Театральная повесть

Глава 1

— Вы слышали, в новую постановку берут Большегурову?

— Кто бы сомневался?

— Так там роль-то вроде для двадцатилетней, а Катерине-то уже далеко за сороковник…

— Мне не за сороковник, а за тридцатник, — перебил обсуждающих последние сплетни мужчин утрированно сексуальный голос самой Екатерины Георгиевны Большегуровой.

Оценив эффект неожиданного и эффектного появления, она одарила мужчин улыбкой сытой хищницы, изобразила самую сексуальную походку из всех, имевшихся в её арсенале и проследовала мимо.

— А сколько за тридцать — то? — бросил ей вслед первым пришедший в себя актёр Борькин.

Екатерина, не останавливаясь и не оборачиваясь, подняла руки над головой и два раза раскрыла обе ладони, имея в виду число двадцать.

— Ей полтинник?! – спросил самый молодой Игорь Орехов.

— Не удивлюсь, если больше, — хмыкнув, ответил Борькин.

— Сорок один, — уверенно заявил Белов, — Она с моей тёткой училась. А накидывает себе, дабы все подивились: «Надо же, как молодо выглядит!». «Актёрка, что с неё взять», — последняя фраза была произнесена голосом местной знаменитости уборщицы тёти Клавы, которую боялся даже директор театра и не решался зайти в свой кабинет, если в приёмной слышал окрик: «Куды? Не просохло щё!».

— Хороша чертовка, — отметил Семён Борькин, не сводя глаз с в меру раскачивающихся бёдер удаляющейся примы.

— Ты про Большегрудову? – поинтересовался подошедший Гордеев и тоже сопроводил уходившую взглядом.

— И про Большегрудову, и про Болшепо…, — начал Борькин, но лёгкий подзатыльник и фраза Белова:

— Гусары молчать! – не позволила закончить глупую шутку.

«Всем приглашённым для распределения ролей в спектакле “Транспортный коллапс” пройти на сцену», — прозвучал из динамика голос Ульяны Фёдоровны — секретарши главного режиссёра.

Искажённый дребезжанием старых динамиков голос прозвучал неожиданно громко и не оставлял сомнений: все секретарши всех начальников одинаковы, если их подбирают жёны этих самых начальников. Одинаково неприятны.

Кампания, которая только обсуждала выдающиеся, в прямом смысле этого слова, достоинства местной примы, быстро потянулась на сцену, где стояли расставленные стулья. В зрительном зале ожидаемо было темно и пусто. Главный режиссёр редко приходил вовремя на любые мероприятия, где не было никого старше его по должности. Настольная лампа освещала часть стола, на зелёном сукне которого лежали важные бумаги, содержащие заветную информацию: текст новой пьесы и список распределения ролей.

— Кто-то хоть знает про эту пьесу? – после продолжительного ожидания робко спросил самый молодой Игорь Орехов.

Ответом была тишина, которая могла означать: «Знаю, но не скажу, сам узнал по секрету». Или: «Ага, сейчас начни обсуждать, мигом кто-то донесёт до главного». Но, скорее всего, никто ничего не знал, и это было причиной глубокомысленного и содержательного молчания.

— А почему Большегурова не пришла? – не унимался Орехов, который, похоже, переживал больше всех остальных и пытался спрятать тревогу за разговорами.

— Ей все назначения сообщает директор, так сказать, в личном общении, — очень тихо, почти шёпотом, ответил Борькин, стараясь быть услышанным только Ореховым. Старался он напрасно, поскольку на его фразу обернулись все присутствующие, и Семёну ничего не осталось, как выразить общее нетерпенье глубоким вздохом.

— Во-во, — согласился с ним Миша Гордеев. — Действительно, сколько можно ждать? У меня вечером озвучка.

Миша снялся в своём первом фильме и не избегал случая напоминать об этом. Недовольство он выразил очень нейтрально, поскольку всё может быть передано режиссёру. Хотя мы-то понимаем: осторожность эта абсолютно излишняя, поскольку братья по цеху любой фразе смогут придать любой смысл. Одно слово — таланты!

Это знали и все присутствующие, поэтому на сцену опустилась тишина – неловкая и вязкая, которую, наконец, прервал противный, но долгожданный голос Ульяны:

— Иван Иванович предупреждал, что может задержаться, и если его не будет в одиннадцать, то можно открыть конверт, который лежит у него на столе.

— Да, но уже половина двенадцатого, — попробовал возмутиться Костя Белов, — Неужели…

— Хм-хм! – пресёк мелкий бунт голос из динамика, явственно означавший: «Вас тут много, а я одна. Скажите и за это спасибо. И вообще…»

Но большинству находящихся на сцене эти нюансы были неинтересны, поскольку всё внимание уже сосредоточилось на режиссёрском столике, где лежали заветные бумаги, хранившие в себе ответы на мучившие ещё с момента приглашения вопросы. Белов, как более опытный, быстро почувствовал атмосферу и деликатно высказал предложение в довольно нейтральной форме:

— А не вскрыть ли нам конверт?

Остальные коллеги по актёрскому цеху с оптимизмом восприняли предложение, но их осторожные возгласы можно было понять и как «Да, уж и так столько времени ждём», и как «Ой, не стоит на неприятности нарываться».

Белов, понимая, что всё равно уже сегодня наговорил много лишнего, уверенно спустился в зал и, взяв со стола конверт, вскрыл его.

— Дорогие друзья, — начал Белов, — если вы читаете это письмо, значит, меня нет с вами… — споткнулся он о первую же фразу.

На сцене тоже повисла тишина, в которой можно было догадаться, присутствуют и «Как же так? Ещё такой молодой…», «Неужели!», «Наконец-то» и ещё много разных не озвученных реакций на услышанную новость.

Первым оправившись от шока, Белов продолжил чтение уже с нотками трагизма в голосе:

— Значит, я задержался на заседании Государственной думы. Поэтому тот, кто распечатал конверт… — читающий замолчал, стараясь осмыслить прочитанное, но ещё не озвученное, — …назначается Координатором, и в его обязанности входит распр… распределение… распределение ролей, — наконец закончил фразу новоявленный руководитель столь ответственного и щекотливого процесса.

И опешивший от такого поворота.

Статный Борькин, щуплый Орехов и даже тучный Гордеев резво спрыгнули со сцены и направились к своему товарищу, которого режиссёр уполномочил распределять роли в новой пьесе. Коллеги подошли поздравить Костю и хоть краем глаза глянуть на странный текст, назначавший их коллегу, Координатором. И убедиться в правильной интерпретации инструкций.

Костя Белов, теперь какой-никакой руководитель, немного добавив властных ноток в голос, обратился к братьям по цеху:

— Давайте, начнём, наконец, наше собрание.

Сказав это, он сел в режиссёрское кресло и продолжил чтение, глядя в текст, из конверта:

— Пэ Эс. Садиться в моё кресло необязательно.

Костя быстро подскочил, потом, поняв, как не солидно это выглядит, сел опять.

В этот момент опять ожил динамик и голосом Ульяны Фёдоровны напомнил:

— Иван Иванович просил…

Белов немедленно вскочил, заставив тем самым замолчать противный голос.

— Друзья, — обратился Координатор к остальным артистам, — У нас ещё много работы. Может, приступим? — И, после того как, вернувшись на сцену, актёры расселись, продолжил: — Первая роль — это роль Бывшего одессита.

Глава 2

— Неслышно! — раздались голоса со сцены.

Костя Белов присел на зрительское место рядом со столиком и, стараясь не смотреть на кресло режиссёра, пододвинул к себе микрофон и начал говорить:

— Микрофон включи… — крикнул Орехов, но, но поймав взгляды коллег, добавил: — ...те.

Коллеги оценили смену настроения, и молодой актёр, стараясь скрыть неловкость, продолжил:

— Могу показать, как.

— Без сопливых разберёмся, — тихо пробурчал Координатор, но микрофон уже был включён, и коллеги удовлетворённо заулыбались, осознавая неловкость конкурента.

А Костя, теперь Координатор, постучав пальцем по микрофону и дунув в него, начал читать заветный текст.

— «Как известно из поговорки, которую затем перефразировали чекисты и коммунисты, «одесситов бывших не бывает». Если ты уже был опалён этим городом, имя которого — как лёгкий шелест соприкосновения волны с песчаным берегом ранним летним утром, как удары шторма о холодный пирс в зимнюю непогоду, как неповторимое сочетание пряных запахов степи с солёной влагой моря, — то это навсегда. Если тебе довелось осознать себя частью этой нации, обитающей повсеместно, но грезящей только этим городом, то это не может стать прошлым. Где бы ты ни услышал мягкий, с лёгким нажимом на шипящие говор с интонациями, когда ударение ставится практически на каждом слоге, с непоколебимой уверенностью в своей правоте и неуёмным желанием общаться всегда и со всеми, вне зависимости от мнения и планов того, с кем собираешься общаться, ты сразу же чувствуешь себя дома».

— Слушай, а это не Жванецкий? – шёпотом, даже не шевеля губами, спросил Борькин Гордеева.

— Мих Мих последние лет двадцать никому, кроме себя любимого, не писал, а чтобы ещё и пьесы…, — ответил Гордеев таким же образом и уточнил: — А что, хорошо?

— Нет, просто про Одессу, — закончил диалог Борькин и, непринуждённо, всем видом показывая, что написанное полностью подходит ему, спрыгнул со сцены и пошёл к Координатору.

— Тебе, что? – оторвался от текста Координатор.

— Текст своей роли, — как само собой разумевшееся, ответил актёр.

— А, да, конечно… — поддался уверенности и настойчивости коллеги временный распределитель плюшек в виде ролей и протянул текст претенденту.

Но, как только рука актёра Борькина коснулась заветных страниц, коллега одумался и резко спросил:

— А почему это твоя роль?

— А чья же? – уверенно и громко, так чтобы слышала и галёрка, спросил претендент.

— Ну, не знаю. Нужно обсудить, — с реальным, а не театральным сомнением в голосе, ответил сбитый с толку Координатор.

— А здесь есть тема для обсуждения? – не сбавляя накала, продекламировал Борькин.

Тем временем коллеги — Миша Гордеев и Игорь Орехов — уже стояли рядом и внимательно наблюдали, как у них из-под носа уходит неплохая, судя по объёму текста, роль.

— Может, стоит обсудить, кто будет играть эту роль? – спросил Гордеев

— А здесь есть ещё кандидаты? – уже без пафоса ответил вопросом на вопрос претендент на роль Бывшего Одессита.

— Учи текст, пока я жив, — посоветовал Гордеев, став рядом с Борькиным. Сделал широкий жест, указывающий на всех присутствующих, и хорошо поставленным голосом сказал: — Разве здесь, кроме меня есть ещё хоть один артист? Вернее, не так. Хоть один гениальный артист? – закончив декларировать, Гордеев уже буднично добавил: — Запиши слова, а то забудешь.

— Но это моя роль! – повторил Борькин, не оценив эффектный посыл коллеги.

— Почему? – настала очередь вступить самому молодому — Игорю Орехову.

— Ну, неужели, непонятно? – интонациями учителя, объясняющего, первоклашкам сколько будет один плюс один, спросил претендент.

— Н-е-е-ет! — одновременно ответили все присутствующие.

Борькин развёл руками и обвёл взглядом коллег, которые его внимательно слушали.

— Даже не знаю, как объяснять очевидные вещи. Но вы хотя бы понимаете, какое здесь нужно обаяние?

Общий немой вопрос заставил претендента продолжить толковать очевидные, с его точки зрения, вещи:

— Нужна внешняя привлекательность!

Заинтересованные взгляды, требующие дополнительных аргументов, по-прежнему были направлены на оратора.

— Ну, то, что одессит должен всем нравиться, вы понимаете? – спросил, как бросил на стол козырь, Борькин.

— А ты, значит, всем нравишься? – вздохнув, поинтересовался Гордеев.

— Это ему мама всё время так говорит, — подсказал ответ Орехов, — Ты думаешь, кто ему цветы дарит после каждого спектакля?

— Вот только не нужно этой мелкой зависти. Она унижает в первую очередь вас. Нужно уметь ценить талант. Чужой талант, поскольку своим не разжились, — продолжил Борькин с прежним пафосом.

Наконец, Координатору, который по статусу должен всё решать, надоела эта перепалка.

— Ты знаешь, я с тобой согласен, — сказал он. — Обаяние, внешняя выразительность, энергия, напор…

— Ну, хоть один объективный человек в этом террариуме! – обрадовался неоценённый талант и потянул руку за текстом роли.

— Пожалуй, мне это подойдёт, — отрезал временно главный и, пресекая возможные дискуссии, продолжил читать, — «Примечание: роль Бывшего одессита не может быть предложена Координатору». Хм-м-м… Хм…

Белов-Координатор ещё раз внимательно прочёл письмо и, расстроившись, вручил Борькину текст роли Бывшего Одессита.

— Ладно, бери.

Сев на своё место, расстроенный Координатор посмотрел на оставшиеся роли и продолжил:

— Следующая — роль Коренного москвича.

Глава 3

На фразе «роль коренного москвича» Координатор удовлетворённо поднял брови и наклонил голову.

— Коренной москвич — это человек, которому от рождения, на зависть всего остального населения страны, а также многих соседних государств дарована московская прописка и квартира в сердце Родины. Но, чтобы испортить радость от столь щедрого дара, недоброжелатели испоганили это самое прекрасное место в мире, назначив его столицей. — Координатор горестно вздохнул соглашаясь. — А скажите, в какой стране население любит столичных обитателей или хотя бы хорошо к ним относится? – Читающий не скрывал своего согласия с описанием несправедливости по отношению к землякам. — И за что их любить? То, чего остальным приходится добиваться, ему, коренному москвичу, дано просто так — только потому, что его мама приехала в столицу, когда его ещё на свете не было. Но такова жизнь, и мы чаще всего гордимся тем, к чему не приложили никаких усилий: полом, возрастом, местом рождения, национальностью? Наш герой не испорчен борьбой за место под московским солнцем. Несмотря на многочисленную высокопоставленную родню, у него даже мысли не возникает использовать родственные связи и знакомства. Правда, всем этим с успехом пользуется его жена, естественно, не коренная москвичка. Одним словом, роль Коренного москвича — это роль хорошего человека из замечательного города, которому нужно ненадолго покинуть столицу, но не удаётся это сделать.

Гордеев и Орехов, вспомнив, как получил роль Борькин, уверенно, не обращая внимания друг на друга и всем видом показывая, что именно каждый из них достоин этой роли, подошли к Координатору за текстом.

Тот, конечно, их видел, но разве сложно актёру его уровня и дарования продемонстрировать, что он не замечает никого вокруг? Поэтому совсем буднично произнёс:

— Я думаю, эту роль лучше сыграет реальный коренной москвич.

Только после этого он вопросительно посмотрел на иных претендентов. Они как не в чём не бывало глубоко и разочарованно вздохнули и проследовали обратно на сцену.

— То-то, — резюмировал Координатор и продолжил чтение: — «Примечание: эту роль не может играть Координатор».

Гордеев и Орехов, в силу вновь открывшихся обстоятельств, так же спокойно, как вернулись на сцену, снова отправились за «своей» ролью.

А Борькин, в это время наблюдавший за развитием событий уже в статусе участника будущей постановки, встал и, подойдя к краю сцены, громко произнёс:

— Я думаю, эта роль…

— А тебя вообще никто не спрашивает! – одновременно ответили все присутствующие.

— Молчу, молчу, — успокоил коллег Бывший Одессит и уточнил: — Я просто хотел сказать, что предпочёл бы иметь своим партнёром…

— Заткнись! – ожидаемо полетело ему в ответ.

— Давайте так: кто дольше живёт в Москве, тот и получит эту роль. Паспорта у всех же с собой? – предложил свой вариант выбора кандидата, действительно коренной москвич Белов, он же Координатор.

— Может, лучше жребий? – грустно спросил Орехов и пояснил: — Я паспорт дома оставил.

— Жребий брошен, — громко продекламировал Гордеев и элегантным жестом бросил на режиссёрский столик свой паспорт. Читайте, завидуйте, моя путёвка в новый спектакль.

Белов открыл паспорт на странице с пропиской и прочитал:

— Город Троицк, первого декабря 2010 года.

Орехов обречённо вытянул из кармана паспорт и с тоской прочитал:

— Тридцатого июня двенадцатого года, мы прописались в квартире в Ховрино.

— То-то, — удовлетворённо сказал кандидат на роль Коренного москвича и потянулся взять текст роли.

— Постой-постой. Так, ты в Троицке прописан, — заявил Координатор и отодвинул заветные страницы.

— Да. Троицк. Новая Москва. Мос-ква! Троицк – это Москва! – прокомментировал Гордеев и опять потянулся за текстом.

— А когда Троицк стал Москвой? – опять отодвинул вожделенные бумаги Координатор.

— Какая разница? – продолжил настаивать на своём кандидат, почти получивший новую роль.

— Первого июля 2012 года Троицк присоединили к Москве, — донёсся со сцены голос актёра Борькина, читающего информацию с экрана смартфона.

— Я так понимаю, именно мне, проживающему в столице на целые сутки дольше ближайшего кандидата, полагается эта роль? – спросил Орехов и картинно протянул руку за положенным призом в виде текста роли.

— Бери, — вложил в его ладонь пачку листов удручённый Координатор и, подождав, когда все вернутся на сцену, где Борькин и Орехов поздравили друг друга и посмотрели свысока на неудачника Гордеева, продолжил чтение.

— Следующая роль…, — начал Белов, но потом, наученный горьким опытом, проверил наличие различных «P.S.» или примечаний в конце текста и, не найдя ничего подобного, радостно продолжил чтение: — это роль бывшего лётчика, поэтому её не может исполнять Координатор.

Гордеев уже стоял возле режиссёрского столика с протянутой рукой, в которую и лёг текст роли Бывшего Лётчика.

Отдав текст, Белов-Координатор сел на своё место и, обхватив голову руками, стал постукивать ей о зелёную скатерть. Гордеев, получивший желаемое, подошёл к коллеге и попытался погладить того, но несчастный отстранился.

— Ну не надо! Не расстраивайся! Тут ещё роль есть, — постарался успокоить обладатель роли Бывшего Лётчика, — Со словами.

Это замечание заставило замереть убивающегося от несправедливости Координатора, который своими руками раздал все роли.

— Вот, смотри, — продолжил успокаивать коллега и выразительно продекламировал: — «Кушать подано!»

Несчастный схватил оставшиеся на столе страницы с намерением порвать, но понял — реплик там явно больше и, протерев глаза, прочитал:

— Координатору даётся роль Начальника аэропорта. Начальник есть начальник. Начальник аэропорта — это начальник вдвойне. А в высокий сезон, когда все хотят улететь, это даже втройне начальник. Но вот во время транспортного коллапса в аэропорту практически нет человека, который не хотел бы набить ему морду. Поэтому приходится начальнику прикидываться то сантехником, то пассажиром, то встречающим, то сумасшедшим.

Когда Координатор, теперь уже Начальник аэропорта, дочитывал текст, в зал начали входить зрители, а к режиссёрскому столику подошёл Иван Иванович и одним взглядом отправил временного распределителя ролей на сцену.

Глава 4

— Студенты первого курса занимают ряды справа от прохода, студенты второго курса — слева. Третьекурсники моего курса рядом со мной, — говорил громким голосом режиссёр Иван Иванович, который, наконец, прибыл, отбыв общественную повинность, — Это называется репетиция. Как я вам и рассказывал, основная работа актёра – это не спектакли, премьеры и овации, а именно репетиции. Именно здесь ты должен доказать режиссёру, партнёрам и, главное, себе, что имеешь право выйти на сцену. Доказать, что не подведёшь, коллег и зрителя. Поэтому смотрите на своё будущее. На двадцать репетиций – один спектакль. На двадцать спектаклей один успех. Я не пугаю, я предупреждаю.

Студенты с трепетом внимали словам Мастера и смотрели на сцену, где настоящие мастера своего дела начинали таинство, которое со временем может стать спектаклем. А там Начальник аэропорта читал текст, держа перед собой страницы:

— Кабинет просторный. Стол большой. За столом — Начальник аэропорта, — читая это, прервался, немного подождав, когда рабочие сцены поставят и закрепят двери с табличкой «Начальник аэропорта».

После чего он вошёл в кабинет.

Уже в кабинете, подойдя к столу, Начальник аэропорта, в которого на глазах превращался актёр Белов, взял лежащую на столе форменную фуражку, надел китель, висевший до этого на кресле, и продолжил читать, указывая пальцем в текст:

— Повторяю: стол большой.

Рабочие сцены быстро поменяли стол на бо́льший. Расставили телефоны и другие атрибуты, необходимые для управления столь сложным механизмом, как аэропорт.

Начальник продолжил чтение:

— В правой части сцены — каморка уборщицы.

Рабочие по команде выкатили ещё одну стену с дверью, за которой расставили стол, стулья, ведра и другие средства наведения чистоты во внутренних помещениях аэровокзала. В среднюю часть сцены, между стенами кабинета начальника и коморки уборщицы начали заходить пассажиры в большом количестве, среди которых, само собой, были и Бывший одессит, и Коренной москвич, и Бывший лётчик.

Рабочие подвинули стены кабинета начальника и каморки поближе друг к другу, и пассажирам стало тесновато.

Зазвонил телефон, и Начальник аэропорта отложил текст. Он устало взял трубку — звонок явно не первый за сегодня. В такое время телефон звонит, не умолкая.

— Нет, его нет. Почему? Вызвали к министру. (Звонит другой телефон.) Нет, его нет. Вызвали к министру. А, это министр? Его к другому министру вызвали. Как к какому? Я же русским языком сказал — К ДРУГОМУ! (Опять звонок.) Его нет. Как говорит? Его секретарша, Варвара Петровна. Голос почему такой? Охрипла, отвечая на подобные дурацкие звонки. (Другой телефон.) Его нет. Забрали, в дурдом.

Такой шквал звонков заставляет Начальника сесть и биться головой о стол, но мешает фуражка. И ожидаемо опять телефон напоминает о себе.

— Начальника нет, — очень тоненьким голоском с акцентом киношного гастарбайтера отвечает Начальник. — Есть здесь, но нет здесь. «Есть» — это он тут, а «нет» — это он не дышит. Не знаю. Может, устал, может, уже не надо. Чито ни нада? Дишать ни нада. Уже.

После того как этот звонок отбивается, наступает долгожданная тишина. И хозяин кабинета начинает оглядываться по сторонам, не понимая происходящего: действительно ли его на время оставили в покое, или сломались все телефоны? А может быть, он просто оглох? Проверив связь, Начальник осторожно идёт к двери кабинета, которая резко распахивается прямо перед ним, и на пороге оказывается посетитель.

— Вы кто? Кто вас впустил? – в недоумении спрашивает хозяин кабинета.

— Я от Ивана Ивановича! – следует чёткий ответ.

Белов, который только что был Начальником аэропорта, быстро возвращается к столу, берёт текст пьесы и внимательно читает.

— От какого ещё Ивана Ивановича? – наконец удивляется Белов, не найдя подобных реплик в тексте пьесы.

— От главного режиссёра вашего театра. Он моему… он мне обещал роль в этом спектакле.

Белов вопросительно смотрит на главного режиссёра, который кивком подтверждает сказанное.

— Вы с ума сошли? Спектакль уже идёт. Все роли распределены, — уже более спокойно обращается к незнакомцу Белов-Координатор.

— Там конверт есть специально для меня. Иван Иванович моему… мне сговорил.

Главный режиссёр пододвигает на край стола конверт и кивком показывает рядом сидящему студенту отнести его на сцену. Тот бегом доставляет.

Сбитый с толку Координатор читает:

— Роль Человека, который знает анекдоты на все случаи жизни. И в скобках. Исполнитель может задержаться.

Незнакомец, теперь Человек, который знает анекдоты на все случаи жизни, берёт конверт и, не поблагодарив, направляется из кабинета.

— А вы не хотели бы поменяться? Ну, допустим, роль Начальника аэропорта, вас не заинтересовала бы? – с надеждой обращается к уходящему Белов.

— Это, которому все хотят морду набить? Увольте.

— А какое у вас образование? Вы какой театральный вуз закончили? – вопрошает артист, входя в роль Начальника аэропорта.

Незнакомец, только получивший роль, останавливается и с удивлением смотрит на человека, задающего глупые вопросы:

— Какое ещё образование? Я от Ивана Ивановича!

Белов подходит к краю сцены и старается встретиться взглядом с главным режиссёром, который намеренно не смотрит на сцену, изображая необходимость срочно оставить какую-то запись в своей записной книжке. Но, затянувшаяся пауза всё же заставляет его поднять глаза на актёра Белова и, разведя руки, поднять глаза вверх, и показать, мол, вариантов отказать не было.

Как только дверь за незнакомцем закрывается, возвращаются к жизни телефоны, которые одновременно начинают просить обратить на них внимание.

И в тесноте зала ожидания становятся заметны брожения и слышны голоса:

— Хоть бы объявление сделали!

— Сказали бы, когда полетим!

— Да, тут даже стоять невозможно!

— Тут невозможно, а на моей ноге возможно?!

— Сколько можно терпеть?!

— Нужно у начальника аэропорта спросить!

— Так, у него на дверях таблички: «Не входить, карантин!», «Технический перерыв» и «Буду через 15 минут» ещё с утра висят!

— Граждане, господа, товарищи! Нас дурят! Пошли к начальнику! – наконец произносит некто, возглавивший протест.

И толпа, которая ещё недавно была народом, вваливается в кабинет. Начальник спешно сползает под стол таким образом, что пиджак и фуражка остаются на кресле, а сам он, проныривая между ног толпы, с криком: «Сколько можно терпеть этот бардак!» выбирается из кабинета. Далее протискивается среди и врывается в каморку уборщицы. На беду, дверь каморки он закрыть не успевает, и в помещение входят ещё трое: Бывший одессит, Коренной москвич и Бывший лётчик.

Бывший одессит, быстро сориентировавшись, бросается закрыть дверь:

— Сюда нельзя, — отталкивает он желающих покинуть тесный зал ожидания, — Только по направлению. Это комната матери и ребёнка! Я кто? Ребёнок, конечно! Не мать же!

Глава 5

Все оказавшиеся в коморке расселись — кто на стулья, кто на перевёрнутые вёдра. Бывший одессит, защищавший помещение от иных, истомлённых теснотой, пассажиров, дотянулся до швабры и запер на неё дверь. И в этот момент раздаётся стук и следом настойчивый голос:

— Я от Ивана Ивановича!

Присутствующие удивлённо переглянулись, и только Начальник аэропорта обречённо заметил:

— Сопротивление бесполезно. Я его знаю.

И открыл дверь, которую опять быстро закрыл и запер Бывший одессит.

— Я Человек, который знает анекдоты на все случаи жизни, — представился вошедший.

— А я встречаю свою тётю из Геленджика, — сообщил Начальник аэропорта.

— А я одессит.

— А я лётчик. Бывший.

— А я москвич. Коренной.

— Я вот всегда думал, раз есть в таком количестве коренные москвичи, значит, где-то должны быть и молочные, — заметил Бывший одессит.

— А я вот думал, что одесситы шутить умеют, — ответил Коренной москвич.

В этот момент главный режиссёр нажал кнопку на селекторе связи и сказал помощнику режиссёра:

— Теперь свет на кабинет.

В каморке свет погас, а в кабинете не появился. Потом полыхнуло и заискрилось у осветителей, и в итоге в зале стало абсолютно темно, только указатели «Выход» подсказывали, что никто не ослеп, а просто «свет закончился», как такую ситуацию описывала тётя Клава.

Главный режиссёр повернулся к студентам:

— Во время спектакля происходит такое. Полон зал людей. Ваши действия?

— Можно я? – раздался тоненький голосок отличницы Степановой.

Иван Иванович не видел её, но хорошо представил, как та сейчас аккуратно держит поднятой правую руку, локоток которой опирается на ровненько вытянутые пальцы левой ладошки.

— Твоя версия, Степанова.

— Я подойду к краю сцены и громко скажу: «Без паники!».

— Всё Степанова, от такой команды, произнесённой твоим голосом, люди бросятся на выход и затопчут друг друга. И как ты будешь потом жить с этим? — оценил «находчивость» ученицы главный режиссёр.

— Женщины и дети покидают зал первыми! – предложил громкий баритон.

— Примерно тот же результат, Ефремов, — прокомментировал педагог.

— Как неожиданно наступила ночь, — раздался очень громкий и в то же время нежный девичий голос со стороны первокурсников. — Вот только нас слепило солнце и уже темно. Но будет утро. Непременно будет. Поскольку за темнотой ночи обязательно наступает рассвет.

— Это кто у нас такой умный? – грозно спросил режиссёр.

— Студентка Смирнова, — ответил тот же, но теперь уже испуганный, голос.

— Студентка Смирнова – пять за актёрское мастерство. Вопрос «Кто у нас такой умный?» нужно понимать дословно. Принесёшь мне зачётку после репетиции.

— Ефремов, твои слова. Отвечай. Ты на сцене и партнёрша нашла выход. Поддерживай, — обратился в темноту режиссёр.

— Однако темно и холодно, — раздался баритон со стороны студентов второго курса, — Попрошу, однако, вынести свечи…

— Не нужно свечи, — прервал Ефремова высокий, почти писклявый голос Степановой, — Только в полной темноте можно увидеть светлячков.

Кто-то включил фонарик мобильного телефона, потом ещё и ещё, и уже весь зал сиял маленькими яркими точками «светлячков».

— Если вы на сцене – играйте, — обратился к тёмному залу довольный своими студентами Иван Иванович. — Даже когда пропал свет, даже когда прохудилась крыша, и на сцене льёт, как на улице. Даже когда у вас беда, несчастье, горе или болезнь – играйте. Иначе нет смысла называться актёром. Иначе нет смысла выходить на сцену.

Конец этой фразы Екатерина Большегурова услышала, уже подходя к кулисам, куда она направилась из гримёрки, где пропал свет. Она шла на шум и голоса, держа перед собой руки, надеясь предотвратить таким образом столкновение с чем-то или кем-то. И делала это не напрасно — уже перед самой сценой руки наткнулись на что-то мягкое и это мягкое произнесло:

— Кто это? Щекотно.

— Эдик, ты? – Екатерина узнала по голосу коллегу Эдуарда Ярина.

— Катерина, это ты? – ответил Ярин.

— Содержательный диалог у нас получается, — констатировала Большегурова, — Ты что здесь делаешь?

— Так я в этой пьесе играю. Первый пассажир. А ты тоже? И кого?

— Там две женские роли: Уборщица и Дама сексуальной наружности. Угадай с одного раза, — предложила актриса.

— Тут и гадать нечего, — ответил коллега, — И так всё ясно.

— То-то, — подвела итог Екатерина.

— А Даму сексуальной наружности, кто играет? – не смог удержаться от иронии Ярин.

— Убью, — вскрикнула обиженная женщина, но её кулачок полетел в пустоту.

Слишком хорошо Эдик знал женщин вообще и Большегурову, в частности чтобы оставаться на месте после таких слов.

В этот момент загорелся свет и сзади раздался тихий и вежливый, но грозный голос помрежа Арбекова:

— Екатерина Георгиевна, на сцену. Вы уже в кабинете начальника аэропорта должны быть.

Там в кабинете начальника аэропорта толпа превратилась в группу граждан, а это много опасней самой страшной и многолюдной толпы. Граждане поняли: найти хозяина кабинета в самом кабинете невозможно и решили его искать при помощи громкой связи.

— Уважаемый начальник аэропорта, вернитесь на своё рабочее место! Приступите к выполнению своих обязанностей! – грозно вещал в микрофон Эдуард Ярин, который теперь был Первым пассажиром, и это объявление разносилось по всему аэровокзалу.

— Так, мы его сюда не заманим. Нужно чем-то привлечь, — посоветовал Второй пассажир, — Скажите, мы его бар осушим.

— «Осушим»? – удивился Первый пассажир, — Да здесь на глобальную ядерную зиму хватит, не говоря уже о каком-то локальном транспортном коллапсе!

— Вот я говорю — наше правительство не издевается над нами и не использует нас. А за-ка-ляет! – заметил Второй пассажир, разливая из бутылки по пластиковым стаканчикам.

— Что это ты налил? – спросил Первый пассажир.

— «СА-МУС», ХО! – по слогам прочитал разливающий.

— По названию видать — гадость, — прокомментировал Первый пассажир, — Другого ничего нет?

— Может, тебе из той бутылки налить, где «Курва-зье ХО» написано?

— Не не, давай лучше «Самус».

Звук разливаемого напитка со странным названием привлекает Даму сексуальной наружности.

— У вас водички не найдётся? – Большегурова, которая теперь стала Дамой сексуальной наружности, встала с кресла и прошлась своей манкой походкой. — Пить захотелось, — включила она под стать походке и голос с лёгкой хрипотцой.

— Только «Самус», — ответил Эдик в роли Первого пассажира, на всякий случай всё ещё соблюдая дистанцию.

— Ну, «Камю» так «Камю», — лениво проговорила женщина и взяла пластиковый стакан.

— А я говорил: изрядная гадость, — заключил Второй пассажир, скривившись после выпитого залпом стакана, и занюхал рукавом, — Недаром написано «ХО»!

После этого в кабинете начальника аэропорта осветители плавно убрали свет, и только в приглушённых огнях рампы было видно, как актриса Большегурова, изящно присев на край стола, вещала в микрофон. И по всем помещениям аэровокзала разносилось:

— Дорогой мой начальник аэропорта. Если тебе сейчас грустно и одиноко, приходи в свой кабинет. Я сумею заставить забыть тебя о непогоде, о не прилетающих и, главное, о невылетающих самолётах. О пассажирах, которые надоели тебе своим желанием куда-то лететь или хотя бы получить любую информацию о своих рейсах. Ты только приходи.

Глава 6

Голос Дамы сексуальной наружности раздавался из всех динамиков аэровокзала, и временные обитатели коморки также слушали приятный женский голос. Некоторые со скрываемой завистью к авиационному чиновнику, а один с большой опаской.

— Ну и зараза же этот начальник, — сказал Бывший лётчик, когда замолчал динамик, — Я ещё со времени своей лётной службы ненавижу этих начальников. Узнать бы только, где он прячется.

— А может, он и не виноват ни в чём, — заявил стремящийся к объективности Коренной москвич.

— А почему это ты его защищаешь? – спросил Бывший лётчик, пристально разглядывая неожиданного оппонента. — Может, он твой родственник? Вы тут в Москве все родственнички!

— А может, это твои коллеги летать не хотят, — предположил Коренной москвич, — А за всё начальнику расплачиваться? Так получается?

— Не нужно ссориться из-за какого-то негодяя? – выступил миротворцем Бывший одессит, — Может, лучше выпьем? У меня на такой случай припасено. Вот бутылочка, а вот везу на свадьбу подарок.

С этими словами гражданин, собирающийся на Черноморское побережье, достал чашки от чайного сервиза и бутылку коньяка.

— А как же свадьба? – удивился Коренной москвич.

— Свадьба в самом разгаре, — разочарованно вздохнул Бывший одессит.

— Да ты не расстраивайся!

— Да я и не расстраиваюсь. Если гости не огорчились отсутствием жениха, мне-то чего переживать? – уже веселее произнёс жених, отсутствующий на собственной свадьбе, и принялся разливать напиток всем.

— Я не пью! – отстранил чашку с коньяком последний, пришедший в коморку, под удивлённые взгляды присутствующих.

— Не понял, — вполне искренне заявил Бывший одессит.

— Я не пью, — настойчиво повторил Человек, который знает анекдоты на все случаи.

— И бесплатно? – уточнил разливающий.

— И бесплатно.

— И за здоровье присутствующих? – продолжил допрос Бывший одессит.

— И за здоровье, и за «ты меня уважаешь?», и за всё остальное.

— В Одессе говорят: «Человек, который не пьёт, или больной, или негодяй». Чем болеем?

— А может, человек не пьёт по идейным соображениям, — вступился Коренной москвич и обратился уже к непьющему: — Вот вы сказали, вы знаете анекдоты на любой случай. Может, у вас есть анекдот и на эту тему?

— Я расскажу вам притчу. Притча — это тот же анекдот, только со смыслом. Так же как тост — это анекдот, только с пожеланием выпить не просто так. — И непьющий выразительно посмотрел на одессита, держащего в одной руке коньяк, а в другой — чашку.

— Ну, это ты уже загнул. Анекдот — это анекдот. Тост — это тост, — вмешался в разговор Бывший лётчик.

— Расскажите мне любой анекдот, и я покажу, что это неоконченный тост. Ну, кто-нибудь знает хоть какой-то анекдот? – обратился к присутствующим Человек, который знает анекдоты на все случаи.

— Вот интересно, я знаю очень много анекдотов, по-настоящему тонких и смешных, но как только нужно рассказать — в голове сквозняк, — немного подумав, заявил Коренной москвич.

Бывший одессит, наконец, поставил на столик коньяк и чашку.

— Вот мой любимый одесский анекдот. Приезжий, допустим, из Москвы, спрашивает одессита: «Скажите, пожалуйста, если я пойду по этой улице, там будет железнодорожный вокзал?», — неудачно попытался передать московский говор рассказчик. — А одессит отвечает: «Я вам больше скажу, даже если вы не пойдёте по этой улице, там всё равно будет железнодорожный вокзал!»

— Так выпьем за женское постоянство, — немедленно продолжил непьющий, подняв в руке воображаемый фужер.

— А почему именно за женское? И при чём здесь постоянство? – удивился Коренной москвич.

— Вокзал стоял, стоит и будет стоять, вне зависимости пойдёте ли вы туда или нет — это, можно сказать, символ постоянства, — последовало пояснение.

— Ну, хорошо, а почему именно за женское постоянство?

— Вы можете пить за любое постоянство. Мне лично женское постоянство нравится больше.

— А вот, кстати, авиационный анекдот. Заходит в салон бортпроводница и заплетающимся языком делает объявление. Один из пассажиров не выдерживает и говорит: вы, мол, пьяны. А она ему: «Это я пьяна? Вы ещё лётчиков не видели!», — вмешался в разговор интеллигентных людей Бывший лётчик.

— За транспортный коллапс, когда нас в самолёты не пускает, пока пилоты не протрезвеют! – опять без промедления продолжил Человек, знающий анекдоты на все случаи жизни.

— Э-э, пилоты пьяными не летают, — уточнил Бывший лётчик.

— Что и требовалось доказать, — обрадовался Коренной москвич. — Пилоты пьяными не летают, значит, когда самолёты не летают – пилоты пьяны. А вы всё на начальника аэропорта наезжаете.

В этот момент Начальник аэропорта, попытался увести беседу от щекотливой темы:

— Как-то у вас всё неопределённо. Но вы хотели притчу рассказать, которая объяснит, почему вы не пьёте.

— В одном голландском городе была плотина, защищавшая город от моря, — начал свой рассказ непьющий человек. — Голландия или Нидерланды, кому, как нравится, большей частью расположена ниже уровня моря? Так вот, один мальчик шёл вдоль этой плотины и увидел, как сквозь неё сочится тоненькая струйка воды. Он знал: самая маленькая струйка может быстро размыть плотину и затопить город. Мальчик заткнул пальчиком эту дырочку и ждал, когда кто-нибудь придёт и поможет заделать её. Так, мальчик спас город от наводнения.

— Не понял, — вмещался Бывший лётчик. — Где же здесь про то, вред алкоголя?

— Этот мальчик был единственным, кто не пил той ночью в этом городе.

— Не убедительно как-то, — выразил свой скепсис лётчик.

— Очень даже убедительно, — присоединился к разговору Бывший одессит. — Я знаю эту историю. Я даже памятник этому мальчику видел. В Брюсселе стоит. «Писающий мальчик» называется.

— А почему вы думаете, что «Писающего мальчика» в честь именно нашего мальчика поставили? – спросил Коренной москвич.

— Ну, тебе же русским языком сказали: он всю ночь простоял, не отходя от дамбы. Я бы на тебя посмотрел на его месте: был бы ты потом писающим мальчиком или нет.

Спор прервало шипение динамиков, из которых вещала Дама сексуальной наружности:

— Уважаемый начальник моего сердца и покоритель аэропорта, если вы не придёте в свой кабинет и не расскажете нам, когда полёты отправятся в самолёт, то мы не можем гарнир… гарна…тировать сохранность вашего бара. Ик!

Глава 7

Прямо за дверью коморки раздалось громкое:

— Пирожки, кола, минералка! Пирожки — сто, кола — двести, минералка триста! Пирожки, кола, минералка! Пирожки — сто десять, кола — двести десять, минералка — триста десять!

Потом раздался сильный стук в дверь коморки, и тот же голос прокричал:

— Петровна, а Петровна!

Обитатели единственного более или менее свободного пространства в аэровокзале замерли, не зная, как реагировать. Затем Бывший одессит, взявший на себя ответственность за режим посещения коморки, вытянул швабру и в приотворённую дверь заявил:

— Нет Петровны. Ушла в декрет.

Буфетчица толкнула дверь так, что одессит отлетел к противоположенной стене и, зайдя, проворно закрыла за собой вход в помещение.

— Петровна?! – поинтересовалась вошедшая.

— Ну, не я же! – заявил приходящий в себя Бывший одессит.

— Петровне семьдесят. Ты, думаю, быстрее забеременеешь, — смерила собеседника взглядом буфетчица.

— А вот учёные теперь утверждают, что женщина может родить в любом возрасте, — снова вмешался с миротворческой миссией в словесный конфликт Коренной москвич.

— У моей соседки внучок родился рыженький, а ни по линии невестки, ни по их линии не единого рыжего. Так, невестка привела учёного генетика, который доказывал, что рыжие могут у кого угодно родиться. А сыночек соседки этому рыжему генетику навалял и тому мало не показалось. А ты говоришь учёные…, — и без перерыва, — Пирожки, кола, минералка! Принимаются кредитные карты, дорожные чеки, наличные любой валютой по курсу Forex на момент оплаты!

— Кто это, интересно, купит у вас минералку за триста рублей? – скептически оценил попытку буфетчицы продать свой товар Бывший лётчик.

— Никто не купит!

— Вот и я говорю: триста рублей за минералку — это глупость! – повторил своё возмущение бывший покоритель небес.

— И я говорю: минералку в аэропорту во время транспортного коллапса за триста рублей продавать — это глупость, — ещё раз согласилась работница торговли и продолжила свою рекламу: — Пирожки, кола, минералка! Пирожки — сто десять долларов, кола — двести десять долларов, минералка — триста десять долларов!

Все обитатели коморки, кроме Начальника аэропорта, с возмущением уставились на буфетчицу. Та, уловив общее настроение, махнула рукой.

— Всё понятно — перводневки!

— Кто? – спросил Коренной москвич

— Ну, в смысле, первый день здесь сидите, — пояснила женщина и, осматривая присутствующих, встретила знакомое лицо, — Товарищ нача…

— А криптовалюту принимаете? – подскочил Начальник аэропорта, боясь разоблачения.

— У вас, товарищ на…, — начала было отвечать буфетчица, но была прервана.

— Я пассажир. Тётю из Геленджика встречаю, — пояснил, боящийся разоблачения, гражданин.

— У вас есть тётя, товарищ…? — вроде не понимая, продолжила собеседница.

— И колу! – опять прервал её Начальник аэропорта и добавил шёпотом, — Мы не знакомы.

— Как в кабинете за сиськи хватать, так знакомы, — также шёпотом ответила работница общепита и продолжила уже громко: — Хорошо, хорошо! Вам кола и минералка и тёте из Геленджика пять пирожков. Всё, больше не просите, в одни руки больше не даём.

— Мне так много не надо, — быстро посчитав стоимость покупки, заявил покупатель.

— Шо грите, това… — начала вероломная собеседница.

— Хорошо, беру, — быстро поддался на шантаж скрывающийся начальник.

— А сдачу, товарищ?

— Сдачи не надо! – махнул он рукой.

— А я бы и не дала, — кинула вслед торговка. — Хотя я вам это уже говорила. Приятного аппетита и здоровья вам… и вашей тёте из Кишинёва.

— Из Геленджика, — уточнил незадачливый покупатель и жертва шантажа.

После короткого шума из динамиков стала разноситься по всем помещениям аэровокзала песня. Неровный дуэт выводил: «Окрасился месяц багрянцем, и волны бушуют вдали». Мужской голос фальшивил, и голос Дамы сексуальной наружности пояснял:

— Ниже нужно. Ниже бери. Да голосом, а не руками!

И далее уже стройнее неслось: «Поедем, красотка, кататься подальше от этой земли».

— Вот так всегда. Кто-то в кабинете начальника бары осушает, а кто-то в каморке уборщицы. Кто-то по северам пашет, а кто-то в Москве или Геленджике по асфальтам прогуливается, — оценил происходящее Бывший лётчик.

— Ну, вы не совсем правы… — попытался высказать свою точку зрения Коренной москвич, но был прерван.

— Конечно. Куда нам, провинциалам. Мы же понаехали.

— Но Москва действительно не резиновая, — отреагировал на болезненную тему москвич.

— Ну вот и чеши из неё, раз тебе в ней тесно, — грубо продолжил собеседник.

— А почему это я?! Я, между прочим, коренной москвич!

— В смысле? – уже заплетающим языком уточнил не совсем трезвый бывший представитель лётной профессии.

— Меня мама на Чистых прудах родила!

— Мама пусть остаётся… — была последняя фраза Бывшего лётчика перед тем, как заснуть то ли от усталости, то ли от спиртного.

— Маму давайте не будем трогать. Кто про маму плохое слово скажет… — попытался успокоить спорящих Бывший одессит, но его слова прервались храпом, — Спёкся! – заключил одессит и обратился к Человеку, который знает анекдоты на все случаи жизни, — А вот на этот случай у тебя есть анекдот?

— На какой?

— На наш случай. Когда улететь не можем, — пояснил свой вопрос Бывший одессит.

— Попали после кораблекрушения как-то на необитаемый остров министр, олигарх и мудрец. Есть нечего, пить нечего. Видят — на берег вынесло морской волной сундук. Открыли сундук, а там бутылки. Выпили с горя одну, выпили вторую, а из третьей — джин. Спасибо, говорит, за спасение. Но батарейки сели, могу выполнить только три желания на троих. Первым вскочил министр: «Срочно в Москву! Сегодня важное совещание». И исчез. Следом — олигарх: «И меня туда же пригласили!» И тоже исчез. Джин обращается к мудрецу: тебе, мол, куда? «Нет, — говорит мудрец. — Мне бы с этими двумя здесь поговорить!» Бах! И министр, и олигарх опять на острове. Ну, там шум-гам. «Ты чё наделал?!». «Ну, ты попал!». А мудрец своим друзьям по несчастью объясняет: «Потратил я своё желание, други мои, дабы показать вам, что главное не иметь возможности, а правильно ими пользоваться. Тогда от ваших возможностей будет толк и польза. И вам, и всем остальным». «Да тебе-то какой толк от этого, — возмущаются министр и олигарх. — Ты же теперь, как и мы, здесь сидеть будешь». На это мудрец спокойно отвечает: «Пока такие безответственные люди, как вы, будут вершить судьбы страны, лучше оставаться на необитаемом острове».

«Занавес, — раздался из динамиков голос помрежа Арбекова и следом он же добавил, — Занавес не опускаем».

Глава 8

В этот момент на сцене появился режиссёр со стулом в руке. Стул он поставил на краю сцены и сел так, чтобы общение его с артистами слышали и студенты его. Положив сомкнутые руки на спинку стула, он произнёс:

— Хорошо, очень хорошо. Всё к месту, реакция зрительного зала там, где нужно. В общем, молодцы, но!.. Друзья, это же комедия. Ко-ме-ди-я! Здесь нет иного критерия, кроме смеха в зрительном зале. Меня всегда немного удивляет, когда слово «клоун» может иметь ещё и негативное значение. Слышали, наверное, такое брошенное свысока: «Зачем вы слушаете этого клоуна?» или «Уберите этого клоуна?». А вы никогда не задумывались, кто может ещё назвать смыслом своей работы, а скорее, и жизни необходимость дарить людям улыбку, хорошее настроение, смех. Это же очень-очень серьёзное дело — смешить людей. Серьёзное и жестокое. Жестокое по отношению к тому, кто этим делом занимается. Любой художник на критику и непонимание может небрежно сказать: «Я так вижу!» Или: «Публика не готова к пониманию моего искусства». И только он, клоун, здесь и сейчас должен вызвать искренний смех, даже если его сердце плачет. Или пробудить печальную радость сострадания — вернее, сопереживания. Главное, чувства, которыми откликнется зритель, должны быть непритворными и чистыми. И к чёрту все ограничения и рамки. Не бойтесь переигрывать. У меня такое впечатление: вы все постоянно ограничиваете себя, задаёте себе вопрос: «А не сильно ли я плюсую? Органичен ли я?». Ещё раз повторю: выбрасываем всё это из головы. Играем по полной, дурачимся, забываем о границах. А, так, все — молодцы! И не забываем мои слова. Антракт.

Екатерина курила на лестничной площадке, когда к ней подошёл Белов.

— Катя, ты же Егорова знаешь? – с утвердительными интонациями спросил Костя.

— Какого? – уточнила Екатерина, — Папу, сына или внука? Егоровых знаешь сколько – не сосчитать.

— Среднего — Виктора, он в этом году курс набирает.

— Ух ты! По папиным стопам? Молодец. Может, напрасно я его, когда были студентами, чморила? – делая наивный взгляд, посетовала актриса. — А тебе он зачем? Молодое дарование пристроить?

— Племянница любимая надумала. Отговорить не получается.

— А почему тётушку не попросишь? Мы же с ней на одном курсе учились. Она тоже Витьку знает, — начала Екатерина и осеклась. — Ах, да, они же в контрах. Тогда приводи ко мне. Совершеннолетняя? – Костя утвердительно кивнул. — Вот я и научу молодое дарование, как на сцену через постель попасть. Вы же все уверены: выдающегося у меня только здесь и здесь, — она показала, что имела в виду.

— Катя, ты талантливая актриса, — сказал Белов. — А твоя сексуальность, которой и Монро позавидовала бы, только бонус к таланту.

Пока Семён говорил, Большегурова внимательно смотрела на него, пытаясь определить, не играет ли он искренность. Но нет – не заметила.

— Если бы я был режиссёром, я бы знаешь, что специально для тебя поставил?

Актрису заинтриговали слова собеседника, и она не скрывала этого.

— Альва Бесси «Символ», книга на русском не издавалась. О жизни Мерлин Монро. Там её звать Венда Оливер. В одной сюжетной линии она беседует с психоаналитиком. Это же отдельный спектакль. Сама Мерлин не сыграла бы – героиня с трагической судьбой ей была не по силам. У тебя бы получилось. Сексуальность и трагическая судьба. Такое сочетание. Даже мурашки, как представлю.

Екатерина затушила недокуренную сигарету о край жестяной банки, полной окурков и, перед тем как уйти, спросила:

— Альва Бесси, говоришь? Хорошо, поговорю с Витькой, чтобы взял твою племяшку.

— Катя, не взял, а только посмотрел, — уточнил любящий дядя. — Может, ей вообще на сцене делать нечего.

— А сам не можешь определить? – удивилась Екатерина.

— Нет, — глубоко вздохнув, ответил Белов. — Я же говорю – любимая племянница.

Когда Большегурова шла к своей гримёрке, её окликнул режиссёр.

— Екатерина Георгиевна, познакомьтесь, автор пьесы Эдуард Аркадьевич, желает вам высказать своё, вполне возможно, и критическое мнение, — представил он.

Екатерина протянула руку для приветствия, драматург же мягко пожал ладошку актрисы и, немного наклонив голову к руке, изобразил поцелуй.

— Весьма польщён вашим согласием играть в моей пьесе. — На этих словах режиссёр выразил небольшое удивление, которое значило: если текст твой, то это не значит, что пьеса твоя. Но драматург этого не заметил и продолжил: — И восхищён, очень восхищён вашей игрой.

— Эдуард Аркадьевич, а почему бы не написать пьесу о трудной женской доле, — пустилась в рассуждения Екатерина. — Например, о судьбе актрисы. Пусть это будет не у нас, — говорила, как будто озвучивала приходящие по ходу разговора мысли. — Допустим, Соединённые Штаты, Голливуд, 60-е годы. Тема одиночества, которое не разрушает даже слава. Пусть это будет Мерлин Монро. Я вот вспомнила — очень давно читала «Символ» Альва Бесси. Вы не читали? – спросила Екатерина, и собеседник ответил неопределённым жестом, который мог означать что угодно, и актриса уточнила, — Ой, извините, она на русском не издавалась.

— Ничего страшного, — вмешался в разговор режиссёр. — Закажем перевод. И если уважаемого драматурга эта тема не заинтересует...

— Почему же не заинтересует? — быстро откликнулся тот. — Очень интересная тема. А если ещё Екатерина Георгиевна согласится играть главную роль…

— Ой, да что вы? Я просто предложила поднять эту тему, — «смущённо» ответила актриса.

— Ну, ладно, — опять вмешался в разговор Иван Иванович. — Екатерине Георгиевне нужно ко второму акту готовиться, — сказал он и потянул в зрительный зал драматурга, который не мог оторвать взгляда от Большегуровой.

Уходя, режиссёр оглянулся, и они обменялись с актрисой короткими взглядами, которые ничего иного не могли значить, кроме как:

«Ты, понял, главную роль», — говорил женский взгляд.

«Посмотрим-посмотрим», — отвечал взгляд режиссёра.

«Приготовиться актёрам, участвующим в репетиции спектакля «Транспортный коллапс». Участвующим в первой картине второго действия пройти на сцену», — вещали динамики голосом Арбекова.

Глава 9

— Третий звонок, гасим свет в зрительном зале. Все готовы? — дал команду помреж, и освещение стало постепенно меркнуть, делая настольную лампу на режиссёрском столике всё ярче.

Не самые дисциплинированные студенты ещё пробирались на свои места под тихое возмущение сокурсников, а на сцене уже началось второе действие.

В знакомом кабинете начальника аэропорта Второй пассажир, который совсем недавно неудачно пытался петь дуэтом с Дамой сексуальной наружности, присел на соседнее с ней кресло и объяснял свои проблемы с вокалом:

— И слух, и голос у меня были, но когда я служил на флоте…

— Ты же говорил, служил в десанте, — несмотря на принятый алкоголь, вспомнила женщина.

— Правильно, я служил в десанте, но потом к десанту прикомандировали военно-морской флот. План был такой: мы забираем корабли в одном месте, где их много, и сбрасывали в другом, где их мало. И вот когда решили десантировать флот в Афганистан…, — объяснял бывший моряк-десантник.

— Так, там же нет моря, — вмешался в разговор Первый пассажир.

— Вот я им и говорю: «Товарищи генералы и адмиралы, звёзды на погонах вон какие, а географии-то не знаете». Нету, говорю, там моря! А они мне: не срывай, мол, нам операцию! И полетели мы на десантирование. А моря, как я и говорил, не нашли. Так, мы Афганистан и просрали. Меня, конечно, под трибунал, но потом наградили и на флот перевели. Там я слух и застудил и голос отморозил.

— А я люблю музыкантов…, — мечтательно заметила дама, лишая бывшего военного надежд.

— А уже на флоте меня направили в музыкальную роту, и я стал командиром полка музыкальной роты, — продолжал свои попытки произвести на женщину впечатление Второй пассажир.

— Ты похож на музыканта. Я сразу это заметила, — заинтересовалась собеседница.

— Да? – удивился тот своему неожиданному даже для него самого успеху.

— Музыканты все такие казановы! Они так хорошо умеют уговаривать женщин! И так они это умело и изобретательно делают, и ни одна женщина не может перед ними устоять. Но одна проблема у музыкантов. Женщина уже согласна на всё, а музыкант всё продолжает и продолжает её соблазнять. Аж до тех пор, пока ей это не надоест и она его не пошлёт.

— Я не такой! – пообещал «казанова».

— Значит, ты не музыкант, — опять опечалилась женщина.

Приятное общение прервал сигнал селектора связи. Занимающий место начальника аэропорта Первый пассажир после долгих поисков нужного тумблера, наконец, ответил:

— Слушаю.

— Руководитель аэродромной службы, — раздалось из селектора связи, — нужен начальник.

— Я здесь самый главный, — ответил занимающий кресло начальника и вальяжно откинулся на спинку.

— Нужно указание по порядку работ: Сначала чистить взлётную полосу, рулёжки или перрон?

— Конечно, полосу, — ответил безапелляционно «начальник», — Ты, что совсем тупой? Людям улетать нужно.

— С какой полосы начинать? – поставил в тупик новоявленного руководителя следующий вопрос.

— Давай чисти рулёжки, — нашёлся Первый пассажир, не знающий, какие вообще взлётные полосы имеются.

— А под какую полосу? – продолжил уточнять начальник аэродромной службы.

— Начинай с перрона, — изменил первоначальное решение «начальник», — Перрон-то поймёшь, какой чистить?

— Так, на перроне самолётов полно, — прозвучало из динамиков.

— Очищай промеж самолётов. Чай не маленький, должен знать, как это делается, — голосом, не терпящим возражений и не обещающим комментариев, заявил Первый пассажир, занимающий кресло самого большого начальника в этом аэропорту, и выключил связь. — Вот понабирают по объявлениям, а ты потом командуй ими.

Женщине, очевидно, надоело общение с десантником-моряком-музыкантом и она, взяв знакомый ей микрофон, сделала ещё одно объявление:

— Дорогие пассажиры, если среди вас есть музыканты, приходите к кабинету начальника аэропорта. Я обещаю вам незабываемую ночь. Мы выдадим вам лопаты, и вы будете чистить перрон от снега. Такую ночь вы не забудете никогда. Поверьте, я знаю, что такое незабываемая ночь.

— Так, теперь свет на коморку уборщицы, — сказал помреж осветителям, и зрителям предстали знакомые персонажи, которые внимательно прислушивались к каждому объявлению в надежде получить хоть какую-то информацию.

— Мы уже летим? – последнее объявление разбудило Бывшего лётчика.

— Похоже, уже никто никуда никогда не полетит, — заявил Начальник аэропорта.

— Почему вы так решили? Может, как раз привлечение народных масс и поможет решить проблему? Так сказать, инициатива снизу, — как всегда, оптимистично, заявил Коренной москвич.

— Мой сосед — дядя Боря говорил: «Сверху голова, а снизу жопа. И упаси господь перепутать их местами», — философски заметил Бывший одессит.

— В одном колхозе сняли председателя, когда надои у коров упали. И выбрали председателем — так сказать, в демократическом порядке — очень хорошего сапожника, — начал Человек, который знал анекдоты на все случаи.

— И помогло? – поинтересовался Коренной москвич.

— Как сказать. Молока совсем не стало. Но все коровы ходили в отличных сапожках. К тому же ещё и исправная обувь у селян пропала.

Бывший одессит, отхлебнув минералки, тоже вступил в дискуссию:

— Вот я и говорю: каждый должен заниматься своим делом. Уборщица — убирать, — на этих словах он жестом показал на помещение, в котором они находились. Потом перевёл взгляд на лётчика и продолжил: — Лётчик — летать. Юморист — смешить, — теперь он указал на Человека, который знал анекдоты. — Москвич — ругать приезжих, которым сдаёт свои квартиры. — И, дойдя до собственной персоны, глубоко вздохнул, — Жених — быть на своей свадьбе.

Потом Бывший одессит повернулся к Начальнику аэропорта, вспоминая, кто он.

— А начальник аэропорта должен разгребать этот долбаный бардак, чтобы самолёты летали, — отозвался тот.

— Одолевают меня смутные сомнения…, — начал Бывший лётчик, но его прервал возглас Коренного москвича:

— Не-е-е-ет… Не может быть. С виду же приличный человек.

— Смотри, кого мы на груди пригрели. А он мне сразу показался подозрительным. Я же всех тёть в Геленджике знаю, — заявил Бывший лётчик.

— Может, объяснитесь? – спокойно предложил Человек, который знал все анекдоты.

— А что объяснять? – начал раскрытый Начальник аэропорта. — Ледяной дождь он и есть ледяной дождь. Сбойная ситуация. А я, вместо того чтобы разгребать это, отвечаю на звонки начальства разного ранга, строчу отчёты в прокуратуру, потребнадзор, транснадзор, полицию на транспорте, полицию на территории, прокуратуру, следственный комитет и ещё в десяток разных проверяющих контор. А в это же время влиятельные люди, в том числе и из этих контор, просят и требуют их самих или их родственников отправить в первую очередь. А потом вламываются эти самозванцы…

— Да, коньяк жалко, — перебил Бывший лётчик.

— При чём здесь коньяк? Лететь нужно, — заявил Коренной москвич.

— Да, лететь нужно. Но коньяк всё равно жалко, — согласился лётчик.

— А может, у тех, кто сейчас в кабинете, всё же получится? – спросил Начальника аэропорта москвич.

— Если там коньяка много, — начал Человек, который знает анекдоты и посмотрел на начальника и, когда тот утвердительно кивнул, продолжил: — Тогда точно никто никуда не полетит, пока коньяк не закончится.

— Там ещё и виски…, — уже совсем обречённо уточнил Начальник аэропорта.

— Тогда у меня есть план, — заявил единственный непьющий пассажир.

Глава 10

Благость пребывания в кабинете начальника аэропорта прерывал настойчивый стук в дверь.

— Я просил не беспокоить, — грозно ответил Первый пассажир, вошедший в роль начальника, — Я занят. Работы много. Не видите – сбойная ситуация!

Дама сексуальной наружности и Второй пассажир согласно кивнули.

— Ужин из ресторана «Пушкин» для начальника аэропорта, — раздался из-за двери голос Человека, который знает анекдоты на все случаи.

Такой поворот дела вызывал приятное оживление, и Второй пассажир, быстро подскочив, открыл дверь.

— Прошу зафиксировать: во время транспортного коллапса начальник аэропорта распивает на рабочем месте. Кто из вас начальник аэропорта? – Человек, знающий все анекдоты, обратился к Бывшему одесситу, — Прокурор, разберитесь.

— Мы же договорились, я представитель общественности, — тихо заметил Бывший одессит.

— Разберитесь, я сказал! – оборвал его вошедший в новую роль обличителя Человек, знающий все анекдоты.

— Прошу всех предъявить документы, — мельком показав удостоверение, потребовал Бывший одессит.

— У меня два вопроса, — спросила единственная в кабинете женщина, — Вы женаты?

— Почти, — со вздохом ответил Бывший одессит.

— Тогда по какому праву… — начала вопрос Дама, но быстро показанное удостоверение и слова «Транспортная прокуратура» заставили её замолчать.

— Ещё и не музыкант, — с презрением прокомментировала ситуацию разочарованная женщина.

Первый и Второй пассажиры тоже ознакомились с удостоверением.

— Вышел начальник. Прямо перед вашим приходом. Как вы с ним не столкнулись, не понимаю, — объяснил ситуацию Первый пассажир. — Мы сами пришли выразить своё возмущение…

— Точно, ушёл. И сказал: «Пейте, ребята, мой коньяк — не жалко». Вот такой мужик! – дополнил Второй пассажир.

— Тогда просьба освободить служебное помещение, — всё тем же командным голосом заявил Человек, который знал все анекдоты.

— С чего бы это? Начальник оставил меня вместо себя. Вот и свидетели есть, — не желая возвращаться в переполненный зал ожидания, заявил Первый пассажир.

— Подтверждаю, так и сказал: «Можете всё выпить», — заступился за приятеля Второй пассажир.

— Да, но он тоже не музыкант, — махнула в сторону коллег по несчастью женщина.

— Сдались тебе эти музыканты. Это ты просто лётчиков не знаешь, — рядом с ней вдруг оказался Бывший лётчик.

— Я всех знаю, но люблю музыкантов, — с горечью констатировала собеседница.

— Если вас оставили за главного, то, выходит, вы за всё отвечаете, — вмешался Коренной москвич.

— Вот только не нужно путать. Меня оставили руководить, а не отвечать.

Бывший одессит обратился к Человеку, который знает анекдоты на все случаи:

— А на эту тему у тебя есть анекдот?

— Конечно. И кухарка может управлять государством, если с неё не спрашивать за результат, — ответил тот и обратился уже к Первому пассажиру: — Мы сейчас открываем двери этого кабинета и говорим пассажирам, кто здесь главный.

— Мы ещё вернёмся, — пафосно ответил несостоявшийся главный, взяв со стола бутылку и фужер, перед тем как покинуть кабинет. Но трофеи у самых дверей забрал входящий в кабинет Начальник аэропорта.

Селектор связи немедленно ожил голосом руководителя аэродромной службы:

— На перроне техника не проходит.

— Срочно всю снегоуборочную технику на центральную полосу. Чистим центральную и рулёжки под неё. Потом готовые к вылету самолёты буксируем с перрона на рулёжки и чистим перрон. Все машины для противообледенительной обработки самолётов на специальные площадки.

— Принято. Выполняем, — отозвался по-деловому голос в селекторе.

— Что стоим, граждане? Видите, я занят, — обратился к уже старым знакомым Начальник аэропорта.

— А я вам говорил: у всех этих начальников душонка поганая, — выйдя из кабинета под руку с Дамой сексуальной наружности, заявил Бывший лётчик.

— Начальники разные бывают, — по своему обыкновению, попытался быть справедливым Коренной москвич.

— А мы его ещё и в кабинет вернули, — вспомнил о своих заслугах Бывший одессит.

— Так, может, раньше улетим. Этот-то коровам сапожки шить не будет, — высказал своё мнение Человек, который знал все анекдоты, но его прервало объявление диктора.

— Объявляется посадка на рейс 1133.

Проверив свои билеты, участники операции по возврату начальника в собственный кабинет, вернулись в знакомую каморку.

В этот момент снова заговорил диктор:

— Объявляется посадка на рейс 1135.

Обитатели каморки опять проверили свои билеты: результат снова оказался отрицательным. Но следом раздался настойчивый стук в дверь и следом такой же настойчивый голос:

— Свои.

Присутствующие переглянулись и, заметив отсутствие Бывшего лётчика, открыли дверь.

— Вот, хочу познакомить тебя с нашей музыкальной группой «Вперёд», — проговорил лётчик, пропуская перед собой знакомую уже женщину.

— Ты же говорил «Полёт», — немного удивилась та.

— Да. «Вперёд в полёт», — поправился авиамузыкант, — Коллеги музыканты, разрешите представить вам мою невесту. Она, как узнала, что я музыкант, сразу приняла моё предложение.

Но «невеста», обведя взглядом «музыкальную группу», присела на перевёрнутое ведро и прокурорским тоном заявила:

— Есть у меня, господа хорошие, большие сомнения в том, что вы музыканты.

— Может нам спеть? – решил поддержать Бывшего лётчика Коренной москвич.

— Лучше налить, — последовал ответ.

Бывший одессит быстро откликнулся на предложение и чашки из подарочного сервиза наполнились коньяком. Все чокнулись и выпили.

— Теперь верю. Убедительно. А спеть любой может, — сказала женщина и положила голову на плечо Бывшему лётчику.

— А здорово вы их с удостоверением обманули, — вспомнил недавние события Коренной москвич.

— Почему обманул? Я в транспортной прокуратуре работаю, — сказал Бывший одессит, но осёкся и, взглянув на женщину, и добавил: — Естественно, в свободное от музыки время.

Динамик опять зашипел, и голос диктора обрадовал пассажиров рейса 1137.

Но среди обитателей каморки пассажиров этого рейса тоже не было.

— В свете открывшихся обстоятельств у меня есть план, — опять объявил Человек, который знал анекдоты на все случаи.

— Я пас, — отрицательно отнёсся к новому предложению Бывший лётчик. — У меня скоро свадьба.

Женщина отстранилась, посмотрела на «жениха» и, вздохнув, опять положила голову на его плечо.

— Я тоже не участвую, — сказал Бывший одессит, — У меня уже свадьба.

— Вы знаете, в принципе…, — начал Коренной москвич, но его прервал инициатор нового плана.

— Давайте сюда свои билеты.

Глава 11

Когда настоящий начальник аэропорта занял своё место, в приёмной появилась секретарша. Большая женщина, которая не только остановит коня на скаку, но и отбивную из неудачно попавшего под тяжёлую руку бедного животного мигом изготовит.

Именно она и стала на пути Человека, который знает анекдоты на все случаи жизни.

— Вам назначено? – спросила она, и в голосе явно слышалось «и упаси, господи, сказать неправду».

— Назначено, — смело ответил посетитель.

— Как представить? — уточнила хранительница покоя руководства.

— Родная тётя из Геленджика, — не моргнув глазом, серьёзно пояснил смелый посетитель.

— Кто тётя? — сурово взглянула на посетителя секретарша.

— Я тётя, — ответил человек, который, по мнению этой женщины, считал себя бессмертным. — Проверять будем?

Хранительница покоя начальства оценила смелость посетителя, но предупредила:

— Проверку опустим, но коль соврал, будешь тётей, даже если раньше не был.

На этих словах она удалилась в кабинет, через несколько секунд вернулась и без удивления сообщила:

— Заходите, тётя.

Человек, который знает все анекдоты, с билетами в руке зашёл в кабинет.

— Теперь свет в каморку и будем завершать, — дал команду Арбеков, и свет в приёмной погас, а в коморке стало светло.

— Объявляется посадка на рейс 1139, — прогнусавил диктор, и наши герои с надеждой бросились проверять свои билеты, хотя, казалось, каждый уже должен знать номер своего рейса наизусть.

— Сдаётся мне, план не работает, — заявил Коренной москвич, проверив свой билет и оценив реакцию приятелей.

— Объявляется посадка на рейс 1721, — перебил пессимистические размышления диктор.

Все опять, как по команде посмотрели в свои билеты.

— Мой, — радостно подскочил москвич, уже разуверившийся в удаче, и быстро покинул помещение.

— О как! Похоже, работает, — обрадовался за москвича, а может, появившейся надежде Бывший одессит.

— Объявляется посадка на рейс 2412.

— Мой, — вскочил опаздывающий на свадьбу жених и пожал руку Человеку, который знает все анекдоты. — Спасибо!

— Это не план. Это чудеса какие-то, — выразил своё удивление Человек, который знает анекдоты на все случаи жизни. — Как только кто-то произносит хоть слово, объявляют его рейс.

В помещении повисло напряжённое ожидание, и голос диктора подтвердил догадку:

— Объявляется посадка на рейс 3423.

— А я что говорил? Мой! – радостно воскликнул Человек, который знает все анекдоты и, выходя, обернулся к оставшимся — Бывшему лётчику и его спутнице. — Не сидите молча, а то не улетите!

Женщина что-то хотела ответить, но Бывший лётчик быстро и нежно закрыл ей рот рукой.

— Занавес, — объявил помреж Арбеков в микрофон и следом добавил: — Занавес не опускаем.

В зале какое-то время была тишина, будто зрители не верили, что пьеса закончилась. Иван Иванович развернулся к студентам обсудить спектакль, но ему помешали редкие одинокие хлопки со стороны первого курса.

Режиссёр сразу нашёл аплодирующую, которой была (кто бы сомневался) студентка Смирнова. Он улыбнулся и, когда встретился с отличницей глазами, показал жестом, что стоит закончить выражать своё отношение к увиденному. Это же репетиция, а не премьера.

Но Смирнова, хоть и поняла жест наставника, продолжала аплодировать, и одинокие хлопки стали поддерживать её однокурсники. Третий курс взирал свысока на старания молодёжи, а второй курс нерешительно стал присоединяться, и одиночные старания Смирновой постепенно превращались в настоящие аплодисменты. Сначала жиденькие, но потом всё усиливающиеся. Второй курс подхватил инициативу первокурсников, и вот уже третий курс стал потихоньку вовлекаться в этот процесс выражения благодарности коллегам за полученное удовольствие от спектакля.

Актёры, участвующие в репетиции, только улыбались реакции юных коллег и уже собирались покинуть сцену, но когда из зала стали доноситься настоящие аплодисменты, в динамике раздался голос помрежа:

— На поклон.

И взявшись за руки, артисты вышли на авансцену и поблагодарили зрителей за аплодисменты. Это вызвало восторг будущих артистов, и аплодисменты стали громче.

— Режиссёра на сцену, — выкрикнула Смирнова.

Иван Иванович, даже не оборачиваясь, поднял кулак, который обещал активной зрительнице многие неприятности.

— Ре-жис-сёра! — подхватили скандирование студентки уже иные голоса.

После нескольких повторений Иван Иванович встал, нашёл глазами зачинщицу и погрозил ей лично, но требование «режиссёра на сцену» уже не зависело от кого-то одного. Как от брошенной в сухую листву спички разгорается в пожар, так и одно восклицание зажгло эмоции остальных.

Смирнова, увидев угрозы наставника, демонстративно закрыла руками рот, а потом показала, что уже ничего не изменить. В этот момент осветители по команде Арбекова направили прожектор на режиссёрский столик, и Ивану Ивановичу ничего не оставалось, как пройти на сцену.

А аплодисменты продолжались и продолжались, превращаясь в овацию. Режиссёр, встав посередине, взял Большегурову и Белова за руки и прошёл к краю сцены на поклон.

А овация жила уже своей жизнью, позволяя выразить зрителям восхищение и благодарность актёрам, режиссёру и прочему театральному люду, без которого не будет спектакля. И помреж Арбеков давал осветителям команды направить прожектор на звукорежиссёра, на рабочих сцены, на собравшихся за кулисами гримёров и бутафоров, которые сначала терялись и отмахивались, но, в конце концов, под громкие аплодисменты выходили на сцену. Потом прожектор нашёл в боковом проходе прямо у края сцены тётю Клаву, которая от яркого света попыталась ретироваться, но аплодирующие зрители перегородили ей выход, и она, поправив платок, вышла на сцену, где не смогла сдержать слёз.

Иван Иванович показал Смирновой глазами на динамики, откуда доносились команды помрежа, и услышал громкое:

— Пом-ре-жа!

— Пом-ре-жа! Пом-ре-жа! – понеслось по залу.

Не ожидавший этого аплодирующий за кулисами Арбеков, услышав зал, отмахнулся, но Большегурова направилась к нему и потянула на сцену.

— Осветителям на сцену, — успел дать последнюю команду тот, кто сопровождал постановку и оказался на сцене, чтобы принять благодарность зрителей.

Арбеков не прекратил аплодировать, и его поддержали все, кто находился на сцене. Аплодисменты тех, кто был в зрительном зале, сливались с аплодисментами тех, кто был по другую сторону огней рампы. И это было знаком взаимной благодарности за талант: талант создать произведение искусства и талант оценить его.