Теитупе

Глава 1

Жаба свалилась на голову белой голубоглазой кошке Алме, оттолкнулась изо всех сил, повисла на занавеске и выпрыгнула в открытую форточку. В лаборатории зазвенела напряженная пауза. Алма размышляла о том, как проходит земная слава — пробежались по голове, переплюнули занавесочный подвиг самой Алмы и ушли от возмездия. И все за две секунды. Куолка думала, где в городе быстро найти жабу. Можно новую. Кактус Валерий задавался вопросом, чем он так нагрешил в прошлой жизни, что сослан в эту лабораторию. В этот момент зазвонил телефон, сняв заклятие тишины. Алма взвизгнула и рванула по занавеске за жабой, Куолка споткнулась о порог и уже в полете поймала телефонную трубку, Валерий упал на пол и стал размышлять о будущем перерождении.

Куолка решила, что пусть теперь о возвращении жабы у кошки голова болит и наконец ответила на звонок:

— Алло!

— Ку-ку?

Куолка заулыбалась. Голос в трубке был сиплый, но она узнала.

— Ты случайно украл драгоценности британской амбассадорини и теперь хочешь, чтобы я с ней переспала, пока будешь возвращать их на место?

— Нет.

— Тебя завербовали в экспедицию в Арктику, посулив неограниченные запасы золотого рома, а высадили на маяке рядом с Новой Зеландией без сигарет?

— Нет.

— Твоя нога попала…

— Ку, стой! Я всего лишь напился на вечеринке и забыл позвонить. Не сердись.

— Если бы я сердилась, я бы решила, что ты проиграл зачетку в карты и теперь должен коньяк декану.

— Да, пожалуй. Ку, приезжай, а? Я тут голодный как тысяча волков и башка трещит. Сигареты есть. И даже портвейн остался.

— Хорошо, я приеду, — Куолка кивнула телефонной трубке и положила ее рядом с аппаратом в лужу, натекшую из аквариума.

В лабораторном холодильнике остался чей-то черничный йогурт, котлеты и булочка с корицей. Куолка сделала бутерброды из булочки и котлет, завернула их в пакетик, подхватила сумку и нагло слиняла с работы.

За стенами института жарил воробьев на раскаленном асфальте беззастенчивый полдень. Вахтер даже не проснулся, когда Куолка пробегала мимо. Как и мороженщик, спавший, окунув усатое лицо в холодильную витрину. Как и двое толстеньких близнецов, пристроившихся на коленях у матери. Мать была мертва уже день или два, но они рычали каждый раз, когда милиция приходила ее забрать.

В тени были видны следы Алмы, ведущие к реке. Глупая кошка не знала, что жабы этого вида живут в пустынях. Неудивительно, что она не смогла защитить диссертацию. Может, и жабу эту лизала тайком. Может, и клетку она не закрыла.

Куолка поколебалась, но решила, что с кошкой и жабой разберется как-нибудь потом. Сейчас ей надо было успеть до отхода электрички заскочить в Иглу, кое-что забрать.

Чтобы Иглу было видно издалека, вокруг нее построили огромный яблоневый сад, радиусом километр. Теперь даже зеркальные высотки по периметру кольцевой дороги не крали у нее величия и стремительности. Но идти этот километр приходилось пешком, не находя прямых дорог между толстыми кривыми стволами яблонь и длинными кирпичными зданиями. Они неожиданно выныривали из зелени, причем почему-то сразу серединой, и их приходилось долго обходить, чтобы упереться в очередную середину.

На входе в Иглу сторож Игнат собирал яблоки в синий мусорный мешок. Куолка знала, что наполнять его можно только наполовину, потом порвется, поэтому просто подождала, пока яблоки раскатятся, и спокойно прошла через пост. Ей нужно было на двадцать третий, но ехать туда пришлось бы на трех лифтах, один из которых вез только до шестнадцатого, другой — только по четным этажам, а третий — только от двадцатого, поэтому она решила сократить путь и свернула в секретарскую.

Там было открыто окно, поэтому жаркий полдень лился на подоконники, на столы, на стопки бумаг на них, переливался на пол и затекал даже в приоткрытую дверь в пещеру к Директору. Под столами стояли туфельки — зеленые, черные, розовые, а на стульях висели сумочки в тон. Но ни одной секретарши на месте не было. Куолка надеялась, что они ушли до того, как начался полдень, например, на обед.

В кабинете было ужасно сонно и тянуло прилечь на черный диванчик из кожзама прямо у входа. Но ей нужна была пневмопочта. Пришлось пройти на цыпочках, чтобы не задеть свежие солнечные лучи на полу и добраться до толстой трубы в углу секретарской. В огромных капсулах спали две молоденькие секретарки, а в третью была упакована мутоновая шуба.

Куолка вытащила шубу, залезла вместо нее и с трудом дотянулась до стартовой кнопки.

За время, что Куолка тут не была, Сердце Иглы окончательно превратилось в бюрократический ад. Все три капсулы прибыли в огороженный бассейн с черно-желтой надписью «КАРАНТИН» по бортику. Несколько студентов в ОЗК вытряхнули из них секретарок и Куолку и посадили их на узкие деревянные скамейки по краям. Все остальное, что посылали пневмопочтой — картонные папки с чернильной надписью ДЕЛО, бархатные обложки для дипломов, стопки суеты, упаковки денег, механические протезы, так и валялось на коричневых матах на дне бассейна.

Куолка дождалась, пока студенты отвернутся, и соскользнула в щель между досками, сразу притаившись в гулкой брезентовой темноте под трибунами. Отсюда шел ход в главные часы, а из них можно было попасть на жилой этаж.

Где она наконец-то попалась в широкие лапищи Юрки:

— Мать, где ж тебя носило!

И сразу все стало хорошо: пушистый плед на узкой кровати, желтый свет лампы, рубиновое вино в прозрачных стаканах, ярко-оранжевые мандарины, острый запах грибов и соленых огурцов, звяканье рюмок с коньяком, блестящие пирожки с капустой, свечи на окне, зимний вечер за растрескавшимися рамами, гул в голове, смех и шепот, недовольный звон гитары, которую ударили о спинку стула, хлопанье по коленям, с двух сторон сжимают так, что стакана не поднять, но дзынь — чокнутся, не тянись, кто сыграет? — давай я, шшш, выключи ты это радио, Сашка будет петь, а Сашка умеет петь? Сашка умеет играть, налить себе еще, пока ушли за сигаретами, дым заволакивает потолок, да и есть ли он там, до него пять метров, дальше, чем до выхода, Мишка, нарежь нам сыру, дама отказывается спирт без закуси, пойдем подышим, кто там храпит уже, и смеешься, не зная чему, потому что все уже хорошо, и за плечи обнимает Борька, а сам Ингу держит за руку, но это ничего, ее Боб держит тоже, целует, губы на вкус как портвейн, где там зажали, сволочи, налейте и мне.

— На, дарю! — Юрка вручает перевязанную ленточкой бутылку крымского шампанского.

— Нет, — смеется Куолка. — Не возьму! Невесте своей подаришь.

— А может и невесте, — отвечает Юрка, и белая моль садится ему на висок. — Может, и ей.

Но Куолка уже не видит, у нее тоже губы пахнут портвейном и теперь они с Бобом целуются самозабвенно, не отрываясь. Их укатывают к стенке, а места занимают новые гости, которые тоже пьют коньяк, заедая мандаринами, смеются над анекдотами, курят, звенят гитарой, хрипят песнями, пока рука Боба у Куолки между ног, холодная, никак не согревается. Куолка все ищет теплое, но он везде рыхлый, прохладный, пока вдруг не наваливается на нее, тогда она чувствует, куда все тепло ушло. Стол подрагивает в такт, звенят стаканы друг об друга, но кто-то бьет по струнам в том же ритме, и незаметно.

— Дарю тебе, — успевает сказать Боб прежде чем Куолка зажмуривается и задерживает дыхание. И падает сверху, уже недвижимый.

Она выбирается из-под него и видит, как у Гоши в руке бутылка выталкивает из себя рубиновое, как падает чья-то рука с ладов, как стая белой моли облепляет лицо Юрки, а дым под потолком уже не дым, а туман, и пахнет он болотом.

По полу на четвереньках ниже уровня тумана, она пробирается наружу, таща за собой сумку, протискивается в приоткрытую дверь, в последний момент замечая слабый свет из рюкзака на полу. Лезет туда и достает подъеденную, в черной плесени, но несомненно — ее — любовь. Засовывает за пазуху и поднимается на ноги уже за дверью. Захлопывает ее и бежит, бежит, бежит по неосвещенным коридорам к лестнице, летит по ней вниз и вниз и вниз, дня два, а может три, пока не натыкается на железную дверь, покрашенную в зеленый. Встает перед ней, выдыхает и отодвигает, заходя в вагон.

Там почти нет свободных мест, но одно находится, рядом с бабулечкой с котом на руках, прямо у окна. Куолка плюхается туда, прислоняет гудящую голову к окну и засыпает сразу же, как электричка трогается с места.

Проснулась она от истошного вопля:

— А я хочу, а я хочу опять!!! По крышам бегать, голубей гонять!!!

Маленькая, но очень громкая девочка с корзинкой для денег и мальчик с гармошкой, не попадающий ни в одну ноту, шли вдоль прохода и собирали дань. Если какая-то скамейка не бросала в корзинку хотя бы несколько монет, парочка останавливалась и девочка орала особенно громко:

— Детства милого мне не догнать! Остается с грустью вспоминать!!!

В электричке было уже намного меньше народу, рядом с Куолкой сидела одна старушка, скорее всего, глухая как пень. Она только нежно улыбалась чему-то внутри себя и на песню не реагировала. Поэтому девочка исполняла песню персонально для Куолки:

— Дразнить Наташку, дергать за косу! На самокате мчаться по двору!!!

Тут песня закончилась, но девочка не растерялась и начала заново:

— Детство, детство, ты куда бежишь?! Детство, детство, ты куда спешишь?!

Куолка сдалась и полезла в кошелек. У нее был только неразменный доллар, два юаня и двадцать пять рублей одной купюрой. Девочка скептически посмотрела на Куолку и забрала юани. Потом порылась в корзинке, достала яблоко и протянула ей:

— Хочешь?

Куолка помотала головой. Девочка сама откусила сразу половину яблока и отдала остальное мальчику.

— Меня Алла Пугачева зовут! — сообщила она Куолке. — Я буду знаменитая певица!

— Алла Пугачева уже есть, — обломала ее Куолка из вредности.

— Тогда я буду знаменитая певица Алла Баянова, — не растерялась девочка и пошла дальше:

— А я милого узнаю по походкееее!!!

Мальчик играл прежнюю мелодию.

Куолка отвернулась к окну, жалея, что не взяла наушники. Ее кто-то похлопал по коленке. Бабушка напротив уже не пребывала в нирване, а внимательно смотрела глазами-бусинками, как у крысы:

— Хорошо девка поет, согласись?

Куолка вежливо что-то промычала и снова стала смотреть на черно-белые березовые леса за окном электричке.

— Я эту Аллу Баянову в детстве очень любила! Бывает, мать уйдет на работу, а я патефон завожу и тоже пою:

— I'm addicted to you! Don’t you know that you're toxic?!

Куолка покивала и снова уставилась в окно. Если их не замечать, они отстанут.

— А твою станцию мы еще десять минут назад проехали, — мстительно сообщила старушка. — Ты как раз проснулась, как отъезжали.

Электричка тормозила у перрона и на нем действительно было название станции «Разлог», следующей за нужной Куолке.

Он вскочила и вымелась из вагона, попутно услышав, что гармошка играет в соседнем вагоне что-то из Моцарта.

Когда электричка отъехала, стало видно, что на станции всего один путь и нет даже кассы. Только название, часы и скамейка. И ни одной дороги не отходит, даже ступенек нет — перрон стоит посреди леса и борщевик стягивает оцепление. Куолка достала телефон из кармана — сигнала тоже нет. По рельсам обратно идти, что ли?

В ответ на это из немыслимо синей дали встречающихся параллельных прямых рельсов вылетел и в две секунды промчался мимо серебристо-алый поезд, взвихрив волосы Куолки. Она зачесала их назад и решила, что не хочет вернуться в родной город в виде двух-трех кусочков вразброс. Как говорила ей бабушка: «Тебе суждено утонуть, и будет невежливо явиться к небесному престолу иным способом. Люди же ждут!»

Куолка спрыгнула с платформы прямо в высокую траву и направилась к лесу, густому настолько, что даже борщевику рядом с ним не хватало солнца для роста. Правда и ей было нелегко — то болото под ногами, то сплетение корней невозможное, нереальное, пятимерное, так что и не встать, то кусты с дюймовыми шипами и россыпью алых ягод, словно привет от того, кто уже пробирался через них, оставляя свою кровь в жертву.

Земляника сменялась черникой, черника брусникой, брусника клюквой, пока во мху не засверкали звезды путериники, ягоды чудесной и странной, растущей только в Западной Африке, дома у Александра Владимировича из Чертаново в 2018 году, да вот в таких вот разлогах, куда люди не заходят, а кто заходит — тот не совсем человек.

Куолка сразу поняла, что выход отсюда — только через чудо, поэтому набрала целую горсть ягод, одну съела, а остальные высыпала между зачерствевшими булочками с корицей на бутерброд. Стало сладко и томно, и повеяло как будто морем.

И дорога сразу нашлась. Странная — под ногами тропа, у коленей кусты хлещут, а у лица как будто кто-то каждую мелкую веточку отводит. Похоже на звериную тропу, но для летающих зверей размером с футбольный мяч.

Куолке не хотелось узнавать, что за звери так на водопой летают, и она поспешила вперед, к прогалине, которую уже было видно впереди.

И не ошиблась.

В июне тут бы цвел папоротник, в июле — собрались бы мухоморы кругом, а в августе из-под земли выбрался замшелый алтарь, усталый, одним краем все еще в земле, словно поленился как положено построиться. Все равно, мол, в этих краях никто не ходит.

А Куолка ходит. И значки эти знает — солнце, капля, звезда. А вот откуда знает — не помнит. Она вообще ничего сейчас не помнит, как будто туман забвения выполз из болот и заставил ее дышать глубоко и ровно, и думать, будто она тут живет давным-давно. Вон и шалаш под деревом, а внутри — вход в землянку, на зиму. А если пройти сто шагов к югу, будет откос, в нем песчаная пещера, там ее запасы. Сейчас самое время запасаться, пока щедр лес.

Поэтому Куолка выложила на алтарь бутерброды с котлетами и поспешила туда, где видела плодогустую лещину по пути.

Но на краю поляны вдруг услышала утробный звук, обернулась — а каменный алтарь ее подношение уже заглотил, только пакетик полиэтиленовый сверху остался лежать.

И доволен.

Потому что отпустил Куолку, не стал себе на зиму забирать, вернул ей память.

И даже подарочек оставил — странный немножко, но свой. Коробочка пластиковая с улыбающейся осьминожкой и иероглифами. А внутри — Куолка открыла — россыпь крупного песка, три продолговатых камня, один круглый и песчаник причудливой формы, словно тоже осьминожек.

Куолка бенто обратно закрыла, в сумку убрала и молчком, молчком — по тропинке что есть ног побежала.

А выдохнула только когда из леса на пряный жаркий луг выбежала. Вроде и жара на лугу, а дышится легко, свободно. Отпустил ее лес. Может, и пожалеет потом, а сейчас отпустил.

И вдали даже шоссе виднеется, значит, люди рядом.

На шоссе густо пахло горячей травой, пылью и мазутом. Асфальт был серый, блеклый, в трещинах, будто ему уже десятки лет, но держался, не пуская даже отчаянные одуванчики. У самого края дороги стоял ржаво-черный знак автобусной остановки с большой буквой А.

Куолка выбралась на полотно дороги, сняла туфли и постояла немного, закрыв глаза, ощущая тепло дороги ступнями, наслаждаясь солнцем, ветром и тем, что больше никуда не надо карабкаться не нужно. В какую сторону идти, было неясно, но твердый асфальт под ногами поддавал оптимизма.

Разумеется, она и подумать не могла, что остановка автобуса действующая, поэтому невероятно удивилась, услышав знакомое тарахтение пазика. И удивилась еще раз, открыв глаза и увидев вместо него — маленький самолет. Он ковылял на двух опорах шасси, скрипел и покряхтывал. Серый округлый дюралюминевый маленький самолетик с круглыми фарами-глазами.

Он остановился прямо рядом с Куолкой и подмигнул правой фарой. Овальная дверца в боку открылась с легким пневматическим шипением и оттуда выпала алюминиевая лесенка. И все. Никто не вышел. Самолетик ждал Куолку.

Она пощупала, на месте ли каменный бенто, подхватила с травы туфли и ловко вскарабкалась в темное чрево самолетика. Лесенка втянулась и дверца с таким же легким вздохом закрылась. Самолетик потарахтел по дороге.

Внутри было темно, но чувствовалось живое — какие-то вздохи, взгляды, еле ощущаемые потоки воздуха. Кабина впереди была закрыта жестяной занавеской, сквозь щели в которой били острые пронзительно белые лучи солнца, отчего темнота была еще темнее. Стоять с туфлями в руке было глупо, к тому же опасно, когда самолет начнет набирать высоту, и Куолка попыталась ощупать стену рядом с собой. По ней проходили кабели и трубки, встречались гладкие и ребристые полусферы и проскользнуло между пальцами несколько тумблеров. Один был такой разболтанный, что случайно переключился. Куолка отдернула руку, но было уже поздно — в чреве самолета зажегся тусклый оранжевый свет.

Их было даже больше, чем чувствовалось в темноте. Две узкие деревянные скамейки шли по обеим сторонам самолета, и они все сидели там. Смотрели на Куолку. Кто-то выжженными глазами, кто-то улыбался только верхней челюстью, потому что нижней не было, кто-то был сухой и черный, как обгоревшая спичка, и Куолка не знала, улыбается ли он. В серо-зеленых комбинезонах. У каждого за плечами большой оранжевый ранец с парашютом.

Самолет продолжал ехать по асфальту. Куолка хотела спросить, когда он взлетит, но подумала, что это не очень вежливо. Ведь когда он взлетит, им всем придется прыгать. А значит, она спросит, когда они умрут.

Поэтому Куолка улыбнулась и решила пойти в кабину. Они отодвинулись к стенам, но она все равно задевала их колени. И видела, как тянутся руки к каменному бенто в сумке, поэтому торопилась. По пути не было ни одного свободного места, и ей стало легче. Значит самолет приехал не для нее.

В конце прохода еле слышно дребезжал алюминиевый лист с дырочками, сквозь которые метало кинжалы солнце. Куолка обернулась к ним, думая, что надо поблагодарить. Они снова смотрели на нее.

— Спрашивай, — вдруг сказал один. У него обгорело лицо, как будто на солнце, но запах шел не солнечный, тяжелый был запах. — Это единственный момент, когда ты можешь спросить и никто не будет говорить иносказаниями и метафорами. Просто бочажок чистой воды среди болота. Для тебя.

Куолка обвела остальных взглядом, они тоже закивали.

— Как зовут моего любимого? — почему-то спросила она.

— Его зовут Сузи. Хотя к этому моменту все думают иначе.

Куолка удовлетворенно кивнула. Значит, не соврали.

Парень с забинтованными руками потянулся к ее сумке — она качалась из стороны в сторону, и он давно не отрывал от нее глаз. Но кто-то, невидимый в темноте, дал ему по рукам и тот взвыл.

— Я в будущем или в прошлом? — спросила Куолка.

— Это зависит от того, сядешь ли ты в автобус.

Это тоже было понятно. Куолка решила, что задаст всего три вопроса и сейчас мучительно думала над третьим. Что ей-то нужно спросить? Она знала, что у каждого, кто смотрит сейчас на нее, есть свои вопросы, но как найти тот самый, что интересовал бы всех? Можно спросить номера лотерейного билета. Или когда он улетит. И получится ли выиграть конкурс. Еще можно спросить про другой рассказ, который пока у нее в глубине живота — нужно его доставать или пусть зреет?

Но Куолка спросила глупое:

— Почему жаба и кошка?

— Потому что ты ведьма. 5-13-17-23-25-33. В начале февраля. Нет. Достанешь весной, если дотерпишь.

— Но билет не выиграл! — возмутилась Куолка. А потом поняла, что и не спрашивала, какие числа выиграют, думала только о том, какие будут.

А потом думать стало некогда, потому что алюминиевый щит упал, и в самолет влился полдень. Здесь, в полях, он был пронзительно-белый, как сияние атомного взрыва. Куолка даже зажмурилась, а когда открыла глаза, на скамейках никого не было. А за штурвалом сидел небольшой плюшевый лев с улыбкой Гагарина.

— Сейчас будем нырять! — сказал Лев. Он обернулся к Куолке, не глядя на дорогу, хотя там уже начиналось море. — У тебя есть билет? Я дам тебе билет!

Куолка замотала головой:

— Нет, я хочу здесь выйти, я дальше на троллейбусе.

Лев пожал плюшевыми плечами и открыл ей овальную дверцу. Куолка выпрыгнула на полном ходу и даже оцарапала коленку. Но под воду ей было не надо, она точно знала.

Трава на краю между небом и морем была высокой, выше пояса. Пылили желтые метелки неизвестных Куолке цветов. Руки по локоть были в желтой пыльце, она поднималась на травяным морем легкой дымкой, проникала в легкие, дурманила. Или просто казалось, что дурманит, очень уж невозможно-медовой она была на вид. Такими могут быть только наркотики.

Куолка шла сквозь траву, раздвигая ее руками, следовала за двумя полосками проводов. Туда, где ходят троллейбусы. Уже давно должно было стемнеть, но вечер наступит, только когда она будет внутри, не раньше. Хотелось спать и есть. На телефоне сеть ловила только одна симка, но она была китайской, а китайские спутники в восьмидесятых еще не запустили.

Где-то вдалеке, там, где кончалась трава и начинался песок, начали петь. Ритм был неспокойный, слов не разобрать, язык совсем незнакомый, будто и не с этой планеты. Конечно, Куолка пошла к поющим. Перед этим правда оглянулась, запомнив, в какую сторону возвращаться к проводам.

В расчесанной на прямой пробор траве шли люди: женщины в гидрокостюмах со свечами в руках, мужчины в рубашках цвета топленого молока и с маленькими африканскими барабанчиками на перевязи, черные лошади с алыми уздечками, высокие седые старики в джинсах с подтяжками. Они пели.

А за ними беловолосые гиганты в льняных штанах несли на руках облупленную железную лодку, когда-то светло-голубую, с номером 78 и именем «Мечта». За ней двенадцатилетние девочки роняли в пыль густо-багровые розы. И следом такие же гиганты тащили яхту. Большую, больше лодки в несколько раз. Но гиганты справлялись вшестером, только песню уже не подхватывали, лишь мычали что-то. За яхтой повторялись девочки с розами. Только розы были пепельные, а девочки семилетние. И третьим несли огромный корабль. Куолка удивилась, что не заметила его издалека, но он словно выступал из тумана, показываясь ей постепенно: сначала неестественно торчащие острые груди русалки на носу, потом темное просоленное дерево обшивки, потом обвисшие усталые паруса, поднятые в последний раз, блестящие медные кольца, колокола, ручки дверей и сундуков, слишком яркие и новые, похожие на идеально-белые вставные зубы девяностолетнего покойника, и наконец мощная корма, изрезанная одинаково глубоко узорами в виде лозы и хмеля и неровными ранами от ядер и картечи.

За этим кораблем шли крепкие загорелые мужчины в холщовых рубахах, держа в руках желтые цветы, нарванные здесь же на обочине. Сквозь мужчин просвечивало небо, а цветы были настоящие.

А в конце, в самом конце, когда Куолка стояла позади процессии и смотрела на медные буквы названия корабля на его корме, ее обогнал мальчик лет пяти с корабликом из спичечного коробка. Он обернулся на Куолку и сказал:

— У него в глазах живут черви. У него в животе спят лисы. У него в чреслах пена морская. И похороны кораблей он возглавил.

Куолка от неожиданности рассмеялась, но мальчик продолжал смотреть на нее, и кораблик из коробка в его руках рос, превращаясь в настоящий катамаран с парусами из простыней, а Куолка все смеялась и смеялась, и смех щекотал ей горло так, что она начала кашлять. И смеяться одновременно, и чувствовать, как заливается в рот горькая морская вода, как облепляют ее тело мокрые простыни, забиваясь в рот, как тяжело расступается вода под ее телом, идущим ко дну.

Куолка проснулась, когда в окна троллейбуса плеснуло синим светом. Уже закончился привал, прошел обед, а она все проспала. Синие фонари стояли на границе между Нордом и Тукумаа, значит скоро приедем.

Старуха без имени заметила, что Куолка пошевелилась и пришлепала к ней с бумажным пакетиком в руке. Потрясла перед носом — запах был знакомый, привычный и обалденно влекущий, но не отдала, пока Куолка не нащупала в сумке старый значок «Фестиваль молодежи и студентов» и не заплатила им за обед.

В пакете оказался филе-о-фиш и картошка по-деревенски, ее любимые. Кола уже нагрелась, но и так было хорошо — ехать в темноте, освещаемой только нереально-синим светом пограничных фонарей, упираться ногами в переднее сиденье, скользить мыслями по мечтам, срезая сливочный слой, самый сладкий и при этом приближаться к своей цели.

Куолка на всякий случай пересчитала препятствия — от сбежавшей жабы до значка, от кузнецовской до Иоанна, и сочла их достаточными для преодоления. Где-то там, наверху или внизу, а может, и на востоке, должны были их счесть тоже и выдать ей, наконец, волшебный меч, чудесный эликсир и железные сапоги, чтобы не слишком быстро бежала от радости.

Троллейбус тряхнуло. Старуха без имени сощурилась и засеменила к водителю. Троллейбус тряхнуло еще раз, срывая башмаки с проводов, дернуло еще пару раз и развернуло так, что передний край повис над бездной.

— Выходим только в задние двери! — заголосила старуха без имени. — Только в задние!

Куолка собрала сумку, скомкала пакет из-под бургера и поволоклась на выход. Здесь всегда была конечная, даже когда Москва еще не разрослась, но все неизменно удивлялись, что уже приехали.

На улице было промозгло. Что-то капало то ли сверху, то ли снизу, то ли вообще задувало сбоку. Последние пассажиры разбредались в разные стороны. Какой-то мальчик с растрепанными волосами спрыгнул в пропасть, но никого это не взволновало. Куолка тоже сделала вид, что все в порядке вещей.

— Вы тоже на автобус? — мужчина в светлом плаще и шляпе подхватил ее за локоть. — Давайте провожу, тут неспокойно.

Он поволок Куолку к освещенному павильону, где торговали презервативами и жвачкой, и ошивались куда более странные личности, чем те, кто остался на конечной.

— Курить будете? Меня Леонид зовут. Вам ментоловые или обычные? — мужчина уже протягивал ей зажигалку, и Куолка почти коснулась ее пальцами, но успела отдернуть руку.

— Нет, я бросила.

Тот щелкнул колесиком и где-то под шляпой заалел огонек. Лицо так и не осветилось.

— Я с дачи еду, — сообщил Леонид. — Картошку копал.

Куолка с сомнением посмотрела на его светлый плащ.

— Если надо, так я и скафандр надену, — уточнил Леонид. — То есть одену. Вот, кстати, и автобус идет. Пойдем.

Он снова схватил Куолку за локоть, да так крепко и ловко, что вывернуться было невозможно.

К остановке действительно подруливал красно-белый автобус с тупыми подслеповатыми глазами. Двери он раскрыл заранее.

— Деньги есть? — не оборачиваясь, и не отпуская локоть, спросил Леонид. — Если нет, я заплачу, но лучше поищи.

Куолка полезла в сумку. Кошелек валялся где-то внизу, но все перекрывал каменный бенто. Пришлось вытащить его, но тогда искать было нечем, Леонид по-прежнему удерживал ее локоть.

— Подержите, пожалуйста, — попросила она, протягивая бенто. Автобус уже почти подъехал, искать надо было быстро.

Позади что-то зашелестело и хлопнуло. Рядом с ней появился человек в пластинчатых доспехах, покрытых черным лаком. Наплечники их громоздились так неистово, что казались двумя дополнительными головами, шлем с рогами тоже старался не уступать. Шелковые шнурки, связывающие пластины, были красными, и в неровном свете казалось, что из-под них брызжет кровь. Человек был невысокого роста, даже ниже Куолки. Он протянул руку в черной перчатке, положил ее Куолке на плечо и повел в сторону от остановившегося перед ними автобуса. Куолка шла не оглядываясь — к павильону, к скамейке и нелепому, крашеному самолетной серебрянкой памятнику за ней, к забору главной городской больницы, к пустырю и роще рядом с ним и только у реки остановилась. Самурай тоже остановился, вдруг снял шлем и оказался чернявым мальчишкой, совсем мелким, наверное даже дошколенком.

— Сашка, ты где?! — крикнули ему из развалин бетонной беседки.

— Иду уже! — отозвался самурай. Он улыбнулся Куолке и побрел, волоча за собой самурайский шлем. Рога чертили в земле две борозды.

В кустах робко квакнула жаба. Мир попытался свернуться кольцом, но маленький каменный осьминог, выпавший из бенто, застрял в сочленениях его суставов и все осталось как есть.