Текстовые зарисовки в картинах великих художников

Василий Суриков «Взятие снежного городка»

В полумраке комнаты, я слышал, как звонко хрустит снег под окном. То была наша рыжая кошка Маруся, что ходила охотиться в амбар на мышей, то и дело подъедающих наши запасы зерна. Первые лучи теплого солнца, наполняли мою комнату солнечными зайчиками, которые я любил ловить рукой, будто кошка лапой. Сладко потянувшись, я не торопился вылезать из-под одеяла, хотя и знал, что стоит встать пораньше. Сегодня был последний день Масленичной недели, а значит я мог в первых рядах увидеть, как рушится снежная крепость под гнетом копыт гнедых лошадей казаков.

В горнице шумела матушка, готовая накормить всю нашу семью свежей пшенной молочной кашей и золотистыми блинчиками, пропитанными сливочным маслом и разбавленным водой медом, для сладкой корочки. Этот сладчайший аромат вперемешку с травяным и ягодным чаем заставил меня подняться.

В моих ногах лежали котята, найдя в моей постели теплое укрытие от трескучего мороза. Завывание ветра на чердаке не предавало мне уверенности, что сегодня хоть на толику стало теплее. Укутав котят шерстяной шалью, я надел теплую рубаху и шерстяные портки. На ногах уже красовались шерстяные белые носки, с узором соловьем на резинке.

― Алеша, беги завтракать! ― Нежный мамин голос заставил меня зарумяниться.

Я быстрее застегнул на себе шерстяную жилетку, которая приятно грела спину, и выбежал в коридор:

― Бегу!

На столе красовалась стопка блинов, по краям расставлены горшочки с кашей, ломти свежеиспеченного хлеба, на котором подтаивало сливочное масло, блестящей струйкой стекая в тарелку. В центре стола высился самовар, источающий теплый пар кипятка. Возле моей тарелки с кашей стояло блюдце малинового варенья, в котором я намеревался искупать блины. Оно мерцало на утреннем солнце, будто драгоценные камни, которые мама закатывала каждое лето в банку.

Кажется, у меня по лицу пробежали слюнки, от чего матушка засмеялась:

― Садись скорее, а то остынет. ― Она с нежностью потрепала меня по волосам, а потом подбросила дровишек в печку – самое теплое место в доме. От чего котята ютились в моей постели мне было доселе не понятно. ― Куда побежите разбойничать сегодня?

― Ну, чего сразу разбойничать… ― Облизав ложку, я практически доел свою кашу, надувшись. ― Хотел сходить на ярмарку. Сегодня же будет «Взятие снежного городка»! Как же интересно, кто захватит крепость. Чей конь протопчется на нем!

― Чей бы конь там ни был, мне его жаль. Шум, гам, трещотки, трель свистулек. И, ох уж эти хворостины. Больно бедолаге.

― Казачьи кони крепки и бесстрашны! Нечего переживать. Я боюсь больше за Ваньку.

― От чего же?

― А он всю Масленичную неделю ту крепость строил. Представляешь, даже узоры как на печных изразцах прутиком нарисовал. А тут в одно мгновение… Раз! И нет крепости той.

― Нашли из-за чего переживать. Ну, доедай скорее, да беги. А то пропустишь все веселье. ― Она вновь издала смешок и налила мне горячий чай, добавив и туда малинки. Ой, как она всегда помогала мне от простуды. Особенно в те дни, когда мы играли в снежки, и заячья шапка кубарем спадала с меня прямо в сугроб. Мороз в одно мгновение окутывал мои уши, которые горели, словно от огня.

Допив чай на скорую руку, я напялил валенки, да заячий тулуп, а в самую последнюю очередь вспомнил о злосчастной шапке. Скрипучий снег подбадривал меня бежать скорее через зимний сад, напугав Маруську, которая, довольно сидя на заборе, облизывала отъетую мышами морду.

На ярмарочной площади слышался звон бубенцов от тройки лошадей, что катала в поле односельчан. Аромат блинчиков, бубликов, чая, брусничного, облепихового и черничного пирогов манил меня, но мой полный желудок подбадривал меня бежать сразу к крепости. Ярмарочные палатки были битком набиты, вязаными кружевными платками, валенками и рукавичками с искусной вышивкой снегирей и гроздей рябины, глиняными свистульками, окрашенными во все цвета радуги, посудой ручной работы, а также сладкими карамельками и фруктами в карамельной глазури.

Мои глаза полыхали от такого разнообразия. Несмотря на то, что я видел это вот уже неделю день изо дня, разнообразие всего не переставало меня удивлять. За мной увязалась Жулька – местная дворняжка, которая больше всего на свете любила играть с ребятами, то в сугробах долгими зимними днями, то в речке, где ребята летом прятались от жары. Я потрепал собаку за ушком и ускорил свой шаг.

Чутье меня не обмануло. Игра уже началась. На лужайке у самой окарины деревни пятнистые, вороные и гнедые кони вытаптывали сугробы в окружении веселых сельчан. Они подбадривали мужичков и юношей сражаться за свою крепость и не пущать лошадей к снежным холмикам на двух концах поля. Я встал рядом с Ванькой, который как завороженный смотрел на свою крепость. Он то сжимал прутики забора, за который было заходить запрещено, чтобы кони не затоптали; то вставал на мыски, сжимая губы от волнения всякий раз, как конь хоть на сантиметр приближался к его творению.

Вдруг особо резвый вороной конь таки прорвал оборону мальчишек, хлестающих прутьями в право да налево. Он остановился всего на мгновение и встал на дыбы, а потом сделал грациозный прыжок под своим седоком, обрушив всю мощь своих копыт на снежную крепость. Снежные комья полетели в разные стороны под веселый гогот толпы. Конь обогнул разрушенную постройку несколько раз, а затем умчал с наездником к рыночной площади, где его ждала возлюбленная.

Я осмотрел кусочек снега, подмерзший и крепкий, исписанный рукою Ивана. Я заметил такой удрученный взгляд друга, что не на шутку запереживал за него.

― Не переживай ты так, Ванька. В следующем году мы с тобой построим такую крепость, которую не разрушит ни один богатырь. Не то что конь. ― Яркая улыбка озарила мое лицо, от чего улыбнулся и мой спутник, явно вдохновившись этой мыслью.

― Ты прав, Лешка. Мы с тобой построим большой и крепкий город. И никого не подпустим к нему!

Мы отправились на рыночную площадь, где угостились черной смородиной в карамели, а затем отправились играть в снежки у пруда, где рыбаки пытались уловить одинокую рыбку. Наши румяные алые от мороза щеки и уши были не помехой нашим играм в эту Масленичную неделю…

Николай Богданов-Бельский «Устный счёт. В народной школе Рачинского»

Громко хлюпая копытами по лужам, гнедая лошаденка упорно преодолевала все препятствия неровной сельской дороги: она обходила увесистые камни, притормаживала перед глубокими, вязкими от грязи лужами и толстыми сучьями, свалившимися с тополя сегодня ночью от сильного ветра и проливного дождя. Промозглая сырость ощущалась здесь даже после полудня, когда тусклое солнце позволило себе выглянуть из-за затяжных, серых облаков, словно табачный дым сигареты прокуренного на сквозь рабочего, затесавшегося в тамбуре поезда.

Телегу трясло, мотало из стороны в сторону, а я крепче сжимал в руках драгоценный кожаный портфель. Отнюдь не потому, что берег стопку новеньких рубликов, а от ценности книг, что вез из самого Московского университета. Дорога была мне знакома и привычна – вот уже месяц я езжу в родное село Татево, организовывая школу и общежитие для ребят.

Помню, как первый раз вернулся сюда. Стояло знойное, жаркое лето. Воздух был настолько горяч, что излучал волны жара, словно угли, всякий раз как я присматривался в даль на поля. Во всю шел сбор сочной клубники, аромат которой перебивал запах сена и навоза, давно въевшийся в телегу. Сладость алой ягоды проникала во все мое нутро, от чего я вспомнил детство.

Мы бегали с мальчишками на речку, соорудив из старой веревки и крепкой палки тарзанку. Чувство секундного полета от берега до центра реки было самым прекрасным, что мы могли ощутить в ту пору. Мы плескались в речке, как караси на леске, придумывая одни нам ведомые игры. К вечеру, когда духота спадала, мы лежали в высокой траве, очищая ревень, что надрали у самого бережка. Сладкий сок сочился из травы, пропитывая наши губы и пальцы. Но слаще клубники не было ничего. И не боялись же мы ее воровать. Как сейчас это помню.

А что ж теперь?

Детство осталось позади, но глубоко проникло в мою душу. И тогда же я решился. Открою школу. Помню, как тем же летом, встретил стайку, не назовешь их иначе, ребят, блуждавших у леса в поисках грибов. Сезон грибных дождей был в самом разгаре, и я ни на секунду не сомневался, что ребята вернуться с удачным уловом. Однако ж тогда, их заинтересовали вовсе не грибы, а груда пожелтевших, старых учебников с моей математической кафедры.

Мы уселись на солнечной полянке, и мне казалось, я открыл для них целую вселенную. Мир, что когда-то так увлек меня.

― А почему здесь х?

― А почему здесь у?

― А откуда взялись в и с?

― А почему над этой цифрой маленькая двойка?

― А зачем здесь черточка?

― А это что за крестик?

― А почему равно волнистое? Его на воде только используют?

Думаю, на моем лице тогда была самая яркая улыбка в моей жизни. За этот любопытный, но в то же время беззаботный взгляд, я был готов отдать все, что имел.

― Мы ребята с вами освоим эту не хитрую науку математику. И тогда уже вы мне расскажете про «икс», а не про «ха», про «игрик», а не про «у», про степени, а не про маленькие цифры и… Про много чего еще, мои мечтатели.

Телега остановилась аккурат напротив калитки, ведущей в школьный двор. Я спустился, опираясь на влажные от луж колеса и отряхнулся. Извозчику я протянул звонкие монеты, а кобылке – сладкое яблоко, припасенное с завтрака. Она довольно фыркнула, замахав взлохмаченной гриве, где прятались остатки сена, а затем с удовольствием проглотила яблоко целиком. Я погладил ее нежно по шее.

― Свидимся еще… ― Прошептал я и, прихватив свои вещи и стопку книг, отправился в школу.

Издали я слышал смех ребятни, что уже поселилась в готовое общежитие. Видел их игривые пробежки в коридорах. Смотрел, как хватают друг дружку за льняные рубашки, играя в салки. И все же думал… Как для них превратить и математику в игру.

Ответ посетил меня, как только я вошел в класс. Руки сами расчистили пространство, оттеснив скамейки и столы вдоль стен. Стулья аккуратными стопками я уложил на столы, открыв естественный солнечный свет на саму доску, что переместил в центр класса. Достав из портфеля свой любимый мел, что так мягко писал, будто воск по бумаге, я присел на одну из скамеек, перебирая в голове программу занятий. То и дело я доставал в своем сознании учебник, бегло пролистывал его и возвращал на полку. Тянулся ко второму, пробегаясь пальцами по хрупкому переплету и вертал и его на полку.

«Что же… Что же… Как же… Ах, да. Вот и оно. Оно родимое, оно…»

Скрипнули петли деревянной двери. На пороге любопытными глазами меня встречали сельские мальчишки. Я был озадачен удивлением на их лицах. Привыкшие на других уроках к дисциплине, к твердым скамьям и мажущим тетрадки чернилам, им было не привычно осознавать, что сидеть то и не придется, как и выводить буквы и цифры на листке.

― Ну что ж вы там затормозили? Проходите… ― Любезно подзывал их жестом я. ― Не стесняйтесь. Да поживее. Урок идет, а с ним и время. Что ж, прикажете их тратить на ваши вопросительные взгляды? Поторапливайтесь. ― Я поправил очки, которые предавали мне более задумчивый вид.

Ребятня зашла, с подозрением поглядывая на доску, а затем побросала свои вещи на подоконниках, пристально наблюдая за мной.

Я откашлялся, дабы сгладить напряжение внутри себя, и начал свой первый урок в школе.

Устный счет оказался неведомым мне зверем. Дикая, необузданная кошка, которую с таким трепетом приручили ребята. Эта кошка блуждала по их удивительному сознанию, запутывая числа, хватая лапками цифры, цепляя знаки умножения и сложения. Я давал им примеры все труднее и труднее. Мальчишки облепили меня, словно голодные зверята, жаждущие проглотить математику, будто булку ароматного хлеба. Мел то рисовал крючочки цифр на доске, то исчезал под взмахами тряпки. И все же… Мне стало любопытно, до какого предела может дойти сегодня эта игра.

Вечером того же дня, когда за окном стемнело, а в моих руках капля за каплей исчезал сладкий чай и бублики, на пороге появились ребята. Уроки закончились. Было видно, что это утомительный для них день. Но все же явились, чтобы порешать еще.

― Ну же, учитель!

― Ну дайте еще одну!

― Только одну!

― А давайте самую сложную!

― Очень сложную!

Я боролся внутри с диким восторгом, который испытывал от этих слов, и сдержанностью, которую должен был демонстрировать как учитель. Отставив стакан недопитого чая, я поправил очки и взял в руки мелок.

― Ну, что ж, как вам будет такой пример?

На доске появилась цифра 10, возведенная в квадрат.

― 100!

Я улыбнулся, но продолжил писать. Вот появился знак сложения, за ним 11 в квадрате. Дети задумались, а я продолжил строчку. Вот уже и 12 в квадрате, а за ней и 13 в квадрате. Они соединились за руки сложением. Но и этого мне показалось мало. 14 в квадрате – для равного счета.

― Допустим… Так… А давайте-ка… ― Я подчеркнул все цифры не дрогнувшей рукой и подписал внизу 365. ― И что же у нас получится, если все сложить и разделить?

Ребята засуетились по классу. Одни подбежали скорее к доске, рассматривая пристально пример, другие грузно опустились на скамейки, словно не ожидая такого подвоха. Третьи задумчиво смотрели в окно, будто бы тихая осенняя ночь могла дать им ответы.

В печке зашуршали тлеющие дрова, в классе становилось теплее.

Я улыбнулся, когда ко мне подбежал Митроша. Наклонившись к моему уху, он прошептал неправильный ответ. Я улыбнулся и помотал седой головой.

― Но мысль верная. Подумай-ка еще, Митрофан.

За окном забарабанил дождь, а задачка все не решалась. Ничего, завтра я обязательно расскажу, как задачка верно решается. А сегодня им пора в кровать…

Эдвард Мане «Бал-маскарад в Опере»

Июльская, знойная жара окутала Барбизон удушающей дымкой. Отставив полную корзину винограда, я сняла с себя фартук и рубаху, оставив лишь легкий сарафан. Спрятавшись в тени густых ив, я села на деревянный, полуразрушенный от времени пирс и окунула ножки в желанную прохладу реки. Мое тело пропиталось липким потом, который высыхал от легких дуновений ветра в тени деревьев.

С любопытством оглядывая противоположный берег реки, я улыбнулась, заметив множество мольбертов. Сейчас был самый сезон, когда в наше село съезжались художники со всей страны в поисках своей прекрасной и очаровательной музы. Пейзажи Барбизона могли наблюдать самые изысканные дамы и их богатые кавалеры в знаменитых Парижских галереях и салонах. Это была наша гордость.

Скрипнули деревянные доски пирса, а мое сердце дрогнуло. Перед глазами мелькнула шелковая расписная шаль, что накрыла мои оголенные плечи. Пальцы невольно сжались на гладкой ткани, и я обернулась, осветив появление моего спутника робкой улыбкой.

― Добрый день, месье Доджсон. Как продвигается ваша работа над портретом?

― На нем вы очаровательны, но в жизни вы сияете краше всякого алмаза, голубка моя. ― Его пальцы сомкнулись на моей руке, а горячие губы одарили мою кисть жарким поцелуем.

С месье Доджсоном мы познакомились около трех недель назад. Выглядел он как истинный маркиз, не изменяющий правилам этикета, соответствующим его титулу, даже в такую знойную пору. Его идеально выглаженный костюм геометрично подчеркивал подтянутость его тела. Идеальная осанка выдавала в нем отличного наездника и игрока в конное поло, а манеры покорили половину сельских дам, всякий раз выходивших на улицу для встречи нового гостя. Я была не исключением. От чего же… Я молода и любопытна, как и всякая девица, что день ото дня видит лишь кухонную работу и сбор винограда в полях.

Помню, как наши взгляды встретились. Я влюбилась в его изумруды, а он в утонченность моей фигуры. Хотя… В ее утонченность не очень-то я и верила, считая это лишь очередным выплеском его безупречных манер. Тем не менее… Я согласилась на портрет. Он мне показался человеком начитанным, интересным. А еще мне безумно хотелось узнать о Париже, где он провел большую часть своей жизни. Париж – это моя неисполнимая мечта. Увидеть город, ощутить его ритм и дыхание, прикоснуться к его культуре… Хотя бы кончиками пальцев.

Каждая моя новая встреча с месье Доджсоном заканчивалась гулким биением моего сердца. Сначала я казалась себе слишком любопытной, но потом… Чрезмерно влюбленной. А разве я могла позволить себе эту влюбленность к человеку, который покинет меня, как только допишет мой портрет.

― От чего же вы столь печальны, лебедушка?

Я покраснела, вернув свои мысли в эту реальность:

― Скоро… Совсем скоро вы покинете меня… Навсегда. Тяжела будет для меня эта разлука. Мое сердце разрывается. Но ваш подарок… ― Я провела слегка выпачканными виноградом пальцами по платку. ― Я буду хранить всю свою жизнь.

― Почему же вы хотите так скоропостижно со мной проститься? ― Мужчина выпрямился, поправив белую рубаху и выпачканный в краске фартук. Он выглядел сейчас гораздо более официально, чем в день своего приезда. ― Я хотел бы вам предложить отправиться со мной. Прямиком в Париж. Мои papa и mama будут очень рады познакомиться с вами. Я покажу вам Париж. Я подарю вам его. И все Сен-Жерменское предместье будет у ваших ног.

Мое сердце замерло. Решительным образом я не ожидала услышать таких слов. Мне только что предложили руку и сердце? Предложили навсегда покинуть сельскую местность и уехать в такой далекий и недоступный для меня Париж? Я была взволнована. Мне казалось, что я перестала дышать, а сердце мое остановилось. На совершенно ватных ногах я поднялась и замерла перед ним.

― Вы побледнели…

― Я просто не верю в свое счастье, месье Доджсон.

― Артур. Просто Артур.

Я улыбнулась ему, мои щеки мгновенно зарумянились, и вовсе не из-за жары. Разве ж так бывает, чтобы сразу две самые сильные мечты сбылись в одночасье?

Следующие несколько дней прошли в судорожной суматохе. Маменька сразу отпустила меня в город с месье Доджсоном. Я не знала, то ли она преследовала материальные цели от такого благополучного брака, то ли действительно видела мое счастье и не смогла сказать мне «нет». Порой, я совсем не понимала mama. Но моя эйфория была гораздо более глубокой, чем все эти переживания по мелочам.

Собравшись в долгий путь, мы уложили в экипаж мои немногочисленные вещи – моим единственным преданным было несколько старинных украшений 17 века и бутылки отборного французского вина, которым славилась маменька на всю округу.

Я слышала, как сердце отбивает ритм в моих ушах. Эта барабанная дробь заволокла меня мигренью к середине нашего пути. Однако ж, она сменилась на ликование, как только я увидела издали Париж.

Экипаж, запряжённый двойкой самых лучших лошадей месье Доджсона, въехал на мостовую. Колеса чеканно отбивали ритм, оповещая о приезде важной особы. Газовые фонари мелькали в моем окошке, заигрывая со мной. Каждая лужица отражала небо, блики подсветки города и точеную архитектуру домов, словно акварельные этюды. По набережной Сен-Жермен, где витрины ювелиров блистали искусными украшениями по самой последней Парижской моде, прохожие двигались медленно и неспешно, смакуя этот вечер. В воздухе висел тонкий аромат кофе, свежего хлеба и круассанов, которые не остывали даже в вечернюю пору. Даже табачный дым бал какой-то манящий и приятный.

― Вижу, моя леди восхищена. Погодите. Это еще не все сюрпризы этого вечера. Предлагаю отложить знакомство с papa и mama на завтрашнее утро. Проведем этот прекрасный вечер в Опере. Как вы на это смотрите?

Моя улыбка до ушей сама ответила ему на вопрос:

― Ну разумеется! Только… У меня нет для этого подходящего наряда… ― Мои щеки вновь вспыхнули жаром костра.

― Ни в коем случае об этом не переживай. Ты будешь блистать.

Экипаж притормозил у витрины с роскошными вечерними нарядами. Признаться, в своем невзрачном, сельском платье мне было стыдно даже смотреть туда, не то, что входить в это заведение. Но Артур распахнул передо мной дверь, жестом приглашая войти.

Легкий каблучок отстукивал ритм, когда я вышагивала по мраморному полу в черном длинном платье с открытыми плечами. На туфельках блестели украшения, которые переливались в такт со стразами на платье.

― Позвольте предложить вам перчатки и болеро. ― La Marchande de Modes протягивала мне кружевные перчатки черного как смоль оттенка в такт моему наряду.

Я надела их с особенным трепетом, ощутив, как на плечи упало болеро, прикрывая наготу плеч.

― Принесите вуаль. Мы идем на маскарад. Моветоном будет показать там столь прекрасное личико. ― Артур поднялся, когда послышался звон колокольчика над входом. Мужчина знал, что пришел слуга с прекрасным букетом белых роз.

Модистка удивленно выгнула бровь при слове «маскарад», но промолчала и принесла гипюровую вуаль, закрепив ее в моих изящно уложенных волосах.

Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала эту загадочную незнакомку. Так далека она была от той простушки, коей я всегда являлась. Нежные бриллианты, что красовались в моих ушах и пальцах, сразу делали меня дамой благородных кровей.

― Не сутулься, голубушка. ― Месье Доджсон неспешно подошел ко мне и с нежностью выпрямил спину. ― Безупречно! ― Дал он свою оценку, а мое лицо озарила улыбка.

Такая далекая мечта стала реальностью. И было глупо говорить, как я устала в дороге. Меня ждала опера. Меня ждала вся богема. Разве ж я могла отказаться от этого?

Наш экипаж остановился у центрального входа в оперу. Мой кавалер вышел первым, поправив черный смокинг и шелковистый цилиндр, а затем надел маску и подошел к моей дверце. Распахнув ее, он протянул руку в белой перчатке, на которую я охотно оперлась, ступив на первую ступеньку. Я осматривала здание оперы, архитектура которой меня захватила с головой. Такие прекрасные вещи мог создать не кто иной, как Бог. К нам то приближались, то отдалялись другие гости, чинно вышагивая на ступенях. Как же я была поражена, что все практически мужчины. Редкие дамы вышагивали со своими кавалерами, пряча лицо и тело под черными тканями.

Маскарад. Но от чего же столь траурные наряды? По глупости своей я совершенно не понимала, в каком месте оказалась. Но глаза мои спешно открылись…

Я сжала в руке букет, как только мы оказались в центре зала. Здесь стоял такой тяжелый запах табачного дыма и бренди. Вокруг было много мужчин в черных смокингах, развратно целующих шеи присутствующих дам в вульгарных разноцветных нарядах, которые наполовину были с них сняты. Другие мужчины отплясывали неведомые мне танцы с партнершами, покусывающими губу, заигрывая с кавалером. Приглушенный свет ламп создавал атмосферу, благоприятную для похоти и разврата. А как же маскарад? Что же это за маскарад такой? Что же это за опера такая?

Меня взяла дикая дрожь от тошноты и отвращения к этому месту, к этому вечеру и… К моему кавалеру, чья ухмылка выдавала в нем кошачье удовольствие от всего происходящего. Он непристойно подмигивал полуголым девицам, а блеск его глаз, кой сейчас я видела, напоминал мне взгляд хищного зверя, готового накинуться и растерзать свою добычу в самом непристойном смысле этого слова.

Я попала в кошмар, который присниться мне даже не мог. Разве об этом я мечтала? Но пугала меня отнюдь не эта мысль…

Как я могла полюбить такого человека?

Владимир Маковский «Друзья-приятели»

Стук часов на стене мерно отбивал ритм, подгоняя меня к сервировке стола. Подо мной скрипели дубовые половицы, заглушаемые мягким ковром, коим любил хвастаться барин. Это, на мой взгляд, богатое произведение искусства бирюзового оттенка было привезено барину чиновников из Владимирской губернии. Уж в откуп ли, аль как настоящий подарок друга, мне доселе было не ведомо, но всякий раз мой глазок радовался, глядя на ковер. Со временем он стерся, обветшал от частых гулянок господ в нашем доме, но по-прежнему радовал меня.

Накинув на дубовый стол скатерку в оттенок и рисунок ковра, я потянулась к серванту, где хранился лучший фарфоровый сервиз. Расставив белые тарелки, да серебряные приборы, я побежала на кухню. В ожидании чинуш в очаге запекалась гречневая каша в мясном бульоне, мясной пирог, пирог с картошкой и сладкий пирог с яблоками. Барин настоятельно просил подготовить и мои соленья – уж больно гости их любили. К ним я запекла картошку, да припрятала ее в уголке у печи, чтобы не застыла.

― Анфи-и-ис! Анфиска! Подь сюды! Ну, подь! Анфиска!

― А-у? ― Я выглянула в окошко на кухонке и увидела Настасью, служанку из соседнего дома, с которой мы сдружились, как ее барыня переехала в наши края. ― Шо стряслось у тебя опять?

― Да не шо, а хто! ― Она хитро улыбнулась как лисица, отъевшаяся курицей. ― Алешка твой… Пустили его на праздник наш. Придет! Придет как миленький! Ей богу, придет!

― Да ты шо-о-о… А мне ховорил, шо не пущают.

― Дак… Просил у господ своих. Так просил. Соловьем заливался. Если на праздник не придешь… Недели две его не увидишь…

― Приду, Настасенька! Приду! ЕЙ богу, приду! ― Я зашторила окошко и с пущим энтузиазмом принялась за работу, накрывая богатый стол для барина.

Минутка, другая и на столе появились моченые яблоки, квашенная капустка, маринованные грибочки и чесночок, несколько бутылочек отборной самогонки, лохань гречки, горшочек с картошкой, нарезанный окорок, сало, зеленые перья лука, котомки с ягодками в сахаре, да разрезанные пироги.

В эту самую минуту в дом завалились уже полупьяные барины – один пьянее другого. Гул их зазвенел у меня в ушах, эхом ходил ходуном по всему дому.

Я выбежала в сени, отряхнув свой чистый и открахмаленный фартук, и улыбнулась.

― Анфиска! Накрыла ль на стол?! ― Позвал меня Иван Петрович.

― Все готово, барин! Проходите гости дорогие! ― Слегка поклонилась я, приглашая их к столу. Признаться, я была рада, что они уже пьяны. Барин знал, что сегодня я уйду на праздник Ивана Купала, а посему закусок, еды да питья им будет вдоволь. Напьются, да уснут спокойно. А утром я все приберу.

― Тащи гитару, Анфиска! Любимицу мою! Тащи! Сейчас петь будем!

Я вновь слегка поклонилась и убежала за гитарой в господскую спальню. Инструмент стоял в уголке на самом видном месте у окна. Уж больно любил это дело барин – песни горланить. Я обхватила ее, да побежала вниз под веселый смех гостей Ивана Петровича.

Они уже разлили себе самогон, разложили по тарелкам соленья, да прикусывали мясным пирогом. По довольным и раскисшим мордам я понимала, что все всем довольны, и это успокаивало меня.

Барин выхватил у меня из рук гитару и стал напевать его любимую:

― Гайда, тройка! Снег пушистый,

Ночь морозная кругом;

Светит месяц серебристый,

Мчится парочка вдвоём.

Милый шепчет уверенья,

Ласково в глаза глядит,

А она полна смущенья:

Что-то ей любовь сулит?

Я чуть смущенно улыбнулась, прекрасно помня продолжение этой песни, и побежала хлопать на кухню, подрезать еще окорока, да сала, к ним добавила еще солений и принесла все на подносе.

― Анфисушка, голубушка. Я принесите-ка нам еще картошечки. Уж больно хороша. Да с лучком… ― Попросил один из гостей.

Я кивнула и спешно наложила картошки, все поглядывая в окно. Дивчина уже бежала в сторону леса к речке, придерживая на головушках венки. Веселье праздника охватывало и меня. Пора уж собираться. Свет мой, Алеша, ждет встречи нашей долгожданной. Всю ноченьку гулять нас с ним под рученьки.

Я принесла картошку и поставила ее на стол, убрав пустую посуду. Барин не на шутку разошелся, напевая уже другую песню, слыханную в народе, как «Любила Маруся», а гости вторили ему. Я улыбнулась, удалившись в свою горницу и распустила русы волосы. Накинув белый сарафан, я прихватила подготовленный венок и побежала к реке. Сердце гулко отстукивало песню любви, что горела в моем сердце от одного взгляда на Алешу. Моего Алешу…

Густав Климт «Поцелуй»

В очаровании его глаз, напоминавших мне усеянное тысячами звезд небо, я находила себя. Он всегда незримо присутствовал в моей жизни: в каждой детали моей крохотной комнатки на чердаке; в шелесте кленовых листьев под круглым окошком; в журчанье реки, где заливали свои песни соловьи; в запахе луговых цветов, что пахли им; в первых лучах солнца, что ласково будили меня; в шелесте колосьев пшеничного поля.

Я разомкнула свои глаза и снова… Снова не видела его, не ощущала его руки под подушкой, жар его губ на щеке. Но он был рядом…

Скрип педалей велосипеда, катившегося по проселочной дороге и дребезжа на каждой кочке, вывел меня из равновесия. Не менее противный звук тормозов прозвучал у самой калитки моего дома. За ним со ржавым протестом открылось окошко почтового ящика, вскоре сомкнувшись. Зазвенел велосипедный колокольчик, и почтальон отправился в свое долгое путешествие по проселочным дорогам. От фермы к ферме, где ждали весточки и новостей.

Присев на кровати, я потянулась к тумбочке, где стояла металлическая коробочка из-под сахарного печенья. Я с огромным трепетом открыла ее, разглядывая заветные конверты, выпачканные в саже, копоти, земле, а где-то и в крови.

Достав самый первый конвертик, я раскрыла письмо, буквы которого расплылись когда-то давно от моих слез счастья и невероятного облегчения.

«Извини, что на скорую руку. Просто хотел написать, что все хорошо. Привезли в часть. Здесь много наших, местных ребят. Даже Майкл Корн здесь… Прыти в нем поумерилось, как сюда попал. Но все такой же хвастливый придурок, которым мы его знаем. Джек тоже здесь, со мной. Держимся поближе. Лошадей с ферм доставили к нам. Прыткого Оливера уже подмял под себя капитан Колсен. Хороший тип, но больно чопорный. Может, Олли сослужит ему хорошую службу. Себе забрал нашего Ричи. Я позабочусь о нем. И очень скоро мы вернемся к тебе.

Как получишь письмо, обязательно напиши, как ты там, моя родная. Не усердствуй сильно в полях. Бог с ней, с этой пшеницей, собери сколько понадобиться тебе в зиму и на посев. Остальное оставь. Не стоит оно твоего здоровья.

С любовью, Джон»

Я погладила письмо, а на лице появилась улыбка. Мне казалось, что в поле заржал наш Ричи, призывая поторопиться работать, пока солнце еще не спалило урожай. Рука потянулась к следующему письму.

«Еще никогда не чувствовал себя так уютно на костровой. Нет ничего лучше после тяжелого дня готовить похлебку, вспоминая детство. Удивительно, но мы подружились даже с Корном. Но знаешь… Мальчишки вспоминают речку и как дразнили гусей. А я… Я все равно вспоминаю тебя. Твои косички… Голубые бантики, которыми ты всегда болтала, сидя за партой в школе передо мной. Дразнила меня… И я дергал. Ты так возмущалась и кричала. Но я всегда знал, что тебе нравится. Тебе и сейчас это нравится… Мечтаю, как вернусь к тебе и ущипну за свою любимую ягодицу. Почему же ты так далеко от меня…?

С любовью, Джон»

Я утерла слезы, невольно коснувшись ягодицы, которую он часто щипал, всякий раз проходя мимо меня в огороде, пока я склонялась над грядками. Всегда возмущалась, откуда ж у него столько наглости, а он весело смеялся в ответ, шагая в сарай за сбруей.

Я поднялась, одевая на себя сарафан. Нужно было прополоть огород до дождя. Но я не могла оторваться от писем…

«Не читай все эти глупости в газете. Все у нас хорошо… Я не стал бы тебе врать. Да, прорываемся. Тяжело. Но все наши живы. Почти здоровы. Ричи попривык к взрывам. Совсем осмелел и рвется в бой. Последнее время костровые не устраиваем. Сидим в темноте. Но видно звезды. Я всегда вспоминаю, как мы бегали с тобой к реке от твоих родителей и сидели всю ночь напролет. Ярче твоих глаз я не видел звезд. И все ж то небо было прекрасно. А сейчас сижу… Представляю, что ты рядом. Твоя голова на моем плече, а я чувствую аромат твоих волос, что пахнут спелым яблочком. Скучаю. Тоскую, как никогда, и никакие воспоминания не помогают. Храню твои письма… Всегда в кармашке рубахи на груди. Мне кажется, они меня спасают. Они мой щит. Хочу быть щитом и для тебя…

С любовью, Джон»

Я прижала письмо к груди, но ласково, чтоб не смять. Рука аккуратно сложила его и убрала в конверт. Я повязала на шею шарф. В последнее время горло очень разболелось, и едва хоть что-то мне помогало. Спустившись по скрипучим половицам вниз, я приступила к ежедневному ритуалу промывания горла и отпаиванию себя горячим чаем с медом.

На подоконник села пташка, прячась от первых капель дождя.

― Не успела, ― Хрипло прошептала я, осматривая с тоской огород.

«Ричи ранен. Прости… Но я спасу его. Рана небольшая, и я постоянно ее промываю. Ему больно, но он терпелив. Джек… Наверное, ты уже знаешь… Бедная мисс Маркис. Вырази мои слова глубочайшего соболезнования, когда сможешь. Я не в силах ей написать. Знаю, что не виноват, но внутри огромная боль от того, что не сберег. Надо было чаще говорить ему, что б не лез под пули. Погиб и Корн… Не помогли ему его связи. Знаешь, славный был малый. Да отец испортил. А теперь уж, что говорить. Мы в тылу врага. Не знаю, когда смогу еще написать. Но я хочу, чтобы ты знала – я люблю тебя. Помни об этом, как помню я. Все наши приключения в лесу. Не знаю, почему именно сейчас это вспомнил. Дикая малина. Мы срываем ее, и тут выскакивает медведь. Я думал порву его за тебя… И здесь я ощущаю тоже самое. Хочется преодолеть все это. Закончить. Ради тебя. Я никогда еще так не тосковал по тебе, по нашему старенькому, но уютному дому. Слышал, что у тебя спрятали деток, чьи города разбомбили. Почему не сказала? Боишься, что буду переживать? А я рад. Рад, что ты теперь не одна. Это тебя подбодрит…

С любовью, Джон»

Я выдохнула тяжело. Детей давно уж увезли дальше в глубь страны. Даже здесь становилось не безопасно. Бомбежку я слышала практически каждый день. Она была далека. Но всегда пугала меня. Я не могла представить, как с этим справляются Джон и Ричи… В самом пекле этой жестокости.

Дождь закончился также скоро, как начался. Солнце быстро испарило лужи, и я смогла погрузится в работу. Я не находила в себе сил подойти к почтовому ящику. Страх был сильнее меня. Легче было просто вспоминать…

«Молюсь за тебя каждый день. Не спрашивай, что со мной. Хочу знать только о тебе. Прости… Тяжело мне. Я не могу найти в себе сил идти дальше. Меня тянет домой, но долг выше этого. Я не могу бросить друзей. Нас осталось слишком мало. Но твоя фотография, твоя улыбка, задорный взгляд – они делают меня сильнее. Я еще никогда не ощущал того, как преодолеваю себя. Я хочу попросить прощение. Я часто вспоминаю нашу последнюю ссору из-за малыша. Я был слишком настойчив. Не понимал тебя. А теперь понимаю. Я не хочу, чтобы он видел все это. Не хотел бы, чтобы ты осталась с ним одна, не зная, как его кормить и как его лечить в таких условиях. Твои предчувствия тебя не обманули. Ты у меня всегда такая мудрая. Клянусь, что когда вернусь, всегда буду слушаться тебя…

С любовью, Джон»

Я проронила слезы, зажмурившись. Пачкая землей щеки, я усердно их вытирала. Столько времени прошло, а он чувствует себя виноватым в той ссоре. Глупый… Как он может думать, что я не простила его до сих пор и сержусь?

С луга за калиткой повеял ветер. Аромат луговых цветов окутал меня. Я как завороженная смотрела на танец цветов. Словно артистки кордебалета в руках сильного танцора, который не переставал кружить партнершу, они извивались, сплетались в единый ковер. Я поднялась, не сводя с поля глаз. Такой красоты я не видела с тех пор, как он ушел. Меня влекло туда, влекло к цветам, влекло к любимому. Шаг за шагом я вышла на проселочную дорогу, преодолев ее в легком танце, под музыку, что напевал любимый.

Он протягивал ко мне руки, свои ласковые руки, трепетные руки. Я разрыдалась в его объятиях, осев на ковер из цветов. Жар его губ оседал на моих щеках и шее, а я только крепче обвивала его шею, томимая чувствами, которые были столь желанны для меня. Мы вместе. На самом краю земли, окутанные покрывалом из цветов. И большего нам не надо. Все страшное осталось там, позади. А мой дорогой Джон здесь. Со мной. И аромат его тела, так похожий на цветы.

В заброшенном доме у самой кромки проселочной дороги хлопали ставни. Проливные дожди давно залили кухню, а отсыревшие доски провалились в подвал. Проржавевший почтовый ящик распахнул свои дверцы, не в силах более сопротивляться сильному ветру и секрету, что так тщательно скрывал ото всех. В нем было письмо. Желтый треугольник, который никто не прочел…

Марк Шагал «Над городом»

Каждую ночь я встречал незнакомку. Она улыбалась мне такой заразительной улыбкой, а ее смех казался мне звоном колокольчиков, покачивающихся на лугу. Как я хотел коснуться ее руки. Обнять, прижать к груди и никогда не отпускать. Но она – фантом, моя призрачная надежда и фантазия, что является мне во сне. Я никогда не спрашивал себя, от чего же так не хочется просыпаться, поскольку знал ответ. Она – моя луна, моя ночь, моя звезда.

Ранее утро погасило во мне всякую эйфорию прошедшей ночи. Я наконец то смог коснуться ее бархатной руки, ощутить, как мурашки пробежали по ее телу от столь теплого и чувственного прикосновения. Но она растворилась также быстро, как настало это треклятое утро.

Я неспешно поднялся, откинув махровое одеяло, и уставился на письменный стол, устланный тысячью скомканных листков бумаги, испачканных чернилами, кофе, пеплом из-под сигарет и выцветших на солнечном свету. Моя незаконченная пьеса выглядела, как полная катастрофа, состоящая из самого порождения хаоса. Но тем она была прекрасна и чувственна для меня.

Надев свой постаревший с годами вельветовый пиджак, напоминающий мне недозрелый кабачок в игре своих красок на свету, я отправился пить кофе. Вся кухня была устлана чашками с недопитым кофе, и все ж одна чистая от меня спряталась, выглянув из-за кофеварки.

Ярчайший запах сбежавшего на плите кофе, заставил меня оторваться от страниц пьесы, что я собирался нести сегодня директору театра.

«― Ах, как это прекрасно. Как прекрасно ваше творение, о, мастер! Мастер! Я очарована! ― Восклицала девица со страниц пьесы.»

Не то я тщеславно пытался выразить в этих строках восхищение к себе, не то Аннушка в действительности так восхищена творением кузнеца – металлической розой, что он с таким изяществом и трепетом выковал для нее. И все же эта строчка чертовски нравилась мне. Но будет ли жить моя пьеса на сцене театра, аль сгорит в пучине моего всепоглощающего горя творца, было ведомо одному лишь директору театра. Не то что бы он не считал меня талантливым человеком, но в последнее время он вносил уж слишком много правок в мой сценарий. Меня это ужасно раздражало, а он лишь ссылался на Музу, что покинула меня.

Да как же он не поймет! Не покинула! Она явилась мне во сне! Мои творения становятся совершеннее! Но… Ему этого не понять. Не понять моих чувств, что так трепетны к ней. Прочитав мои беглые строчки на листе бумаги, только она сможет их по достоинству узреть и понять.

― Где же ты… Где…

Я поправил растрепанные волосы и, допив наспех прогоркший кофе, побежал в театр, прижимая портфель в груди. У меня было сладостное предвкушение долгожданных изменений. Сегодня они все узрят, кто перед ними – не иначе, чем гений!

Легкая изморось окутала город. Поволока распростерла свои руки на крыши домов и сарайчиков, каменных зданий администрации и купола церквушек, голосившие колокольным перезвоном окончания утренней службы. Лужицы то и дело превращали дорожки и тропки в непроходимые препятствия, вынуждая прыгать меня, будто воробья, охотившегося за упавшей семечкой. Я безумно боялся замочить бумаги, блестевшие в моем сознании будто бриллианты, которые театр непременно захочет выкупить.

Приближаясь к небольшому зданию с каскадом колон, я заметил новенькую машинку, припаркованную практически у самого входа. Кто-то, как и я, хотел избежать промокшей участи, но добился в этом гораздо больших успехов. Второпях я забежал в театр, обогнув стойку консьержки, что проверяла бумажные пропуска. Но к моим спешным появлениям она давно привыкла, от того и не остановила, предоставив возможность пробежаться по излюбленным мраморным лестницам. Свисающая с потолка хрустальная люстра давно пожелтела, а красные ковровые дорожки истрепались, но это место по-прежнему казалось мне фантастичным.

С миром театра я познакомился довольно давно. Как-то маменьке никто не смог составить компанию на любовную пьесу, от чего ей взбрело в голову, что ребенку это будет интересно. Провидение было у нее, аль чувство банального одиночества, но она не прогадала. Этот фантастичный, волшебный, искрящийся блеск, что исходил со сцены сводил меня с ума. Актеры, что играли в жизнь на сцене, впечатляли своей игрой, своей глубиной. И я не верил, что нечто подобное мог написать человек.

Мои долгие попытки написания сценариев очень долго не увенчались успехом. После школы я дважды поступал в гимназию на литературный, но только третья попытка была удачной. Долгая учеба, мои искренние потуги и труды окупились спустя три года. Мою первую пьесу заметил театр, пригласил консультантом в постановку. Так я здесь и прижился. С директором у нас складывались самые теплые и дружеские отношения, хотя в некоторых творческих взглядах мы и не сходились.

Я улыбнулся этой мысли и потянул за ручку двери, как вдруг на меня вылетело самое прекраснейшее создание. Она. Это же была она! Мои грезы! Мои прекрасные сны! Моя муза! Откуда же она здесь?! Не уж то я опять сплю?

― Ой, простите! Я не знала, что вы здесь! Я хотела попросить чаю… А здесь… Кажется, никого нет.

― Ах, голубчик! Вы пришли! Чем порадуете? ― Следом за ней выглянул директор. ― Знакомьтесь. Мария Львовна. Наша новая актриса. Ольга приболела. Да и написала заявление. Такая потеря. Но Мария Львовна очень талантлива. В вашей новой постановке, голубчик, она будет блистать!

Я уже не слышал его. Я был очарован! Я парил! Я летал! Вместе с моей ненаглядной голубкой. Я нашел ее… Моя пьеса теперь обретает новый смысл…

Константин Сомов «Арлекин и дама»

Аромат цветов наполнил шумный сад густым ароматом, который не мог вывести ни ветер, ни запах надушенных тел дам, ни пропитанные потом от летней жары сюртуки их кавалеров. Признаться, я совершенно не понимала, что делаю в этом месте. По мне так отвратительное местечко, как и все ее окружение. Безупречный сад ни в чем не был виноват. И если бы не обстоятельства, быть может, я даже полюбила бы его. Но я здесь чужая. Невеста по неволе, мечтающая распахнуть свои крылья и упорхнуть на родину.

Я на дела на себя маску веселья. Такого безграничного и фальшивого, как и все что меня окружало. Но несмотря на всю иллюзию любви ко мне, я прекрасно знала, о чем шепчутся слуги за моей спиной, как и весь высший свет. Никто не понимал выбора принца. Пожалуй, его не понимала и я сама. Не было в этом браке ни логики, ни смысла, ни политической подоплеки, ни уж тем более любви. Я была пленницей. Птицей в золотой клетке. Вот только какой же от меня есть толк?

― Толкуй, не толкуй, все равно никогда не поймешь замыслов Короля.

― При чем же здесь король? ― У с улыбкой осмотрела Шута – единственного друга, который был у меня во дворце. Глупая улыбка была и на его лице, но я прекрасно знала, что это всего лишь маска, скрывающая очень умного и хитрого человека.

― Марионетка Принц решил жениться. Все выбрать он не мог себе жену. Пришел Король к нему суровый. Такой уж мрачный был он тип. Сидел… Гадал… Уговаривал отрока. И выбрал тот себе жену. Далекая страна распрощалася с принцессой, но пожалела об этом ли она?

― Загадки. Опять загадки. Шут. Ты можешь быть серьезным хоть мгновение?

― Мгновение? Это я могу… Однако, не пойму… От чего ж в твоих глазах я не серьезен?

― Ты совсем мне голову задурил. Хочешь сказать, что моя родина была счастлива избавиться от меня? Мой народ, о котором я заботилась всю свою жизнь?

― Страна – всего лишь чье-то лицо. Народ страной не назовешь, покуда ею правит кто-то из тени.

Я тяжело вздохнула, но улыбки не теряла со своего лица. Я прекрасно знала, что за нами наблюдают и только ждут, когда я ошибусь. Здесь каждый хотел меня уничтожить. И теперь я четко осознавала, что этой участи мне желал кто-то из моей родной страны. Шут был прав. Мое появление здесь – не случайность. Меня хотели убить, но при этом провернуть все это так, чтобы никто и не подумал, что это на самом деле убийство.

― Тень твоего Короля не оценила твои благородные порывы помочь своей стране. У тени были другие планы на трон. А ты все испортила… Так подумай же теперь… Кто та тень?

Я осматривала Шута, во мне не было теперь сомнений:

― Я должна вернуться домой. Должна вернуться, чтобы спасти народ. Кто-то одурманил моего отца. Я не хочу возвращаться в руины. Там – мое сердце и моя душа. Каждый человек, что живет там. Ты бы видел, Шут, дорогой, как прекрасно то место. Волны шумят в прибое, разбиваясь с дребезгом о скалы. Капли морской воды разлетаются в стороны под лучами закатного солнца, разбрасывая отражения драгоценных камней. На пригорке растут оливковые деревья, а на вершине тех оливковых садов блуждает аромат апельсинов. Вот они… Яркие, оранжевые солнечные детки. Только-только выросли, округлились и спрятались в тени листвы. Народ заливает песни в честь молодоженов, собирающих гостей на набережной. Из замка трубят колокола, извещая всех о выдаче лекарственных трав для всех нуждающихся. Моя страна жила. Живет… И будет жить по этим правилам. И никакая тень этого не изменит. Клянусь тебе, Шут!

Он пристально осматривал меня, искоса наблюдая за теми, кто за мной следит.

― Я ждал этих слов, госпожа. ― Прошептал мне с улыбкой Шут. ― И я помогу вам. Все будет еще ярче, чем вы помните…

Эта клятва стала нашим незримым договором и началом нашего нового пути, который мы должны были преодолеть вместе.

Клод Моне «Завтрак на траве»

Теплый августовский ветер трепал мои седые волосы. Медленной, но аристократичной походкой я приближалась к парку, в котором шуршали листвой деревья, ветер разносил детский смех и всплески воды в пруду. Мое сердце трепетно задребезжало в груди, а на морщинистом лице появилась улыбка.

Здесь все было по-прежнему: все те же асфальтированные аллейки, посыпанные гравием тропки, аромат лесных трав, лучики солнца, проскальзывающие сквозь крону деревьев, резные беседки у реки и пикники, устраиваемые на пледах на самой окраине парка.

Как быстро пролетели годы. А казалось, будто бы это было только вчера. Наша обычная воскресная традиция собираться на завтрак в парке с друзьями. Мы готовили теплые сэндвичи и закуски с подружками, невольно соревнуясь, у кого получится вкуснее. Накормить наших мужчин и компанейских друзей было ох как важно, пока они подобно нам соревновались в наличии векселей, нового цилиндра или карманных золотых часов. Порой, они спорили как дети и с годами совсем не менялись.

― А вот и не верно, мистер Сильвер. С какой стати нам думать, что вы вдруг взяли да разбогатели?

― А с того, мистер Рокс, что я теперешний владелец крупного состояния моего тятюшки. Между прочим, крупного нефтяного магната.

― Да вы шутите.

Я улыбнулась, невольно вспоминая те прекрасные дни молодости. И особенно то прекрасное утро наедине с Робертом. Он так нежно держал меня под руку, а жар его руки я ощущала даже сквозь перчатку. Он подвел меня к дереву, что росло на самой окраине парка. Сюда не добегали детишки, ни влюбленные пары, ни дорожки, усыпанные песком и гравием. Здесь были только мы…

Я закрыла свой кружевной зонтик. Сейчас в нем не было никакого смысла. Кроны деревьев бережно укрывали нас от палящих лучиков солнца.

― Роберт, дорогой, зачем мы так далеко ушли от главной дороги? Мне кажется, я натерла ногу.

― Не волнуйся, дорогая, обратно я понесу тебя на руках, как полагает истинному джентльмену.

Я издала смешок, прикрыв изящное личико веером, а затем подула им на себя. Меж тем мой кавалер достал перочинный нож, что вогнало меня в категоричный ступор. Чего себя я только не надумала в то мгновение, но он прильнул лезвием к коре ближайшей осины. Искусно вырезая узоры, в которых я позднее распознала сердце и наши инициалы, он старался вырезать нас в истории этого места.

― Однажды, такая же влюбленная пара обязательно сюда придет. Но они увидят, что это место уже занято. Занято трепетностью моих чувств к тебе. И я хочу, чтобы все знали об этом!

Его задорный смех меня засмущал, как и символы на стволе дерева. Но мне казалось, что счастливее меня не было никого на всем белом свете. Наша тайна.

Позднее мы часто ходили в то место. По нашим следам здесь появились тропки, выложенные гравием, а затем места для пикников, где мы так любили отдыхать с друзьями. Быть может, кто-то из них догадывался об инициалах на дереве, но никто никогда нас об этом учтиво не спрашивал.

Прошли годы. Дерево давно подросло, а символ нашей любви давно перевалил за мою седую макушку. Но глядя на это сердечко, я чувствовала, насколько сейчас молода…

Иван Айвазовский «Ледяные горы в Антарктиде»

Эту историю рассказал мне мой дорогой и горячо любимый друг, в то время командовавший шлюпом «Мирный», который рассекал просторны бескрайних, ледяных морей. Помню, будто это было только вчера. Он сидел напротив, раскуривая трубку. Его руки стали грубее, шелушась от сухости после, казалось бы, бесконечного нахождения в безжалостных и хищных льдах. Его взгляд виделся мне затуманенным воспоминаниями, а в дымке курева я мог различить образы, о которых он напряженно мыслил.

― Шли мы медленно. Повсюду то и дело из туманки выныривали хищные зубья айсбергов. Мне казалось, что они живые. Показывали нам свой крутой норов в то время, как мы латали дыры от очередного столкновения с их предшественниками. Команда нервничала. Я ощущал это явно, хоть они и не жаловались… — Это было первое, что он сказал в тот момент, а я напряг свой слух, чтобы сквозь строчки понять, что его так беспокоит. ― Наше плавание подходило к концу. В наших руках складывались полные очертания карты. Я стал осознавать, что бескрайний закуток, в который мы попали, ни что иное как море. Оно не имело наименования, и тем казалось нам еще мрачнее. Неизведанные воды всегда одурманивали команду самыми мрачными мыслями.

К слову, позднее море действительно обретет свое имя – море Лазарева. И я очень был рад это слышать.

Я поставил на стол закуски и немного выпивки, дабы отвлечь своего собеседника от мрачных мыслей. Он потушил трубку, убрав ее спешно в карман. Мне было непривычно видеть его в отсутствии мундира, но тем более дружески складывалась наша беседа.

― Начало темнеть. Воды были такие спокойный, отражая будто зеркало зачинающиеся на небе звезды. Льдины неспешно проплывали через нас, более не касаясь борта, чему я был бессмертно рад. Запасы материала на починку были на исходе, а нам предстояло переправить сообщение. Туманка исчезла, небо было ясным, а я следил за горизонтом. Вдруг тишину рассек крик. Я не мог точно сказать, на что он был похож, но выбросить его из сердца не мог. Снова настала тишина, пока ветер не донес нам этот крик еще более четко. Смотрю вниз, а команда-то встрепенулась. Веселые, правда, такие. Не пойму никак, что их так позабавило. Оказалось… Пингвин. Сидит на льдине. Нахохлился будто наша русская синица, аль снегирь. Трясет своими ручищами. Ну как его… Ластами… Глядит на нас. Видит, что привлек внимание и давай кричать пуще прежнего. Лег на грудку, выплясывая танцы. А льдина под ним все крошиться. Кто-то из ребят пожалел бедолагу, да бросил рыбку. Та пролетела, ударилась о краешек, да потонула. А пингвин подь за ней. Нырь, и нету его. Тут то и появилися… ОНИ…

Мой спутник перевел дыхание, отпив горячего чая. К рюмке даже не притронулся. Закусив салом, да свежим огурцом, он посмотрел на меня, видя мое безграничное любопытство.

― По первой мы не видели их. Пингвин не всплыл, ну мы и подумали, что уплыл довольный с рыбой восвояси. Однако ж позже поняли… Загрызли бедолагу. Прошло с полчаса, как в борт ударилось что-то. Команда занервничала. Не уж то новая пробоина. Уже темнело. Все были уставшие, сонные, замерзшие. Но то была не льдина. Напористый удар повторился еще несколько раз, прежде чем мы услышали тишину. Миновала беда. Но кабы не так. Я увидел самого дьявола во плоти. Огромная рыбина с белым брюхом выплыла на поверхность на мгновение. Она кружила, уходила глубже всякий раз, как направляли на нее свет. Оскалилась в темноте. Изучала, как подступиться к шлюпу. Очевидно, ее приманил запах свежевыловленной рыбы. Но лично я б сказал, что, то было хищническое удовольствие. Игра, в которую мы проиграли. Кто-то из команды начал стрелять. Кажется, попал в плавник той твари. И вновь все стихло. Отступила тварь. Стемнело. Команда улеглась. Остались только часовые. Я слышал, как бьются ледяные волны о наш борт. А вместе с ним послышался и странный звук. Будто хриплый фонтан, пытается пробиться из воды. Да не один. ― Лазарев прокашлялся и выпил еще чаю.

Я видел, что он борется с собой, чтобы не достать вновь табачок, но промолчал на это. Мой дорогой друг слишком нервничал, чтобы я мог ему отказать в такой мелочи.

― И что же было дальше?

― Дальше? А дальше, все как в тумане, друг мой. Вернулся этот морской дьявол, да не один. Белое брюхо всплывало то тут, то там. Хвосты отбивали чечетку на бортах с двух сторон. Я пытался увести корабль от них. Но было поздно. У них был четкий план – разбить нас о ледяные скалы. Со всей своей звериной мощи они ударялись о правый борт, разворачивая нас на юг, где были опасное скопление острых глыб. Я тщательно уводил нас от них, но они вцепились мертвой хваткой. Раньше я слышал истории о Моби Дике. Но то был кит. А эти черно-белые черти казались мне куда страшнее. Куда умнее. Команда выбежала на палубу, стреляя прямо в воду, но ничто их более не пугало. Они пришли мстить. Мстить за раненного чертенка. ― Мой друг поджал губы, потирая бороду, а глаза сковала печаль. ― Я доселе помню хруст, с которым треснул мой шлюп. «Мирный» не пережил той атаки. Вода быстро наполняла трюмы. Ледяная вода подступала со всех сторон. Кого-то выбросило в море. Касатки телиться не стали. Больше я не видел тех морячков. И помочь им не мог. Я быстро вывел оставшуюся команду на льдины. Корабль было не спасти, но мы старались перекинуть остатки припасов и оружия. Многое тонуло. В суете все летело практически мимо. Но ладно бы… Главное сами спаслись. Корабль скрылся в водной пучине за считанные минуты. Опять тишина, но я знал. ОНИ – там. ОНИ ждали часа, покуда мы сделаем неверный шаг. Кому-то пришла мысль: раз пингвин был здесь, значит рядом колония, а если рядом колония, значит и материк, на котором мы могли спастись.

Я сглотнул. Мое сердце замирало. Я представлял себе беспросветную мглу, которую рассекал только свет появившихся звезд. Промокшая команда замерла на льдине, вслушиваясь в звенящую тишину и собственное тяжелое дыхание, пытаясь понять, отступил ли враг. А он не отступил. В темной воде он затаился. Ждал…

― Треск! Одна из этих тварей пробилась к нам сквозь толщу льда, выпрыгнув наружу всей своей тушей. Ухватив за шиворот моего помощника, она уволокла его на дно. В моих руках осталась нашивка его мундира. Я ничем не смог помочь. Большинство оказалось в ледяной воде. Мы пытались вытянуть их. В ней они не протянут и двух минут.

Я вновь сглотнул, представляя, как тысячи игл впиваются в мое тело от ощущения ледяной воды, пропитывающей меня насквозь. Я не стал спрашивать, что же было дальше. Ту ночь мой друг помнил еще слишком явно и слишком болезненно. Крики его команды. Завывание ледяного ветра. И крик пингвинов, наблюдающих за охотой их заклятых врагов на людей.

― Едва ли я могу сказать, что нам свезло… Мы выжили. В чудеса я не верил. До той ночи… Нас осталось шестеро. Мы замерзли бы насмерть, если бы не шлюп «Восток». Объяснить случившееся было трудно. Никто не мог поверить в ум этих рыбех. Но в них я видел людей. Жестоких. Мстительных. Безжалостных…

Элизабет Виже-Лебрен «Автопортрет с дочерью»

Хруст гравия под колесами въезжающей на территорию дома машины разбудил это место. Ветви старых, покрытых мхом деревьев раскрыли свои объятия, пропуская чуть больше солнца, на аллею, что вела к терраске. Где-то там же на ветвях заплутала птица, разливая свою песнь на всю округу. Сухая листва, оставшаяся после затяжной зимы, была еще влажной, а дом, словно непроходимый ров, окутывали лужи сброшенного оттепелью с крыши снега.

Я заглушила мотор и распахнула дверцу водительского сиденья, сладко потягиваясь после долгой дороги. Аромат лесного воздуха, пусть и не пропитанного еще цветами, дикими ягодами и травой, наполнил мои легкие сполна. Его свежесть дурманила меня после городского бедлама, от которого я так старательно сбежала. В старой, крошечной и душной квартире, где я проводила вечера, меня полностью покинуло вдохновение. Всякий раз, как я преступала к написанию нового романа, я чувствовала непреодолимую усталость, сонливость и отсутствие креативных идей, которыми я так прославилась среди критиков, выпустив в свет свой первую книгу. Мне не хотелось угасать после той эйфории, которую ощутила. Но неминуемо я сталкивалась с этим.

Долгое время я не решалась покинуть родной дом, начать все с чистого листа, где только я и бескрайняя природа. Но теперь я здесь и вовсе ни о чем не жалела. Я представляла, как каждое утро буду встречать на террасе с чашечкой кофе, наблюдая, как верхушки деревьев покрываются золотистой дымкой от восходящего над горизонтом солнца. Птицы будут петь мне трели лучше всего городского радио, а легкие будут дышать в унисон с дыханием леса.

От своих мыслей я счастливо раскраснелась и пошла в дом. Скрипучая дверь приоткрыла для меня тайны этого места. На мое удивление здесь было довольно чисто и уютно. Предыдущие жители весьма плодотворно потрудились, за что я была премного благодарна, начав этот день с разгрузки вещей.

Узкий коридорчик покрывали мои любимые семейные фотографии, а палки – косметичками. Там же в узкий шкаф я прибрала коробки с обувью и теплые куртки. В гостиной на столе появилась скатерка, а на ней вазочка, в которую я с особым трепетом поставила мамин гербарий, подаренный мне перед переездом. На вельветовом диване появился плед и любимые подушки, а на окнах разноцветные шторы, которые хоть и не вписывались в интерьер домика, но безумно поднимали мне настроение. На стеллажах друг за другом появлялись дорогие сердцу книги и авторские экземпляры моего романа. На телевизионной тумбе я расставила ароматные свечи и масла, которые собиралась использовать. В углу я обнаружило плетеное кресло-качалку, от чего запищала от восторга. Кажется, мое рабочее место приобретает совершенно другие краски. В спальне я разложила личные вещи и постелила комплект постельного белья с кошками.

Котов я чрезвычайно обожала. Они встречались повсюду: в моей одежде, украшениях, постельном белье, декоре, кухонной утвари и даже в виде наклеек на ноутбуке. Но самое главное мое счастье было здесь…

― Привет, освоился уже здесь?

Мой кот в ответ сладко потянулся, замурлыкав, и развалился на моей постели. Я погладила его и пошла вниз, осмотреть остальные места в доме.

Вечер застал меня за готовкой. Я включила на ноутбуке «Дьявол носит Прада», подпевая начальной песне, и поставила в духовку пирог. Несмотря на то, что я была совсем одна, я чувствовала себя как никогда спокойно, но шум на чердаке напрочь отвлек меня и от фильма, и от черничного пирога.

Кот спрыгнул с подоконника на пол и помчался по лестнице наверх. Я слышала, как он мяучит и скребет когтями по деревянной двери, от чего набралась смелости пойти туда. Подойдя к лестнице, я вглядывалась в темноту, что казалось непроницаемой, густой и бесконечной. У основания лестницы на втором этаже прямо из темноты на меня смотрели два желтых, ярких глаза. Всякий человек подумал бы, что это кот, в чьих глазах отражаются отблески света из кухни. Но те глаза были на уровне человеческого роста. Я спешно включила свет, который желтоватыми отблесками осветил лестницу и часть коридора. Никого…

― Эй… Марси! Иди ко мне! Кис-кис-кис… Марси!

В ответ я услышала мяукание кота, но ко мне упрямец не пошел. Я поднялась по скрипучим ступеням, напряженно оглядываясь по сторонам, но никого так и не увидела.

― Моя фантазия меня до добра не доведет. ― Прошептала я и поднялась наверх. ― Марси, мальчик, ты где?

Кот мяукнул. Я встретилась с его желтыми глазами, которые жалобно смотрели на меня и просили открыть дверь на чердак. Признаться, днем я туда так и не дошла. Бывшие хозяева предупреждали, что там много старого и не нужного хлама, который придется долго и тщательно разбирать, а к таким подвигам сегодня я была не готова.

― Зачем тебе туда? Там знаешь сколько пыли? Я потом тебя не отмою…

Кот упрямо скреб деревянную дверь, и я сдалась, открыв ему путь наверх. Мне было и самой любопытно, что за шум я слышала от сюда. Быть может, какая-то лестная птица, бедолага, залетела сюда и не может выбраться. Включив свет, который едва ли хоть что-то здесь освещал, я присмотрелась. Это место действительно было похоже больше на склад. Но эти раритетные вещи у меня никогда не поднимется рука выбросить. Здесь стоял старинный резной сервант, на котором сохранились цветные росписи, хоть и потускневшие от времени. Тут было нечто похожее на туалетный столик с зеркалом, но такое я видела разве что в музее искусств. В коробках лежали не менее старинные люстры, и я была готова поклясться, что они хрустальные. Посуда тоже удивляла меня, своей красотой, утонченностью и изысканное. Как же они это все великолепие могли назвать хламом? Я с огромным удовольствием постараюсь это все отреставрировать и задекорировать, чтобы чувствовать себя настоящей королевой замка.

Когда я собиралась уходить, мое внимание привлекло белое полотно, которым было накрыто что-то плоское и приставленное к стене. Я догадалась сразу, что это могут быть какие-то старинные картины. У меня был дикий восторг от того, что я могу прикоснуться к истории и такой культуре. Сбросив белое полотно, я замерла. До чего прелестные глаза смотрели на меня: такая очаровательная девчушка с большущими глазами и ее мама – такая юная красавица, что нежно обнимала свою дочурку, свое сокровище. От трогательности я даже прослезилась. Я вспомнила свою маму, ее очарование в детстве и нежные объятия в постели, когда я болела.

Котик тоже подошел к картине, обнюхал ее, а потом перевел пристальный взгляд на соседнее полотно. Совершенно пустое. Будто бы кто-то присутствовал на нем, но всего на минутку решил встать и отлучиться. Я тоже обратила внимание на темный и пустой фон.

― Как странно… Правда Марси? Просто фон… Быть может… Мы себя здесь нарисуем? ― Я рассмеялась и взяла на руки кота, коснувшись рукой полотна. Я ощутила от нее такой странный холодок, а потом влажность под пальцами, словно краска не высохла. По телу пробежали мурашки, а перед глазами появилась пелена…

***

― Лейтенант. Мы тут все осмотрели… В доме никого не было. Пожарные говорят, что причина в духовке. В ней горело что-то. Пламя быстро распространилось по дому. Но тел нет. Может она отошла куда?

― Куда? К соседям за солью? Здесь на многие километры ни души, а ее машина здесь стоит…

― Шеф!

Полицейские обернулись, осмотрев молодого офицера-стажера, который с огромным интересом осматривал место, как всем троим казалось, преступления.

― Представляете! Весь дом горел, а на чердаке сохранились картины! Даже рамы деревянные не задело.

― Какие еще картины?

― Понятия не имею. На одной девушка с ребенком, а на второй тоже девушка в белой… Наверное… Ночнушке… И рыжим котом на руках. Судя по виду картины старинные… Коллекционные… Как думаете, шеф, может… Девушка пропала из-за них.

― Да черт его знает! Будем искать. Далеко она уйти не могла…

Леонардо да Винчи «Дама с горностаем»

Полуденное солнце прокралось в окно чердака, на котором я развалился, привычно посапывая после ночной охоты. Шерсть степенно нагревалась, что заставляло погрузиться меня в еще больший сон. Но голос… Ее голос разогнал всякую пелену сна, на которую я был настроен. Я поднялся на когтистые лапы и сладко потянулся, выглянув в окно.

Город жил своей обыкновенной жизнью. Неспешно прогуливаясь по извилистым улочкам, дамы в изящных, но на мой взгляд несуразных шляпках с перьями, обсуждали последние городские сплетни. Их кружевные зонтика всегда безумно привлекали меня. Непременно хотелось свить там уютное гнездо, где уже никто не прервет моего сладкого сна.

Я перевел взгляд чуть ниже, встав на задние лапы, чтобы лучше видеть излюбленный сад. До чего прекрасные цветы там росли. Но самым ярким цветочком была она…

Я помню нашу первую встречу. Это были мрачные времена жизни в лесу. Как правило, человеку бывает все равно кого и для чего он уничтожает. Как-то завелась у местных дам мода – воротнички, да не простые, а из лисьего и норкового меха. Теплые, пушистые, шелковистые – на радость всем модницам. В череду тех смертельных событий попадали и горностаи. Нас ловили сотнями, чтобы сделать рукавички, и тысячами – на воротнички.

«Постой, не дергайся…» ― Шептала она, пока я извивался, угодив в человечью ловушку по собственной голодной глупости. Я искусал все ее руки, прежде чем она меня освободила. Я готов был сбежать, но что-то в ней притягивало меня.

Она поманила меня ломтем свежеиспеченного хлеба и ветчиной. Но далеко не это остановило меня. Ее добрые глаза притягивали меня, как и нежная, почти что томная улыбка. Она выглядела совершенно просто для леди высшего сословия. Но в ней ощущалась их благородная стать: осанка, внимательный, слегка томный взгляд, изящные руки. Даже невзрачная ниточка жемчуга, казалась на ее лебединой шее невероятно дорогой. Но от чего же она не трогала меня?

Этим вопросом я задаюсь и по сей день, как поселился в ее доме. Ее муж был тоже из благородного сословия, которое в привычные выходные предпочитало проводить время за охотой. Выбор домашнего питомца его буквально поразил. А вот его охотничьему псу я довольно сразу приглянулся. Не то, чтобы это была любовь с первого взгляда, но я был уверен, что это исключительное воспитание хозяйки.

Я поселился на чердаке, но довольно часто выходил на ее голосок. И вкусности в ее руках были вовсе не при чем. Я вполне мог прокормить себя сам. Но ощутить ее тепло, ее заботу – казалось единственной радостью жизни.

Вот и сегодня, ее улыбка грела мое маленькое сердце. Но в саду она была не одна. Странный мужчина. От него исходил слишком сильный запах краски и дерева. Он ощущался даже на чердаке. Любопытство слишком сильно охватило меня, от чего я буквально через минуту оказался в саду.

― А вот и он. Смотрите, какой красавец. ― Я ощутил нежные руки девушки, а затем и хрупкое плечо под когтистыми лапами.

― Что ж… Согласен, он дополнит ваш безупречный портрет.

― Ну что вы. Вот с ним он точно будет безупречным. ― Ее смешок отдавался колокольчиками в моих ушах. Портрет. Эдакое слово я еще не слышал. Но она была весела и расслаблена, от чего был спокоен и я.

До чего же великая пытка – портрет. Усидеть даже в ее руках и на ее груди было невозможно. Запах красок бил в нос, отбивая всякое желание принюхиваться к другому окружению.

Но я любовался ей. Она была все так же прекрасна, как в нашу первую встречу: все те же собранные в косу волосы, запрятанные под полупрозрачный платок; все та же ниточка жемчуга на тонкой шее; все те же сдержанные украшения. Несмотря на свою простоту – она казалась мне королевой. Пуще всех модниц, что уничтожали сородичей ради своей мелочной души…

Виктора Васнецова «Богатыри»

Трудно было представить себе более легкую работу, чем смотрителем Третьяковской галереи. Мое малодушие, мои детские измышления в те годы сыграли со мной злую шутку. Однако ж история отнюдь не грустная. Я вспоминаю ее с огромной теплотой в душе и сердце.

Войдя в те стены будучи двадцатилетним юношей, я надумывал подзаработать, как и всякий юноша, жаждущий праздной жизни, но не имеющий на то средств. Как сейчас помню… Матушка в буквальном смысле запихнула меня на искусствоведческий факультет, который был совершенно мне не интересен и недосягаем. Мои родители проработали искусствоведами практически всю свою жизни, но той участи я себе не желал. К тому же, стоит обратить внимание на тот факт, что в те времена факультет считался исключительно женским. В том было мое проклятие, одновременно ж и моя радость. Кому ж не захотелось бы существовать в рассвет своей бурной молодости в столь прекрасном малиннике.

Учился я из рук вон плохо, но полученные мало-мальски знания, помогли обрести мне эту работу. Ночной смотритель… Звучало не так и не сяк, но платили изрядно большие деньги. По первой я даже не понимал, за что мне платят: гуляешь себе по мраморным коридорам, вслушиваясь в гулкое эхо собственных шагов, да любуешься картинами в позолоченных резных рамах. Мои родители сошли бы с ума от радости того, сколько времени я провожу среди достояния культуры. Я ж по-прежнему был далек от всего этого, лишь изредка открывая от скуки учебники.

Но в одну ночь абсолютно все в моей жизни изменилось, навсегда запечатав меня в стенах этого поистине уникального места. А вот оно в чем дело…

Тихой ночью очередного своего дежурства я покачивался на кожаном кресле, прочитывая очередную бессмысленную для себя строчку текста в учебнике. Преподаватели грозили мне коллоквиумами, а мне бы хотелось наверняка сдать с первого раза хотя бы на злосчастную тройку. Как вдруг я услышал странный шум из большого зала на втором этаже галереи. Все мое нутро напряглось. Я сразу же подумал на грабителей. Мне как-то приходилось представлять себе, что я буду делать, если сюда заявятся грабители. Но никто не предполагал, что встречусь с ними столь рано, не набравшись толком ни советов, ни опыта.

Тем не менее я собрался с мыслями, отложив учебник и обхватив рукой фонарь. Я поднялся, быстрыми шагами в стиле польки, устремившись к лестнице на второй этаж. Из окон на меня светила полная луна. Такая большая, яркая. Не будь таких обстоятельств, я бы непременно задержался у окна, чтобы полюбоваться луной, а заодно помечтать о своей возлюбленной с курса. Но в этот момент я не замечал ничего, целеустремленно продвигаясь вверх. Я намерено постарался казаться грозным и решительным, дабы отпугнуть грабителя, а не заставить его напасть на меня.

Все было тихо. Настолько тихо, что я ощутил себя психом, которому мерещатся столь странные фантазии о грабителях. Тем не менее я все равно решился заглянуть в большой зал. Словно прожектор, мой фонарик освещал одну картину за другой. Вот передо мной стол с яблоками, но за ним никто не сидит, а вот широкое поле, над которым грузились темные тучи, но кроме него ничего. По бокам от того поля рамы с темным фоном, а на фоне никого.

― Что за чертовщина?

Признаться… Сообразить сразу, что люди и зверье покинули картины, я не догадался. Какой же здравомыслящий человек поверил бы в такую чертовщину. Но вот вам крест… Никого не было на тех картинах. Все опустело…

― Что за шутки? Иван… Ты шутить надо мной вздумал? Куда картины дел?

Я осматривал зал в поисках сменщика, но было пусто. Я прошел вперед, крепче сжимая в руках фонарь, как будто бы он мог меня спасти от всего, что я себе надумал.

Вдруг я заметил на полу зайца. Вполне себе симпатичного, пушистого. Он уставился на меня своими глазами бусинами, явно принюхиваясь и изучая. Меня даже не посетила мысль, откуда здесь заяц, до того я им залюбовался. А он как помчит, да как пуститься в прыть. А я что? А я за ним. Словно Алиса из страны чудес, я пробирался темными коридорами вслед за ним, не замечая, как все вокруг оживает.

На моих глазах люди вылезали из картин. Не подумайте, что я сумасшедший. Это я сделал за вас. А картина, как бы то ни было, оживали. Рыцари в доспехах помогали дамам в пышных юбках. Птицы, заливаясь звонкой трелью, вылетали из лесных чащ картин. Вылезали и моряки, и рыбаки, вытягивая за собой оружие и сети, полные рыбы. Компания кокетливых незнакомок прятали свои лица за веерами, подхихикивая. Я прекрасно знал этот взгляд – так меня обсуждали в университете девчонки с курса. Я шел все дальше и дальше вглядываясь в знакомые лица, которые я видел только на картинах.

Тут я увидел зайца, который словно манил меня за собой. Я мчался за ним все дальше и дальше по коридорам, пока не уперся в вороного коня. Не сразу сообразив, откуда здесь три коня, я окинул их взглядом. А вместе с ними и седоков. Богатыри.

― Не уж то… Те самые… ― Сорвался с моих губ шепот.

Они стояли прям передо мной, разглядывая меня необычайно пристально и внимательно, прям как на той картине, когда они высматривали супостата на границе.

― Ты, стало быть, новый смотритель у нас? ― Спросил Илья Муромец.

Я был готов свалиться в обморок. Убедить себя, что я впервые уснул за рабочим столом, а все это моя сломленная душа и голова учебниками моих строгих профессоров.

― Я… ― Протянул я, сглотнув.

― Не гоже начинать знакомство с беготни без оглядки. А если б кого поранил. Ничто и никого нельзя менять. Иначе не смогут вернуться в свои картины. Так и будут бродить по галерее, словно нечисть какая. Будь внимателен. Терпелив к каждому. ― Поучал меня Добрыня.

Мне казалось, что по мне тек пот градом. Меня бросало то в жар, то в холод. Так вот какой секрет сокрыт в этой галерее и в такой щедрой оплате.

― Чего же мы, братцы. Сами невежи эдакие. Надо представиться, как положено. ― Илья сошел со своего коня, который нетерпеливо тряс гривой. ― Стало быть, я Илья. Это – Добрыня, а там – Алеша. Русские богатыри. Мы оберегаем покой всех оживших картин.

Я отмер, глубоко вздохнул и грузно опустился в рабочее кресло:

― Как это – оживших? Почему оживших? А есть те, что не оживают?

― Тебе многое предстоит узнать об этом месте и его тайнах. Относись к этому с уважением.

― Где ж, по-вашему, я проявил неуважение?

― Да вот, например, зайца нашего погнал. А если бы поймал? Как бы он вернулся обратно в картину?

― Я не собирался ему вредить… Было любопытно…

― Представь, что мы – не застывшая краска на холсте. Одно прикосновение кисти, и вся картина меняется. Так и здесь. Коснешься… И все изменится. Нельзя прикасаться…

― Искусство неприкосновенно. Понял.

― Отнюдь. Понять все это не так-то просто. Тебе это лишь только кажется. Все гораздо глубже. Но для начала, будь добр, познакомься со всеми. Изучи каждого. Будь вежлив. Учтив. Помни, каждый из них со своей глубокой историей, которая может отличаться и не пересекаться у них никак…

Хочешь верь, хочешь нет. Но та ночь – истинная правда. Вот уже 55 лет я служу в этой галерее и каждое полнолуние открываю для себя огромный мир в античную науку, средневековое искусство и мировую историю. Ее секреты и тайны…

Казимир Малевич «Черный квадрат»

Говорят, неизбежно то, что уже случилось. Свершенное не изменить, не обойти. Оно уже существует, когда ты об этом даже не подозреваешь. Но… Я подозревала неизбежность того, что могло случиться. Ведь в пустоте я видела себя…

***

Существуют дни, когда ты ощущаешь абсолютное счастье, которое ни что не может испортить. Сегодня был именно такой день. Получив всего неделю назад повышение, я непременно пыталась проявить себя на новой должности. Мои старания окупились за считанные дни, когда меня отправили в Японию в качестве дипломатического переговорщика с нашими иностранными инвесторами. Я предвкушала свою безупречную жизнь в Токио длиною в несколько месяцев. Запах сакуры, экскурсии в историческое сердце страны, шумные улочки центральных улиц, яркие вывески и запах стритфудовой лапши. Мне казалось, что именно там я смогу обрести новую себя.

Служебная квартира располагалась в Нагое. Шумное местечко, но мне это нравилось. Мое сердце требовало развлечений и похождений по барам Сакаэ. К тому же офис корпорации был всего в трех шагах. К изыскам местного транспорта я была абсолютно не готова, но и просиживать юбки в такси тоже не собиралась.

Квартира оказалась просторной, обставленной по европейскому шаблону и вкусу. Но мне нравились детали интерьера, которые намекали на Японский колорит: балкон выходил на терраску, на которой располагался свой Японский сад камней; на кухне была очаровательная люстра, напоминающая мне китайский фонарик, который я запускала с подружками в день рождения; на стенах были изысканные росписи акварельных журавлей, а в спальне был просто потрясающий орнамент японского сада, выполненный штукатуркой, который менял свои очертания в зависимости от подсветки комнаты.

Но лишь одна деталь этой спальни по-настоящему пугала меня. Я прекрасно была осведомлена о творчестве Малевича, но копия его знаменитой картины создавала во мне ощущение бесконечной тревоги. У меня было безумное желание снять картину. Но этикет не позволял мне намекнуть хозяину квартиры, что меня что-то не устраивает. Я не могла понять лишь одно. Для чего же она здесь висит. Своим присутствием она портила мне не только настроение после тяжелого дня в офисе, но и создавала ощущение бездны, которая вот-вот меня поглотит. Черная дыра, что высасывает из меня радость и эйфорию, открывая сердцу забытые потаенные страхи. Эта картина никогда не вызывала во мне таких эмоций. Называйте это чутьем. Но я действительно ощущала, что здесь что-то не так…

В первую ночь я отправилась исследовать ближайшие рестораны, дабы детальнее познакомиться с японской кухней. Вдыхая аромат бульона и грибов шиитаки, я с нетерпением стала поглощать самый вкусный удон в моей жизни. Может я была голодна, а может так влияла атмосфера, но даже яичный желток казался мне невероятно вкусным и сладковатым. Я с интересом разглядывала миниатюрные тарелки, в которых было множество закусок: от тофу до водорослей, от грибов и имбиря до маринованной капусты. На второе мне принесли рис с угрем в соусе унаги. Но десерт моти в виде мордашки плюшевого мишки окончательно покорил мое сердце. Невольно я вспомнила, как пыталась приготовить дома этот десерт, но вышла полная катастрофа. В тот момент я была готова поклясться, что мой попугай надо мной смеется.

Неспешно прогуливаясь по улочкам города, я не заметила, как время перевалило за полночь. Расставаться с вечерними огнями города мне не хотелось, но пришлось вернуться.

Темнота картины дурманила мой разум. Она черной дымкой поглощала любой источник света, который мог ее разрушить. Сон мой ко мне не шел. Я постоянно ворочалась и в конце концов включила настольную лампу, чтобы разогнать тьму, прежде всего, в своей голове.

― Это всего лишь ка…

Слова сорвались с моих губ, а сама я замерла, стоя в одной рубашке у письменного стола. Пустота в картине перестала существовать. Сначала на ней появились кончики пальцев, которые прикасались словно бы к матовому стеклу, не пуская нечто наружу. Затем я увидела ладонь. Женскую ладонь, а за ней и вторую. Кто-то прильнул руками по ту сторону картины, разглядывая меня будто бы в зоопарке. Я непременно ощущала на себе этот пристальный, таинственный взгляд, хоть и не видела его. Только эти ладони явно женских рук.

Я не знала, сколько так простояла, прежде чем это наваждение покинуло меня. Настольная лампа замерцала. Руки исчезли. А я уснуть так и не смогла.

Весь следующий день я была подавлена, пытаясь понять, в какой момент я себя так накрутила, что мне привиделось нечто подобное. Страх поглощал каждую частичку моих мыслей. Невольно я хотела переехать в отель, жить за свой счет, но чувствовать себя в полной безопасности. Но треклятый этикет мне этого не позволял. Я не могла позволить себе обидеть партнеров, от которых многое зависело. С этими мыслями я погрузилась в работу и молила, чтобы вечер никогда не наступил.

Но я снова очутилась в той квартире. Однако… Чувство тревоги полностью отсутствовало. Быть может, мое воображение устало после долгого и тяжелого дня. Но сегодня мне было здесь гораздо спокойнее. Я расслабилась в ванной, а потом занялась ужином. На моем лице снова появилась улыбка, пока я не услышала ритмичный перестук. Как будто бы кто-то из соседей стучался в дверь. Но соседи не могли стучать из моей спальни…

Отставив сковороду на холодную каменную плиту разделочного стола, я пошла на ритмичные звуки постукивания.

«Помоги… Оно… Оно уже близко… Помоги… Прошу… Это же я! Я!»

Голос был мне знаком, но я не могла понять, где я могла слышать этот приглушенный, охриплый от крика и слез голос. Женский голос…

Распахнув дверь спальни, я была готова ударить шутника. Но здесь было пусто. Однако стук не прекращался. Позднее я сообразила, что стучали по ту сторону картины. Я видела, как отпечатки кулаков бились о невидимую преграду, а затем исчезли. Все резко стихло, а на картине проступили влажные пятна. Сперва я не поняла, откуда на ней так резко появилась вода. Я спешно взяла бумажную салфетку и вытерла влажность, которая алыми пятнами осталась на бумаге.

― Кровь…

В ту ночь я больше не ощущала тревоги. Картина более не пугала меня. Об алых пятнах я как будто бы забыла, как будто бы это вовсе не волновало меня. Равнодушие охватило меня словно сонный паралич, от которого я не могла избавиться. Спала я крепко в полной темноте, которую создавала эта картина. Но нечто дернуло меня за руку, выводя из спокойствия сна…

В картине я увидела себя. Такую холодную, бледную, несчастную:

«― Я звала. Ты не пришла. А ведь ты могла помочь. Остановить все это. А теперь что же? Опять сначала?» ― Спросила я саму себя из картины.

Мой силуэт приближался к раме, покинув ее. Я стояла в полупрозрачном шлейфе ночной рубашки, что была сейчас на мне, а взгляд мой был равнодушен. Такой я видела себя только однажды, когда жутко перерабатывала, чтобы продвинуться хотя бы на миллиметр по службе. Об этом я не жалела, поскольку получила жизнь, о которой мечтала. Но… Не уж то я когда-то была такой?

«― В следующий раз кричи громче. Настолько, насколько сможешь. Спаси себя. Оно не должно тебя убить… Снова…»

― Что значит сно…

Мой силуэт из картины коснулся моего лица. Мрак, что может быть разве что в самой пустоте, поглотил меня. Я не знала, сколько была без сознания, но очнулась в таком холодном и мрачном месте. Вокруг не было ни души, ни дороги. И только впереди виднелось маленькое светлое окошко. Я побежала к нему, прильнув пальцами, и замерла. Я видела себя, стоящую в комнате по ту сторону картины. Я только включила настольную лампу, а мое лицо побледнело. Глаза уставились на меня, будто бы могли разглядеть. Я прильнула ладонями, пытаясь разрушить стекло, что нас разделяло. Пыталась вырваться наружу, а затем отступила…

***

Говорят, неизбежно то, что уже случилось. Свершенное не изменить, не обойти. Оно уже существует, когда ты об этом даже не подозреваешь. Но… Я подозревала неизбежность того, что могло случиться. Ведь в пустоте я видела себя…

Каждый раз…

Я снова и снова…

Видела себя…

Норман Роквелл «Девочка у зеркала»

Иногда мне хочется думать, что детство не закончится никогда. Беззаботные годы, когда долгие летние вечера ты проводишь с подружками, гуляя в местном парке и играя в дочки-матери, а с мальчишками – в догонялки. Какой-нибудь задиристый мальчишка обязательно ухватит тебя за косичку, даже если ты в «домике». Но до чего этот мальчишка симпатичный…

Часто родителям тоже хочется, чтобы их дети всегда оставались детьми. Но иногда это весьма противоречивое желание. Помыть посуду или приготовить завтрак – ты уже взрослый, а посмотреть вечернее кино с родителями – ты маленький. Бессмыслица какая-то. Но тот вечер я не забуду никогда…

Я впервые нарушила правило просмотра не детского кино. В щелочку двери, ведущей в гостиную, я посмотрела просто потрясающий кусочек фильма «Джентльмены предпочитают блондинок». До чего меня покорила актриса Джейн Расселл, сыгравшая Дороти Шоу. Очаровательная женщина, от которой все мужчины были без ума. Мне впервые так сильно хотелось быть на кого-то похожей. Почувствовать себя взрослой. Ловить на себе восторженные взгляды. Чтобы все джентльмены говорили, какая я красавица, а в их глазах горел огонь.

Тихонько поднявшись по нескольким скрипучим ступенькам лестницы наверх, я отправилась в свою комнату. На полу валялись мои любимые игрушки, ожидающие ритуальных игр перед сном. Но я совершенно равнодушно прошла мимо них, уставившись в огромное зеркало у окна. Я стояла в пижаме, которая совершенно не делала из меня красавицу, как и взъерошенные и немного лохматые распущенные волосы. Я побежала в комнату мамы, раскрыв ее платяной шкаф с самыми шикарными платьями.

― У нее столько нарядов… В чем же была актриса… Ах, да. Очаровательное белое платье. ― Пробурчала я себе поднос и вдруг замерла.

На одной из полочек сбоку лежал потрясающий женский журнал, на обложке которого была она. Моя мечта – Джейн Расселл, дающая интервью о своей жизни и фильмографии. Бесцеремонно подхватив журнал и мамино белое платье, я отправилась в свою комнату. Быстро скинув с себя пижаму, я надела платье, подпоясала его и встала у зеркала.

― Не-е-е-е-ет. Совсем не то…

Я стала подбирать подол платья, спешно подворачивать его под пояс, открывая ножки совсем как у актрисы. Но чего-то все же не хватало. Меня ждало новое путешествие в родительскую комнату, где я выискивала белые туфли на высоком каблуке, а затем и косметику. Я встала у родительского зеркала и стала наносить странную сухую смесь. Мама называла ее пудрой, кажется. За ней последовала палетка теней. Я выбрала самый красивый и яркий оттенок зеленого. На глаза нанесла тушь.

― До чего я красивая!

Но мне всего было мало. На щеках появились яркие румяна, а на губах тонкий слой алой помады. Спешно вдев маленькую ножку в миниатюрные мамины туфли, я покрутилась перед зеркалом.

― Опять не то… Что же… Что же… Волосы. Ну, конечно, волосы.

Напряженно расчесывая каждый сбившийся клок волос после игр на улице, я морщилась. До чего же больно было. Мама делала это гораздо приятнее. Управившись за каких-то 10 минут, я заплела себя, имитируя прическу актрисы из журнала.

― Идеально… Нет, не идеально. Не так. Я не похожа на нее…

Окончательно расстроившись, я села на мягкий ковер у зеркала, щупая лицо и тело. Как вдруг до меня дошло. Эврика! Ну конечно! Мало помады!

Мои старания было уже не остановить. Я наносила слой за слоем, прежде чем результат меня удовлетворил. Я весело вертелась у зеркала, даже не заметив, как в комнату вошли родители.

― Оливия, детка, что же здесь происходит? ― Мама осмотрела полнейший раздрай в комнате, а затем меня и громко рассмеялась.

Я уже давно не слышала, чтобы мама столь весело смеялась. Она никак не могла остановиться, оперевшись на дверь. Отец улыбался, тоже оглядывая меня. Кажется, он сдерживался, чтобы не засмеяться в такт с мамой.

― Оливия, детка. А… куда же собралась столь прелестнейшая особа? До чего очаровательная у вас сегодня укладка. А какое дизайнерское платье.

― Да! ― Гордо и немного надменно ответила я, стараясь подражать актрисе. ― Я – само очарование! И я иду на вечеринку. Меня пригласил молодой, но очень состоятельный джентльмен!

Теперь родители засмеялись в такт. Я стояла в совершенном недоумении, не понимая, что же так рассмешило родителей. Я ведь была так на нее похожа…