнулся,- До чего же быстро время стирает следы человеческие… и в особенности следы и память смертных…»

Нигде, нигде, как ему казалось, не был так заметен ход времени, как здесь, в землях, захваченных и населенных варварами… землях, где не могло быть и речи о постоянстве – до того всё было переменчиво! Всякий раз возвращаясь сюда, он видел старые крепости, что разрушаясь, погружались в землю, однако взамен здесь тут же возводились другие… Знакомые ему обычаи, постепенно стираясь, уходили в прошлое, вытесняемые доселе ему неведомыми, и даже Боги – и те менялись с пришествием новых народов и новой веры, неспешно распространявшейся теперь и на севере… А сами варвары – смертные, старея, а Бессмертные, не старясь, поколение за поколением непрерывно сходили в Невидимый мир, но на их место уже спешили народившиеся, призванные продолжить дела предшественников…

«Что они знают о нас, эти новые люди? Что помнят? Что есть у них, кроме легенд и небылиц, и глупой веры в то, что их варварские Бессмертные от нас, от истинных, род ведут? Тогда как только мой сын, пожалуй, мог бы гордиться тем, что ему довелось родиться прямым потомком имперских королей… Сын… который, должно быть, и по сей день ненавидит меня…»- он снова усмехнулся и оглянулся по сторонам.

Ход времени… Он неумолим и непрерывен… Но, может быть, в нем и заключается суть самой жизни?

«Ход времени… перемены… То, чего мы сознательно себя сами лишили… но не напрасно ли?- сомнения, что не давали ему покоя с тех пор, как он повстречал Миэль – вторую свою жену, и еще более одолевавшие его со времени расставания с нею, снова обрушились на него,- Ведь всякая вещь разрушается – хоть береги ее, хоть используй… И только мы каменеем в своем стремлении сохранить былое, словно песок, текущий сквозь пальцы, ускользающее из наших рук… Восстановить утраченное нет у нас сил… только то и остается нам, что хранить память о прежнем величии… Но отчего бы не попытаться хранить эту память, вернувшись в мир? Пусть переменчивый… пусть даже повсеместно варварами теперь населенный… но живой, не застывший в безвремении, подобно нам!»

Он спустился по широким ступеням и по мощеной камнем, прямой, как стрела, дороге, спускавшейся с пологого холма, на котором, возведенная его любимой – владетельницей здешних земель – стояла ныне часовня его Бога, направился на запад, туда, где у лиственничной аллеи оставил коня.

Идти вниз было легко: «Всякий идущий от Утешителя летит на серых крыльях…- вспомнил он наставления жрецов, знакомые ему еще с детства,- Ведь белых никто из нас недостоин... А уж я-то…»

- Но даже серые крылья – это возможность взлететь и однажды сделать их белыми.- так он сказал мальчику в Пустошах, без малого десять назад… Так отчего же он сам теперь в это почти не верил? Не оттого ли, что нынче легче ему не станет и мысль о покинутой более двух десятков лет назад семье так и останется лежать тяжким камнем на сердце?

Не дойдя до аллеи, он остановился, терзаемый сомнениями: не стоит ли вернуться, забрать монету? К чему Миэль эти намеки, бередящие старые раны? Что даст ей эта старая монета, кроме горечи воспоминаний? Вот если бы он и в самом деле мог вернуться… если бы он только мог вернуться и остаться с ней навсегда! Или хотя бы забрать ее с собой…

Но что он мог предложить ей, привыкшей к блеску света? К безбедной придворной жизни обеих Столиц… Ей, и без того настрадавшейся по его вине в этой ссылке… здесь, в глуши, граничащей с Пустошами, откуда, как свято верят теперь наивные варвары, никто еще не возвращался…

- А ты не думал, что отец твой ушел, чтобы вы могли избежать междоусобицы и крови? И чтобы ты вырос селлом, а не полукровкой, чей мир всегда расколот надвое…- разве не так объяснил он мальчику в Пустошах, свое исчезновение на долгие годы?

Мальчику… сыну… Их с Миэль сыну, что, так и не узнав отца, не догадался, кем был на самом деле его, случайно встреченный в покинутых землях, наставник… Сыну, с которым он, отец, тайно провел в Пустошах два года, умело скрывая присутствие чужака от своих соплеменников и которого, так и не раскрыв ему своих тайн и подлинного имени, вынужден был вернуть матери, не решившись в ту пору навсегда погрузить мальчика в застывший мир осколка старой, канувшей в Невидимый, империи, к которому принадлежал сам… Ведь это окончательно лишило бы Миэль надежды снова увидеть свое дитя...

«Полуправда… глупые оправдания…- подумал он, вспоминая тогдашнюю свою попытку объяснить сыну свое бесследное исчезновение,- разве одно это заставило меня вернуться обратно из мира, пусть и варварского, но живого… даже слишком живого… чтобы поверить мне, в мир памяти о былом имперском величии? Разве это одно?»

Конь его, заметив хозяина, навострил уши, приподнял голову, фыркнул и взмахнул хвостом. Однако, хозяин, задумавшись, не спешил теперь подойти к горячему скакуну, заскучавшему и нетерпеливо перетаптывавшемуся в ожидании.

«Может и в самом деле стоит подняться в часовню?»- оглянувшись, подумал было всадник.

Часовня с круглой крышей, сиявшая узкими глазками окон, здесь, внизу, у подножия холма, на фоне постепенно светлеющего утреннего неба, казалась шлемом спящего древнего великана, по самую шею вкопанного в землю. Ничто не предвещало нарушения тишины этого сумрачного раннего часа. Как вдруг всаднику показалось, что сгорбленная темная тень, хромая, скользнула вдоль стены ко входу в часовню. Это не удивило его: любой бродяга – и не важно, верующий или неверующий – имел право найти ночлег – соломенный тюфяк и теплое одеяло, а иной раз и краюху хлеба – под кровом Утешителя.

Однако возвращаться, похоже, было поздно. Дверь и в самом деле приоткрылась, и темная фигура нырнула внутрь, в освещенное множеством зажженных ночным гостем свечей, помещение часовни.

Конь, видя задумчивость своего хозяина нетерпеливо заржал. Всадник подошел и потрепав животное по щеке, наконец, отвязал коня и вскочил в седло. По аллее, уходящей на запад, растекся было, чтобы вскоре угаснуть вдали, размеренный стук копыт.

«Куда теперь?»- спросил сам себя всадник, памятуя о том, что на развилке нужно будет принять решение: повернуть ли к Старому Хэлу, чтобы снова никем не замеченным заглянуть в окна дома любимой, или же, не оглядываясь, направиться на запад, надеясь, что, опрометчиво оставленную им у алтаря, имперскую монету приберет себе тот самый случайный бродяга и ничто больше не смутит покой, покинутой отцом и мужем около двадцати двух лет тому назад, семьи…

Воспоминания, однако, по-прежнему не желали оставить его. Он вспомнил, как вскоре после заключения брака с Миэль, еще в бытность свою в здешней Большой Столице, ответил отцу возлюбленной на вопрос о доказательствах…

- Спрашивай о чем хочешь, Твое Величество. У меня нет иных доказательств моего происхождения, Бессмертия и долгой жизни, кроме собственной памяти. Открывай летописи, если есть у вас таковые, и спрашивай… сверяя то, что я расскажу тебе, с ними…

Он отчасти лукавил, когда говорил это королю Тинтэлю, отцу Миэль. Однако предъявить подлинные доказательства означало бы открыть тайну последних, из оставшихся в живых его родичей… и горстки его народа, что отчаянно старается и теперь сохранить за собой свою землю и свои обычаи. Имел ли он право выдать родных варварам, раскрыв перед их королем страшную тайну Пустошей? Нарушить присягу… Предать свой народ… Пусть даже он уже не был правителем, отказавшись от законной власти в пользу двоюродного брата… Повредить родным, которым и без того, кажется, принес немало вреда, как иные из них полагали…

Нет! Нет и нет!

- Всякий раз, как ты возвращаешься с востока, где говоришь с варварами или их самих привозишь сюда, кто-то из нас заболевает,- бросила ему кузина Таэнифа в один из его приездов,- а иные и умирают! На твоем месте я давно бы призадумалась… уж не проклятие ли тому виной?

С тех самых пор родня нет-нет, да и поглядывала на него косо. А он старался подольше оставаться у границы и пореже бывать в Севеле – поселении, призванном заменить последним западным Бессмертным и немногочисленным смертным потомкам уроженцев старой империи, разрушенную столицу и давно покинутые города, превращенные стихией в руины, восстанавливать которые было попросту некому… до того мало нынче осталось исконных их обитателей!

Но в проклятии ли было дело? Ведь разве и сам он, не сваливался сраженный лихорадкой, едва ли не после каждой встречи с селлами – варварами, что, вскоре после падения империи, заселили земли к востоку от теперешней границы? Земли, позже прозванные самими этими варварами в честь собственного племени – Селейном… И разве сам он дважды чуть не умер?

«Едва ли дело в проклятии…- подумал он, на миг отвлекшись на это воспоминание,- здесь что-то другое…»- и мысли его вновь вернулись к любимой.

Несмотря на то, что бесы соблазна всякий раз искушая, влекли его в Старый Хэл, он до нынешнего утра не позволял себе, даже намеком дать семье знать о том, что он всё еще жив: «Давно ставший тенью, призраком… разве могу я теперь вернуться? Да и что принесет Миэль нынешнее мое возвращение?»

Так что же, в самом деле, он мог предложить ей? И прежде, и сейчас?

Жизнь в узком косном мирке, где время, казалось, давно остановило свой бег? Где последние жители Нан-Рэннорн-Делейна – иначе говоря, старой империи – мечтая о возрождении пытаются сохранить земли, обычаи и чистоту благородной крови от растворения в среде презренных варваров? А кто была бы для них она, Миэль, случись ему привезти любимую – причисляющую себя, как и весь ее род, к потомкам Терэна, первого варварского короля, окончательно растоптавшего Великую землю северных народов – к ним, к родичам? Разве не варваркой? И разве не встретили бы ее в лучшем случае легким презрением «старые» Бессмертные его семьи? А в худшем – разве не пришлось бы ей стать рабыней? И всё это после того, как ей пришлось бы пожертвовать всей своей жизнью ради него, ради ставшего тенью! Чтобы и самой, подобно любимому, превратиться в тень, перейти в другой мир, умереть для всех, кого она любила и знала прежде, кроме него одного и его родни… Ведь тогда она должна была бы навсегда покинуть дом, уйти не оглядываясь, не оставив близким даже весточки о себе, в земли, откуда, как всем в Эннетхаре теперь известно – нет возврата! И вот там-то, с полными презрения к варварам родичами возлюбленного, ей и пришлось бы коротать… вечность! Да, он был бы рядом… и первое время они, верно, были бы счастливы… Но разве не отравила бы вскоре их общее счастье ее тоска по собственному утраченному, по всему тому, что прежде составляло ее жизнь и оставленному теперь позади во имя любви? Не слишком ли большая это была бы для нее жертва?

«Нет… сделанного не вернешь… так будет лучше и ей, и мне… и даже сыну…»- подумал он привычное – то, что приходило ему на ум всякий раз, как, одолев стремление повидаться с семьей, он покидал земли Старого Хэла. В том, что семье его будет куда лучше в Селейне, чем в западных землях, теперь больше известных, как Пустоши, у него не было сомнений.

Глядя на перемены, происходящие в Видимом мире за пределами застывших в безвремении Пустошей, он всё чаще сомневался в верности пути, которым пошел его народ… отчасти и по его, как ему теперь казалось, собственной вине…

Он ничуть не жалел, что передал кузену Айлдриту бремя власти, будучи не в силах в самый тяжелый миг своей собственной жизни и жизни народа, нести ее в одиночку, но проклинал тот день, когда ему пришло на ум дать братцу совет, впоследствии ставший законом, что, будто по насмешке судьбы, обрек самого законодателя на расставание с семьей, одиночество и молчание.

- Мы не сможем защитить все наши земли силой! Нас слишком мало! Рано или поздно варвары доберутся и сюда…- сокрушался кузен Айлдрит,- и сомнут нас!

- Мы сможем защитить их,- задумчиво ответил он,- пожалуй, только страхом…

Какой-то бес соблазна тогда дернул его за язык? Так он считал теперь, когда последствия этого совета зашли слишком уж далеко.

- Страхом? Но как, Данн? Как?- кузен с любопытством взглянул на него.

- Нужно чтобы варвары боялись даже ненароком пересечь границу. Пусть считают, что здесь пустоши, населенные призраками.

- Пустоши? Населенные призраками?- рассмеялся было кузен,- Да ты никак спятил, братец?!

- Призраками этими будем мы.- пояснил Данн,- Мы сами. Первых напуганных мы отпустим, чтобы они распространили слух о призраках, населяющих наши земли. Остальные же отважившиеся просто не будут возвращаться. Захватывая их, мы поставим всякого перед выбором – остаться и жить, не покидая пределов наших земель, или умереть.

- И они согласятся… но что помешает им после совершить побег и выдать нас другим варварам и их правителям?! Ты по-прежнему слишком высокого мнения о дикарях и их «благородстве». Спроси кузину, она была замужем за их вождем… можно ли им верить? Таэнифа вышла за него, пожертвовав собой и взяв с него клятву, что он не двинется глубже в наши земли… Это спасло нас тогда. Дало нам передышку. Но позже он всё равно пошел дальше, и если бы не его старость, болезнь и смерть, и не наш тогдашний отход вглубь страны, неизвестно, чем бы всё это обернулось? Исполни он клятву, данную сестрице в ночь их свадьбы, наша земля и теперь простиралась бы куда дальше на восток.

- К чему нам столько земель, братец? Когда из-за малочисленности мы и с тем, что имеем совладать не можем?- усмехнувшись спросил Данн кузена.

- Нынче нас мало. Верно. Но позже всё может измениться… И не тебе, прямому наследнику последнего из королей наших, разбрасываться землями, не тобой собранными!- зло заметил Айлдрит,- И всё же… мне кажется любопытным сказанное тобой. Есть ли в этом зерно истины или нет, покажет время. Но, полагаю, попробовать нам стоит…- он принялся взад и вперед ходить по комнате, как часто бывало в минуты раздумий и озарений,- Что мы теряем в этом случае? Ничего! Однако… мне думается, что не всякого согласного варвара из числа захваченных следует нам оставлять у себя… Придется отбирать знающих и умелых – к чему нам нахлебники, когда мы и своих едва прокормить способны? Да и подходящих дикарей брать мы будем не в качестве свободных… Пусть начинают снизу. Пусть будут рабами, слугами… И службой своей доказывают верность нам…- остановившись, задумчиво добавил он,- И только верным, по их заслугам, можно будет впоследствии даровать свободу. А ты, раз уж ты выдумал всё это, станешь, пожалуй… первым из тех самых «призраков», которыми ты надеешься напугать диких невежд. Отбери себе подходящих людей. Ты отряд и возглавишь… А согласую это с Советом.

«Как сам, выступив законодателем, решусь я теперь нарушить закон?- подумал Данн, остановив коня у развилки,- Да и никто из наших не поймет меня… «Проклятого»… если верить словам кузины. Несущего хвори с захваченных дикарями прежних наших земель… Реши я навсегда покинуть страну и уйти к варварам, кто поверит, что я никогда не раскрою правды кому-то из них? Не расскажу, что после уничтожившей всё Стужи, в сердце каменистых Пустошей вновь поднялись леса… что луга наши изобильны, что поля теперь – пусть даже мы обрабатываем их по заветам предков, иначе, чем делают это более искусные в земледелии варвары! – приносят урожаи в положенный черед… что здесь, в Пустошах, нет никаких призраков, но, напротив, есть то, чем вполне можно поживиться… Да объяви я о подобном решении Айлдриту, меня, как предателя, тут же убьют свои. А уйди я молча – месть всё равно настигнет меня, пусть и несколько позже… да как бы не со всей семьей вместе… Нет, нужно иное решение… нужно убедить Айлдрита и Совет перестать прятаться и добровольно открыть границы – поначалу хотя бы торговцам… убедить в том, что пришла пора повернуться лицом к остальному миру… Но отважатся ли они? Ведь они не видят тех перемен, что вижу в Видимом мире я, время от времени бывающий в варварских землях… А нашим женщинам, которыми верховодит Таэнифа, только дай волю! Они рады были бы, чтобы никто из нас не пересекал границ ни на юге, ни на востоке… даже для того, чтобы купить или украсть лошадей и обновить их крови. А меж тем, если б не эти вылазки, мы давно ходили бы пешком и сами впрягались бы в плуг… Хорошо, что кузен это понимает… Но и ему не помешало бы задуматься над тем, что перемены неизбежны… Честно задать себе вопросы: сохраняем ли мы себя, окружив наши земли страхом и тайной или лишь продлеваем агонию? Ведь разве не должен мир меняться, как бы ни тосковали мы о прошлом? Разве не было то решение наше ошибкой, сгоряча принятой в качестве закона, в ужасе от обрушившихся на страну и народ утрат и тоске по утраченному? Так отчего бы не отменить нам его теперь? И вернуться к людям? Разве не люди они? Те, кого мы зовем варварами и дикарями, и обращаем в рабов, предоставив им выбор между смертью и рабством? Разве у тех, кто живет по ту сторону границы кровь не одного с нами цвета? Разве она, моя Миэль – варварка? А сын наш? Разве не изменились варвары за прошедшие пятнадцать веков соседства с нами и разве их Бессмертные не родня нам теперь, пусть и дальняя?»

Чем дольше он размышлял об этом, тем более убеждался в том, что отсутствие перемен, движения, развития есть ничто иное, как смерть. Но едва в памяти оживали лица надменных родичей – наследников старой империи, как теперь звали его страну разрушившие ее когда-то варвары, как сомнения снова одолевали его: нет… нет… уж эти-то нипочем не согласятся с его доводами! Несколько поколений должно смениться прежде, чем до них дойдет это… однако нынче они невольно делают всё, чтобы этой смены не произошло. Они живут, но детей у них мало или вовсе нет. А тем немногим из детей, что успели народиться за прошедшие пятнадцать веков, негде отыскать себе пару, кроме как среди немногочисленной родни. Бессмертные нового мира для родителей этих детей равно презренны, как и смертные, которых обратили они в рабство.

«Что это, как не вырождение? Отчего не гнушаясь покупать и даже красть у варваров лошадей, чтобы обновить крови, мы гнушаемся брать в жены хотя бы «новых» Бессмертных? Медленно вымирая… Но ведь и сталкиваясь с новым миром за пределами наших границ некоторые из нас болеют и умирают…»

- Всякий раз после твоего приезда кто-то болен… а иные и умирают…- вспомнил он снова упрек кузины. Объяснение, что он и сам дважды едва не умер после встречи с варварами, заставило сестрицу только фыркнуть.

«Это-то и поставят мне в вину, предложи я им хотя бы начать торговать с варварами… И будут отчасти правы….»

Нет. Они еще не готовы… И еще неизвестно что за «проклятие» – и проклятие ли? – ложится на всякого, из «старых» Бессмертных, кто соприкасается с чуждым варварским миром по ту сторону границы. А стало быть, и он не сможет пока возвратиться к Миэль… Возвратиться в полном смысле этого слова: не украдкой, как вор, а как законный наследник королей Нан-Рэннорн-Делейна…

- Но ты нынче рядом… и отчего бы тебе,- спросил его бес соблазна,- не показаться ей теперь? Или хотя бы дать знать, что ты жив? Что, если побыть с ней хотя б немного… до следующей возможности, когда снова тебе удастся вырваться в варварские земли в одиночку? Разве даже такие, редкие встречи не стали бы для нее и для сына счастьем и утешением?- соблазн этот едва не заставил его повернуть к югу, в сторону поместья покинутой жены…

«Пусть так… пусть даже она еще ждет и была бы рада… но потом? Что потом? Мне придется снова исчезнуть… пока меня не хватились. Ведь если не забрать Миэль с собой, рано или поздно об этих встречах узнают наши… и какое решение примут они тогда, одному Богу ведомо. Как бы не пришло им на ум убить ее, по-прежнему остающуюся в своем, живом, меняющемся мире, но слишком много, по их мнению, уже узнавшую о мире нашем – мире былого величия и памяти о нем… мире застывшего времени? Нет… нет. Ее время течет. Ее время лечит… Если когда-нибудь перемены ворвутся и в наш полумертвый край, если я перестану приносить с собой из варварских земель проклятие хвори или, по меньшей мере, разгадаю его загадку… и если она, Миэль, в ту пору по-прежнему будет ждать меня… я вернусь…»- решил он и погнал коня прямо, в обход поместья…

***

Темный промозглый осенний вечер притаился за крошечными, затянутыми пузырем окошками деревенского постоялого двора, содержателем которого оказался его случайный попутчик – одноглазый сын конюха из Старого Хэла.

«Отец его, верно, узнал бы меня…- подумал было Данн,- во всяком случае, он мог бы признать некоторое сходство между мной и пропавшим мужем своей хозяйки…»

Однако, к счастью, дорогой он повстречал сына, а не отца, и тот привел его сюда, в Кевенни – деревеньку, к юго-западу от поместья. Искушение хоть что-то узнать о семье, пусть даже и не увидев на этот раз ни жены, ни сына, заставило пришельца из Пустошей принять приглашение гостеприимного трактирщика.

- Так что же, твое благородие,- спросил одноглазый Шэрлэ, подливая гостю пива,- поутру стало быть снова в путь, в Столицу? А обратно в Делейн снова поди мимо нас поедешь?

Данн молча задумчиво кивнул трактирщику, усевшемуся за стол напротив него и очевидно желавшему теперь услышать одну или несколько делейнских историй или вестей... Княжество Тантэр-Делейн, унаследовавшее одну половину своего названия от старой империи, а вторую от родового имени нынешних своих владетелей, на севере граничило с необитаемыми землями Пустошей. Нынче это был разбойный край – захудалая провинция, находившая в вассальной зависимости у Дейнского королевства, которую всякий добропорядочный купец и путешественник старался обходить десятой дорогой и уж тем более остерегаться знакомств с тамошними обитателями. Однако трактищик Шэрлэ, очевидно, был не из робких.

«Что мог бы я рассказать ему нынче о Тантэр-Делейне, если бы мне не случалось бывать там прежде и если бы я теперь и в самом деле не возвращался оттуда?- подумал он, следуя недавним своим мыслям, что одолевали его еще по дороге в Делейн,- Если бы все пятнадцать веков со времени разрушения страны и Великого Исхода мы, следуя советам наших женщин, сидели бы запершись в Севеле?»

- И что же? Не страшно тебе?- полюбопытствовал нетерпеливый Шэрлэ,- В одиночку-то, а? Там места-то поди глухие… Да и небезопасно у вас, говорят! Не человек, так зверь какой… а иной-то человек и похуже зверя оказаться может... Да призраки эти, будь они неладны! Нешто ты не боишься?

- Нет. На родной стороне чего мне бояться?- усмехнулся Данн.

- Нешто и призраки с Пустошей к вам не захаживают? У нас говорят…

- Не видал таких.- опередив любопытного трактирщика, покачал головой гость,- А что до того, что говорят… так кумушки всегда и во все времена посудачить любили. Думаю, тут наши женщины недалеко от ваших ушли. У страха глаза велики,- усмехнувшись, добавил он, переведя на язык селлов старинную поговорку и тут же пояснил, вспомнив подобную, слышанную в Тантэр-Делейне,- так у нас говорят о тех, кто муравья испугавшись, рассказывает, будто увидал в лесу волка.

- А, кумушки…- согласился трактирщик,- эти-то завсегда горазды… только повод дай…- он замолчал и смерил единственным хитрым глазом жену, что в эту минуту принесла гостю ужин. Женщина, одарив постояльца самой любезной, однако не слишком широкой улыбкой, скрывшей сломанный зуб, поставила миску на стол, подала гостю ложку и с укором взглянула на мужа, что вместо того, чтобы разливать пиво, немногочисленным в эту суровую осеннюю пору, путникам, да подгонять ленивых служанок, снова, по своему обыкновению, пустился в праздные, как ей думалось, разговоры.

- Что ты всё зыркаешь на меня Нелле?- шикнул на жену Шэрлэ,- Дай с благородным человеком поговорить! Когда еще повстречаешь в нашей дыре благородного да к тому же из дальнего края?

Жена, недовольно поджав губы, удалилась за стойку, делившую наибольшее из помещений трактира на кухню и столовую.

- Погодь, твое благородие,- горестно вздохнул трактирщик, кивнув на жену,- пойду, подсоблю я ей. Не то будет волком весь вечер смотреть на меня. У вас-то жены не таковы поди? Подобрей наших будут?

Данн улыбнулся и, пригубив из кружки, покачав головой, ответил: «Таковы же.»- чтобы уважить трактирщика.

«Глядишь, еще словоохотливей станет…- мелькнула мысль,- он и без того, как видно, поболтать не прочь, да нынче, кажется, куда больше желает слушать, чем говорить… Но если он и в самом деле родился в поместье… он многое знать может… Вот только как подвести его к тому, что мне нужно?»

Напрямую спросить Шэрлэ о владетельнице здешних мест он не решался. Одному Богу ведомо, кому этот болтун после расскажет, что заезжий гость о жизни опальной сестрицы короля любопытствовал?

- Только ныне в трудах и муках мы проводим жизнь свою. Дабы Верхнего Невидимого по смерти удостоиться. А уж там, в Верхнем Невидимом, близ Сияющих Вершин, с коих стекают медовые реки, праведные не будут знать ни забот, ни трудов, ни бедствий, ни хвори, ни смерти, ибо, как сказано в Писании: «И несть там ни бурь, ни лютого хлада, ни хвори, ни печали, ни воздыхания, ни нужды, ни смерти, но жизнь вечная, мир и радость, покой и восторг…»- донеслось до его слуха с соседнего стола, где странствующий Служитель Всемилостивого, следовавший, очевидно, в Обитель близ Столицы, гнусавым голосом, будто нараспев, наставлял какого-то крестьянина, что, потягивая пиво, от скуки слушал того вполуха.

«Забавно… жрецы Всемилостивого… этой новой веры, пришедшей с юга, видят посмертное воздаяние праведникам в спокойствии и беспечности Верхнего Невидимого,- слушая бормотание жреца, усмехнулся Данн,- где нет ни печали, ни воздыхания… Но до чего же в этом они на нас похожи! Ведь в их чудесном, посмертном мире нет и движения времени. Там оно замерло, как замерло нынче оно и у нас… Да уж не умерли ли и мы, сами того не заметив? Невольно выстроив себе ту самую жизнь, о которой мечтают последователи южной Троицы – Отца, Матери и Всемилостивого? Только в этом, а вовсе не в потустороннем мире. Покой, отсутствие глада и хлада обеспечили нам рабы… и если не явится с востока мор или поветрие, жить мы сможем еще долго, неспроста же издревле прозвана наша знать Бессмертными? Мир царит в Севеле оттого, что мы малочисленны и, скрывшись ото всех, ни с кем не воюем, время от времени уничтожая лишь тех редких пришлецов, что по дерзости или глупости забредают в наши земли… Для всего остального мира нас попросту не существует… Вот уже почти полторы тысячи лет… И только радости и восторга, пожалуй, недостает нам в нашем нынешнем положении… но не оттого ли мы не чувствуем их, что глаза наши по-прежнему обращены в прошлое, к утратам… а не в будущее, к тому, чему и у смертных было бы нам не грех поучиться? До чего же странная, эта южная вера! Обещает пастве смерть и после смерти… и мнимой сладостью ее завлекает новых последователей… Ведь разве может живое, тем паче вечно живое, быть неизменным, неподвижным? Ведь если нет там, близ Сияющих Вершин, ни хода времени, ни изменений, то нет и развития… Как не может дитя остановиться в росте и навсегда остаться ребенком, так и живое, если оно и в самом деле живое, не может не претерпевать изменений… Разве сам я не изменился за долгую свою жизнь? Пусть даже старость минует нас, но как изменились мысли мои и взгляды! Сколько приобрел я опыта – горького порой, но необходимого, ибо без него и я не я был бы! Так что же эти жрецы предлагают своей пастве? Умереть дважды? Но не лучше ли тогда и вовсе в камень превратиться…- он вдруг вспомнил своих соплеменников, по-прежнему преданных прошлому и потому будто окаменевших,- О, только б не добрались до нас теперь эти жрецы… Не дай того Утешитель, придутся слова их кому-нибудь по душе! И тогда… только то нам и останется, что умереть окончательно… Странно, отчего эта вера в пору своего появления, не запала в сердце никому из наших? Ведь мы, случалось, ловили и этих жрецов… Впрочем… кого из нас удивишь «вечной жизнью»? Это, верно, больше ловушка для смертных! Но хорошо всё же, что ни один из Служителей по милости Утешителя среди нас надолго не задержался… иначе иные легковерные из наших присовокупили бы к памяти и скорби еще и мечту о жизни без перемен – и по ту сторону, в Невидимом… Тогда как настоящая жизнь – это движение… это перемены… Уж если даже я, не нашедший прежде ничего лучше, чем защитить наши земли от нашествия первобытным страхом перед потусторонними силами, нынче сомневаюсь в том, каким путем мы идем… вернее,- он снова пригубил из кружки и едва сдержал смешок,- стоим на месте… Если даже я понял свою ошибку и переменился… И пусть остальные пока против меня, но однажды… когда-нибудь, это поймут и они… Нам надо выйти к людям, пусть даже и к этим варварам… Да, тогда мы изменимся, но только так мы сумеем выжить, оставить потомство, которому передадим наше наследие… сможем учить сами и учиться у других. А что можем мы теперь? Пугать варваров, питая их невежество и пользуясь этим их невежеством в своих целях? Но рано или поздно они перерастут свой страх… как прежде переросли они нас численностью… Рано или поздно они снова придут в наши земли знающими и умеющими больше нашего. И вот тогда-то они наверняка и сомнут нас…»

Он вспомнил пламя свечей, пылавших на алтаре перед статуей Утешителя в часовне, выстроенной его второй женой, где ему довелось побывать по пути в Делейн… и снова подумал о том, что, к счастью, его Бог не обещал своим последователям небылиц, подобных тем, о которых болтал нынче южный, судя по наречию, жрец за соседним столом. По ту сторону жизни, в Невидимом мире, как верили его соплеменники, их ждали или пропасть небытия, как расплата за совершенное при жизни нераскаянное и не исправленное зло, или новая, лучшая жизнь. Но вовсе не у каких-то Сияющих Вершин, где текут сказочные медовые реки, а здесь на земле.

- Твое благородие, уж не взыщи, что я ушел и пропал, а тебе поди скучно пить-то одному, да под проповедь эту?- взглянув на жреца, насмешливо сказал возвратившийся к гостю трактирщик, всклокоченный и взопревший, будто женушка только что заставила его перенести с места на место пять бочек в добрую сотню южных лахн каждая,- Ты-то, чай, не ихней веры будешь?- вдруг, будто опасаясь, что хватил лишнего, осторожно, с надеждой, спросил он гостя,- Нашей, небось, северной?

- Не их,- согласился Данн, однако причислять себя к верующим в Великую Девятку Богов, которой поклонялись варвары – здешние селлы и восточные маллийцы, не стал. Однако трактирщик, оставшись довольным и этим кратким ответом, облегченно вздохнул и снова уселся за стол напротив мнимого тантэр-делейнца.

- Зачастила сюда эта братия,- как бы извиняясь за свою веротерпимость, добавил он,- С тех пор, как Обитель выстроили под Столицей, так и лезут они к нам из Слайна, будто саранча.

Жрец за соседнем столом, заслышав этакие речи приумолк и, натянув на голову капюшон, принялся уплетать остывший ужин – в его плошке, позабытые за проповедью, по-прежнему лежали две скромные рыбки с тушеными кореньями. День, как видно, нынче был не постный.

- Обитель?- переспросил трактирщика гость,- Я слышал только о Храме Троицы во второй, Малой вашей Столице.

- Обитель, она самая… Не переняли бы иные из нашей знати эту веру, не было бы нынче на нашей земле и Обители. Обитель… она знаешь для кого?- понизив голос до шепота, продолжал трактирщик,- Для бездельников! Кто делать ничего не желает, тот, стало быть «от мира отрекается» и туда! Молиться, значится, Богам своим уходят они. Девицы да вдовы, да вдовцы, да неженатые. И нельзя им, с тех пор как от мира, стало быть, отрекутся, ни жениться, ни замуж, во как! Экие дурни! А с другой стороны, коль делать ничего они не хотят, окромя молитвы, на что им брак да дети? И вот там, стало быть, они своим Богам служат… Хорошо, что немного их у нас. А не то все б мы,- захихикал он было,- так, молясь, и перемёрли. А хессы… эти дикари восточные, задарма наши земли заполучили…- смех угас, а последние слова прозвучали и вовсе зло. Шэрлэ замолчал ненадолго и, обернувшись, смерил недобрым взглядом жующего молча жреца.

- А всё отчего?- не без негодования поделился он с гостем своими соображениями,- Оттого, что вздумалось королям нашим Слайн к рукам прибрать. Да вот только весь-то прибрать не вышло, а с той его части, что наша теперь, жрецы эти самые и разбрелись, ажно до самого Латтэрея. Они, видел я, еще в бытность мою в поместье, и к госпоже нашей захаживали, да только никогда не привечала она их. С чем зашли, с тем и вышли. Госпожа… она исконной веры нашей держится… Да вот часовенку поставила еще, мужнину Богу, как говорят. Он-то иной веры был, да тоже старой. А ты, твое благородие, видать давно в наших краях не был, раз об Обители-то и не слыхал?

- Давно.- согласился Данн, надеясь эдак подвести собеседника к нужной ему теме,- Землями-то вашими кто нынче владеет?- отломив кусок хлеба спросил он, прежде, чем запустить его в рот вслед за ложкой похлебки,- Всё та же госпожа… прости, запамятовал… Я и прежде нечасто бывал у вас.

- Ее Высочество Миэлинн Лоэн,- радостно подхватил трактирщик.

- Принцесса… верно, и как я позабыть мог? Самого короля сестрица?

- Верно, твое благородие, верно, она самая…

- А ты, стало быть, в самой ее вотчине рожден, как ты говорил мне дорогой?

- И то верно.

- Выходит… всё у вас здесь по-прежнему?

- Ну-у-у…- протянул было трактирщик, собираясь ответить, но его снова за какой-то надобностью позвала жена. Он поднялся, раздраженный, и, с грохотом отодвинув лавку направился было в сторону кухни.

- Постой, дружище…- окликнул его гость,- Принеси-ка мне еще пива.

- А то как же… Принесу, твое благородие, принесу!- засуетился трактирщик,- И чего только этой стерве от меня нужно?! Прицепилась, будто клещ! И ведь всегда так! Нет ей, шельме, покоя! Нет бы дать мужу побеседовать с добрым человеком… нет! Вечно у нее что-то случается, будто руки не из того места растут!- покачал головой Шэрлэ и, ворча на жену, удалился.

Из-за двери чулана, куда хозяина постоялого двора вызвала жена, послышались шум и бойкая перебранка, заставлявшая постояльцев время от времени переглядываться меж собой. Когда спустя несколько минут Шэрлэ вернулся и, поставив кувшин, полный пива, на стол, снова плюхнулся на лавку напротив гостя, он, казалось, и вовсе потерял нить беседы.

- О чем, бишь, мы?- спросил он было, сверля гостя единственным хитрым глазом и тут же отвлекся, будучи не в силах еще совладать с негодованием,- Экая шельма эта баба! И чего это я женился,- добавил он нарочито громко, чтобы жена, стоявшая за стойкой, наверняка его услыхала,- на ней, а не на Хайле, сестрице ее?- он вновь повернулся к гостю и, почесав голову, спросил,- Так о чем мы?

- Ты о госпоже вашей говорил мне,- осторожно напомнил ему Данн.

- А… госпожа…- растерянно начал трактирщик, наполняя пивом кружку единственного благородного гостя, остановившегося в его заведении в этот пасмурный туманный вечер,- Госпожа Миэлинн всё так же… соломенной вдовицей живет…- и заметив непонимание на лице постояльца, счел нужным пояснить,- так у нас зовут замужних, чьи мужья сгинули без следа…

Гость кивнул, в знак того, что уловил суть этого местного выражения и Шэрлэ продолжал:

- Муж-то ее…- трактирщик снова понизил голос до шепота,- В поместье-то его, конечно, господином Данном величали, всё честь по чести, будто и в самом деле муж он госпоже… А иные болтали, будто не заключили они брака, как дОлжно. И потому сам король сестрицына мужа не признал. Так вот этот самый непризнанный муж ее… уж сколько лет назад уехал, да так и не воротился. А замуж госпожа больше не пошла, хотя куда больше семи лет с тех пор минуло… И она могла бы… хороша ведь! Да и что ей, Бессмертной, сделается? Они ж не стареют! Да видать не хочет она больше… Всё, как матушка моя да сестрица говорят, ждет она, дожидается. Племянничка вот вырастила. Покойной сестрицы, Ее Высочества Карьи, сынка. Маллийцем его нынче кличут. Отец его маллийским наместником был. Слыхал небось? Теперь-то он всё больше в Столице… скучно ему здесь стало. Вот второй год уж пошел, как перебрался он туда… На турнирах, говорят, теперь что твой Лэр Неистовый бьется! Радует победами матушку приемную… Да хоть какая-то радость ей. Госпоже-то… Не то, что старший братец его…- вздохнул Шэрле и горестно покачал головой,- Свой-то, родной сын у ней, у Ее Высочества госпожи Миэль, как и отец его, пропал… тоже небось слыхал ты, твое благородие?

Данн покачал головой в знак того, что этих новостей не слыхал.

- Лет тому…- Шэрлэ замолчал, подсчитывая в уме, канувшие в Невидимый, годы,- пять что ли? Или семь? Лет пять назад слух прошел, будто жив молодой господин и, мол, видели его где-то не то на Востоке, не то на Юге… Да только слухами всё и кончилось. К матушке отчего-то он так и не вернулся. Она уж и в столицу к брату… к Его Величеству королю, гонца посылала, просила помочь вернуть сына… да где там! Уж, почитай, десять с тех пор минуло, как удрал он из Старого Хэла. Сперва муж у госпожи Миэль сгинул, потом, стало быть, сын. Так-то! Судьба, видать такая… Мы-то с ним, с Его Высочеством Рэнеа, сыном госпожи, считай, вместе выросли… немногим я его старше… всё детство в кузнице проторчали… любил он, сын хозяйский, посмотреть, бывало, как из куска железа утварь рождается или сталь… прежний то кузнец наш, Йорри, уж какой затейник был, покуда старость свое не взяла… что хошь выкует, только попроси! А нынешний – сын его – дурак дураком…- трактирщик поморщился, прищурив единственный глаз и, очевидно, припоминая былые обиды,- Бастардом дразнили его…

- Кого?- переспросил гость, не уловив внезапного перехода рассказчика от кузнецова сына к сыну госпожи Миэль.

- Да Его ж Высочество…- пояснил трактирщик,- сына госпожи нашей! Да это всё за глаза больше. Попробуй-ка в глаза скажи ему – ух! Бил он за это нещадно! В поместье-то, понятное дело, челядинцы помалкивали… а вот барчукам окрестным да родне кто рот заткнет? Вот их-то он и лупил, бывало. Но за дело всегда. По справедливости. Да и они, по правде сказать, сами его подначивали. У нас поговаривали даже, будто одному парнишке, много старше, он хребет перебил на турнире… вот за эт самое, как раз… за бастарда… за матушку… Тот ему крикнул что-то, побольнее задеть хотел, видать, раззадорить перед дракой, да поплатился… Госпоже Миэль после щедро заплатить пришлось матери этого страдальца – та уж готова была королю жаловаться… Вот вскоре после этого Его Высочество и удрал… да, поговаривали, в сами Пустоши,- прибавил трактирщик шепотом, словно опасаясь, что призраки, населявшие земли к западу от Старого Хэла, стоит только помянуть их к ночи, тут же устремятся на этот невольный зов,- так говорят… а уж оттуда возврата-то нет, это все у нас знают… Так что, думается мне, напрасно госпожа ждет… и все молится за него Утешителю – Богу Горя, как южане его зовут… Часовенку выстроила, видал ты ее? Это Хелаллиэн надобно с запада объехать, да по аллейке… вот в нее и упрешься.

Гость кивнул в ответ и молча пригубил из кружки: «Знал бы ты, дружище, с кем ты говоришь нынче…»

- А что на юге… или востоке Его Высочество видели, так то и ошибиться могли! Нешто он мать не уважил бы, коли из Пустошей выбрался? А? Ведь мать он любил… не от ненависти к ней сбежал он, так мне думается… А вот отца пропавшего отыскать – это очень может быть. Часто он нам в детстве говаривал: отыщу, мол, придет время! Да вот удрал и не воротился… видно погибель свою там нашел… Уж сколько их было таких! Кто в Пустоши отправился и пропал… А чего соваться туда, когда ни один еще оттуда не возвращался? Не зря народ говорит: гиблое место там, не суйтесь! Ан-нет! Суются… И пропадают! Все до единого! Братец мой младший вот тоже всё мечтал… Он с Его Высочеством больше моего дружен был… Да он-то мне глаз и выбил… палку бросил. Ненароком, да глаз-то не вернешь… что поделать?- он снова на минуту призадумался, вспоминая что-то,- Ну что, твое благородие, пивка еще?- очнувшись от короткого воспоминания спросил трактирщик гостя, заметив, что кружка того опустела, и не дожидаясь ответа, плеснул еще пива из кувшина,- Так, о чем бишь я? А, о братце! Так вот он с Его Высочеством всё вместе отправиться в Пустоши мечтал… но не судьба… А судьбу свою он нашел в реке нашей. Пьяным потонул. Глупо… и так жаль мне его, молодой совсем… семь лет с тех пор прошло. А он тогда только женился… Жена его родила уж опосля… Так он дитяти-то и не увидел. А о прошлом годе замуж она снова вышла… А племянничек забегает ко мне сюда – коли загостишься, увидишь… Да чего это я тебе, твое благородие, всё зубы заговариваю… а ты молчишь?- улыбнулся трактирщик,- Ты ж про госпожу Миэль спросил, да всё ли у нас по-прежнему, а я тебе про своих давай болтать… Оно ведь всегда так… О чем ни говори – а всё на своих переведешь незаметно, свои-то ближе! Так что… многое тут поменялось, как видишь, твое благородие. Да одно, видать, неизменно, госпожа наша всё в опале… Не дозволяет ей покамест Его Величество в Столицу вернуться. Тоскует она. С тех, пор, как младший туда подался, так и вовсе загрустила она, как мне сказывали. Бывает, поднимется на Круглую Башню свою и всё смотрит по сторонам – не едут ли? Ждет, как есть ждет. Своих дожидается: старшего, невесть, где заплутавшего, да младшего из Столицы, да и мужа еще, верно…

- А ты откуда знаешь?- насмешливо, как показалось трактирщику, спросил гость,- Что ждет она? Не сама же она тебе исповедалась.

- Не-е-е-ет!- протянул трактирщик и рассмеялся,- Где уж мне? Я и в поместье-то уж с год не был. Да и какой из меня исповедник? Скажешь тоже! Экий шутник ты, твое благородие! А с другой стороны, сам посуди, коли на Башню она ходит… чего ж ей еще на Башне-то этой делать?- трактирщик снова понизил голос до тревожного шепота,- Сестрица моя средняя, Кэйле… вдовая она… и до прошлой осени госпоже в крепости прислуживала, покуда снова замуж не вышла. А Йорнэ, муж ее, как свадьбу справили, так сказал ей: хватит тебе служить-то, давай-ка домой дуй да на хозяйство становись. Ну она и покорилась. Сильно она была к госпоже привязана. Надеялась, служить остаться, да Йорнэ упрямец ни в какую! Покорилась…- не без грусти снова вздохнул он,- теперь тут, в Кевенни живет. Вот от нее я это и знаю… что госпожа по-прежнему надеется и ждет… Девки-то в девичьей часто шушукались о том, а сестрица мне рассказала, как вернулась в деревню. Так-то.

Жена снова кликнула Шэрлэ. Служитель Всемилостивого, доев своих рыбок, поднялся и гнусавым голосом потребовал проводить его почивать. Захмелевший крестьянин, деливший стол со жрецом, но так и не поддавшийся чарам южной веры, попросил еще пива. На кухне кто-то опрокинул котел и из-за заляпанной жиром холстины, наполовину скрывавшей кухню от посторонних глаз, снова послышались крики, грохот и брань.

Гости переглянулись. Крестьянин пожал плечами. Данн, усмехнувшись в русую бороду, покачал головой и, поднявшись, никем не замеченный, отправился в свою комнатку, к счастью, отстоявшую от кухни куда дальше по коридору, в отличие от спаленки, выделенной Служителю Всемилостивого.

«Значит сын так и не вернулся домой…- подумал «призрак» из Пустошей,- Нужно было тогда мне самому проводить его… До самого дома, не до границы. Но ведь и нашим, похоже, он не попался… я бы знал, попадись он тогда… или погибни… Но где он теперь? А что, если и вправду видели его на юге? Или на востоке?»

Он толкнул дверь и, пригнувшись, вошел в низкий проем, едва не задев макушкой притолоку. Почти все пространство крошечной комнаты, с непривычки показавшейся ему сгустком тьмы безлунной осенней ночи, занимал новый, заботливо набитый соломой, тюфяк. Данн запер дверь и, усталый, опустился на более чем скромную для принца, но роскошную для бедной деревенской гостиницы, постель.

- Значит, Миэль теперь осталась совсем одна…- грустно заключил он, откинувшись назад и положив руку под голову, чувствуя, как острые соломинки через холст покалывают кожу предплечья,- Если младший, приемный сын на время и стал ей утешением, то теперь и он далеко…- и на миг ему снова пришло на ум, что нужно непременно вернуться, показаться ей, утешить ее… пусть даже не рассказывая ей всего… не открывая ей тайн, что так долго держали его вдали…

«Нет… нет…- подумал он, стараясь обуздать порыв, предсказать последствия которого он не мог,- вернуться…. Утешить… Разве не смешно это теперь, десять дет спустя? Я был нужен ей тогда, когда она не знала покоя, после исчезновения сына! Нет… теперь слишком, слишком поздно... Да и как могу я явиться к ней с пустыми руками? Нужно сперва возвратиться в Пустоши и расспросить моих «призраков», не попадался ли им мальчишка? Что если мне не доложили? Нужно убедиться, что его и в самом деле нет в наших землях… ни живого, ни мертвого. А уж после можно будет подумать и о том, чтобы отправиться к ней… К чему возвращаться спустя десять лет, если мне пока и сказать ей нечего? Кроме того, что я видел сына и велел ему отправляться домой, но сам не проводил его… а сын не внял моему совету и не вернулся… К чему бередить старые раны? Явиться, чтобы вскоре снова исчезнуть на годы, причинив ей боль? Нет… Что бы ни болтал этот одноглазый, я не могу знать наверняка ждет ли она меня теперь? Уж если кого и ждет она, так это сына… а я… кто я после всего того, во что я невольно превратил ее жизнь? Кто я, как не призрак… тень, чьи черты лица, уже, верно, стерлись из ее памяти за прошедшие годы… Нет… нет… Вернуться к ней… или хотя бы дать знать ей о сыне можно будет только тогда, когда мне удастся хоть что-то узнать о его судьбе… только тогда… не раньше…»

Он вдруг вспомнил об оставленной в часовне монете и странной тени, проскользнувшей в храм вслед за тем, как он его покинул… Вспомнил и усмехнулся.

«Видно, сам Утешитель стирает мои следы… значит не время… еще не время…- сжав кулаки, будто пытаясь эдак сдержать, манивший его в Старый Хэл порыв, решил он,- Значит… завтра я снова вернусь к своим и останусь тем, чем и суждено мне быть, покуда ветер перемен не ворвется в наши земли или покуда я не узнаю, где мой сын и что с ним… Тенью!»

Он тяжело вздохнул. Раз уж даже Бог его нынче ему противится… значит, не остается ничего, кроме как снова, покорившись судьбе, возвратиться в Пустоши верным долгу призраком. Всё еще живым призраком минувшей эпохи…