Тайна Мастера Масок

Глава 1

Давным-давно в самом сердце Европы жила юная маркиза Фобина. С восторгом вдыхала она аромат роз на пышных клумбах, слушала пение птиц в тенистом парке, любовалась кувшинками в пруду родового поместья. Однако так же легко Фобина могла испугаться грома, неясной тени между деревьев, порыва холодного ветра. Все умилялись этой беззащитности очаровательного ребёнка, но детство быстро прошло. А будущей аристократке не подобало бытькак столь пугливой, так и столь восторженной.

Родители всячески старались наставлять её и при любой возможности упоминали о том, что со временем она должна будет заботиться о своём супруге, своих детях, своих подданных и своём доме. «Врата ответственности и сдержанности должны защищать огонь семейного очага от ветреных эмоций!» - повторяли они.

Фобина понимала всё это умом. Однако при любом волнении сердце её трепетало, глаза не могли сдержать слёз, а на губах замирало невысказанное восклицание. На балах и приёмах она постоянно замечала и насмешливые взгляды гостей, и разочарование родителей, но не могла ничего с собой поделать. При этом ей всегда было стыдно и горько одновременно. И хотелось куда-то бежать от всего этого. Но возможно ли прорваться сквозь витиеватую решётку этикета?...

Как-то во время традиционного летнего бала, устроенного на просторной террасе, она незаметно ушла от общего веселья в беседку неподалёку. Здесь, вдалеке от насмешливых, словно упрекающих взоров, ей было уютнее.

Она уже готова была раствориться в уединении, когда внезапно обнаружила ещё чьё-то присутствие. Незнакомый мужчина почтенных лет неподвижно стоял, прислонившись к колонне у входа в беседку. От неожиданности Фобина не могла ни вскрикнуть, ни бежать. Лишь смотрела во все глаза на незнакомца, возникшего словно ниоткуда.

Черты его лица были правильными и доброжелательными. Но почему-то именно эта безукоризненность вызывала чувство неясной тревоги. Фобина невольно отшатнулась. Незнакомец между тем учтиво поклонился.

- Приветствую, вас юная маркиза! Отчего вы предпочли уединение этому пышному празднику?

- Я не очень люблю шумное общество. Мне тут спокойнее.

- О, понимаю вас. Я и сам не слишком люблю бальные развлечения. Эти строгости этикета, оценивающие взгляды, насмешки за спиной, конфузы из-за неудачной фразы… Всё это так тяготит!

Голос незнакомца мягко обволакивал, вёл за собой, почти ощутимо притягивал. Фобина словно слышала свои мысли. Казалось, отголоски её собственных переживаний были прочитаны вслух. Незнакомец между тем продолжал.

- Я, знаете ли, очень долго не мог достичь одобрения общества. К тому же природа обделила меня привлекательностью, если не сказать более. Но мне помог счастливый случай. Я встретил человека, который помог скрыть все мои недостатки от вечных насмешек толпы и даже сделаться весьма приятным человеком. Правда, способ оказался весьма необычным.

- И что же это за способ? – трепетно прошептала Фобина.

- Он научил меня скрывать всё предосудительное под маской.То, что вы видите сейчас перед собой – не истинное моё лицо, а искусно выполненный, идеальный фарфоровый образ. Но разве вы заметили бы это без моего признания? Маска скрывает от посторонних глаз мою внешность, мои страхи и восторги, мой возраст и недуги. А общество видит лишь безупречные черты, лишённые неуместных эмоций и поводов для насмешек.

Фобина разглядывала незнакомца и удивлялась тому, что видела и слышала. Перед нею по-прежнему стоял доброжелательный господин, обладавший приятной, но обыденной внешностью. При этом, ни мало не смущаясь, он утверждал нечто невообразимое.

- Сударь, и вы так свободно мне всё это рассказываете? А вдруг я открою вашу тайну кому-нибудь?

- Вы этого не сделаете. Вам ведь известно, каково это – быть осмеянным. И вы не хотите стать причиной подобного случая в отношении другого. Но знаете, что важнее? – произнёс он, приблизившись и перейдя на шёпот - Вы сами желаете обладать чем-то подобным! И я, как мастер, вам помогу.

Фобина вздрогнула. «И как ему такое в голову пришло?! Хотя, если честно признаться…» А незнакомец между тем извлёк из складок плащанечто тонкое и изящное.

- Примерьте, Фобина, эту полумаску, которую я изготовил специально для вас. Она поможет вам приблизиться к тому образу, который, по мнению общества, соответствует вашему возрасту и положению. Наденьте же её, выйдите в ней к гостям! Вы увидите какой эффект это произведёт!

Она, словно во сне, приложила к своему лицу тонкий , изящный предмет с отверстиями для глаз. Теперь верхняя часть её лица была сокрыта от посторонних глаз. А незнакомец между тем помог ей справится с неприметной застёжкой на затылке и подал зеркальце размером с ладонь.

- Взгляните, Фобина, - доверительным шёпотом продолжал он, - теперь никто не заметит, если ваши брови внезапно вспорхнут от испуга, по ресницам сбежит непрошеная слеза, а щёки сменят цвет от румянца к бледности.

В овале зеркальца она увидела знакомое отражение. Лишьчуть кокетливый прищур и изгиб бровей были не привычными. Границы между фарфором и её лицом не было заметно. Как и чувств, которые, сменяя друг друга, наполнили её сердце. Вот так просто!

- А теперь идите к гостям.

Она покинула беседку и осторожно направилась к оживлённой террасе. С робостью шла она между гостей, опасаясь, что кто-нибудь разглядит её уловку, изобличит и публично поднимет на смех. Но все опасения оказались напрасны. Напротив, некоторые почтенные дамы отметили её посвежевший цвет лица, а молодые люди начали оказывать знаки внимания. Это привело её в замешательство. Она могла лишь кивнуть или произнести нечто банальное. Между тем даже матушка, проходя мимо, заметила, что её дочь сегодня выглядит подобающе обстоятельствам.

В это время в душе Фобины теснили друг друга противоречивые чувства. С одной стороны, перемена отношения к ней от снисходительности до благосклонности, безусловно, радовала. Но с другой стороны, ей было стыдно за свой явный обман. Она даже хотела вернуть маску незнакомцу, но его нигде не было видно.

А бал продолжался. Её наперебой стали приглашать танцевать, осыпали комплементами. Постепенно Фобина стала привыкать к вниманию, начала и впрямь чувствовать себя обворожительной и уверенной. И это даже стало ей нравиться. Провожая разъезжающихся гостей, она всё старалась увидеть своего нового благодетеля. Но так и не смогла отыскать его ни в одном из покидающих бал экипажей.

Он сам появился на следующий день в парке. Притом, как и накануне, незаметно.

- Добрый день, Фобина, - негромко произнёс он, выходя из боковой аллеи к уединённой скамейке – излюбленному месту послеобеденных прогулок юной маркизы, - У вас вчера был прекрасный вечер, верно?

- Да, это так! – невольно улыбнулась она.

- Да и начало сегодняшнего дня выдалось, вероятно, весьма приятным?

- Вы правы.

- Вы заметили, как все стали добры и приветливы к вам?

- Да, заметила.

- Да и в себе самой вы ощущаете небывалую раньше уверенность, ведь так?

- Признаться – да!

- Я очень рад тому, что столько приятных моментов подарило вам обладание даже неполным фрагментом великой тайны. Представляете, как изменится ваша жизнь, обладай вы полной маской?

Фобина задумалась. А незнакомец, выждав небольшую паузу, продолжал:

- Представьте, вам не нужно будет подстраиваться под требования этикета, бояться, что кто-либо распознает ваши истинные чувства, посмеётся над вашей слабостью. От всех невзгод укроет вас изящная фарфоровая маска. Под её защитой вы сможете жить своей привычной жизнью: трепетать от волнения, выражать восторг, страх, неприязнь. Сможете даже, если захочется, состроить рожицу неприятному вам человеку. И никто этого не заметит. Ведь маска всегда будет выражать одинаковые, вполне пристойные, заданные мастером чувства. Согласитесь, что это будет для вас весьма удобно?

- Да, пожалуй… - нерешительно произнесла Фобина.

- Итак, вы хотите получить полную фарфоровую маску, Фобина? – то ли спрашивал, то ли утверждал незнакомец.

Фобина колебалась. Да, ей нравились перемены в отношениях к ней со стороны и родителей, и светского общества, которые подарила забавная безделушка. Но всё же необъяснимая тревога не покидала её сердца. Словно она собиралась сделать что-то очень плохое, предосудительное.

- Я вижу, что вам трудно решиться изменить свою жизнь навсегда. Оно и понятно: чтобы принять большое счастье, так же нужны немалые силы. Что ж, из большого расположения к вам, я позволю пользоваться моим творением ещё неделю. Но по истечению этого срока вы должны будете сделать окончательный выбор: либо заказать себе постоянную маску, либо вернуть мне эту. И учтите: в последнем случае это будет означать ваше согласие расстаться с надеждой улучшить всю дальнейшую жизнь.

После этих слов незнакомец удалился так же незаметно, как и появился.

Задумчиво прошла Фобина в свои покои. Но никто не замечал её настроения. Все видели только задорно-лукавое выражение её полумаски.

А на следующее утро пришла скорбная весть: скончалась её двоюродная тётушка. Все родственники были приглашены на похороны. И Фобина вместе с родителями должна была провести следующий день в пути, чтобы прибыть на траурную церемонию.

Юная маркиза виделась с умершей тётушкой очень давно, ещё в детстве и не могла сейчас даже вспомнить её лица. Однако само соприкосновение их рода со смертью наполнило сердце Фобины скорбными переживаниями. Она впервые осознала слово «навсегда». И ей захотелось расплакаться, обнять отца и мать, ещё и ещё раз сказать им, как она их любит. Однако маска скрывала и эти переживания. Впрочем, окружающие приписали это легкомыслию молодости.

Через два дня Фобина вместе с родителями шла в конце траурной процессии. За гробом с отрешённо-каменным лицом шёл овдовевший дядюшка. Чуть позади – его единственный сын Деонт, худощавый мужчина лет тридцати с бледным, заплаканным лицом. Он из последних сил старался сдерживать рыдания и шёпотом молил о прощении до окончания погребального обряда.

А Фобина всё это время ловила на себе неодобрительные взгляды. Сперва она считала, что порицание общества адресовано не ей, но вскоре вынуждена была признать горькую правду. При этом причина такого отношения была ей не ясна. Прибыв на церемонию, она не перемолвилась ни с кем и парой слов, держалась скромно и тихо, почти не поднимая головы. Что же могло так настроить всех этих людей против неё? Но никто не стремился ей что-либо объяснить.

Уже вернувшись с кладбища, Фобина решила скрыться от осуждающих взглядов в саду, раскинувшемся зелёным шлейфом позади дома. Но там она неожиданно столкнулась со своим осиротевшим троюродным братом. Прислонившись к стволу старой яблони, он плакал уже не таясь. В порыве сочувствия, она подошла к нему и положила руку на его плечо.

- Мне тоже очень жаль вашу матушку, - прошептала она,- но, пожалуйста, не истязайте так своё сердце…

- Ах, не смейтесь над моим горем! - вскрикнул Деонт.

Фобина растерялась от такого нелепого мнения о её искреннем поступке. А Деонт, осушив глаза, продолжал уже с горьким спокойствием:

- Впрочем, так мне и надо.

- Простите, но я вовсе не смеюсь над вами. И даже толком не знаю, из-за чего вы так корите себя.

- Судя по вашей усмешке, это не так. Но я хочу кому-то признаться во всём. Пусть даже вам. Итак, слушайте…

Двенадцать лет назад меня отправили в столицу. Отец надеялся, что мой пытливый ум и разносторонние познания, почерпнутые из многочисленных книг, позволят мне занять достойное место в высшем обществе. А матушка верила, что добродетельное воспитание убережёт меня от столичных соблазнов. Имея привлекательную внешность и свободную манеру общения, я был обласкан вниманием света. Люди постарше ценили меня за широту познаний, а сверстников забавляло моё дружелюбное острословие. Всё складывалось хорошо, но, увы, продолжалось недолго.

Однажды на балу я увидел женщину необычайной красоты. Каждая чёрточка её лица, казалось, излучала утончённость, безмятежность, нежность. Она держалась со всеми легко и непринуждённо, не выказывая ни кокетства, ни холодности. В те годы я, конечно же, засматривался на барышень, но впервые был поражён совершенством женского облика.

Мне не терпелось узнать, кто она. Но в результате многочисленных расспросов выяснилось лишь то, что она – графиня, что приехала в наши края из Франции, что в свет выходит не часто, что слывёт поклонницей музыки и пения, но не танцев. Никто не отозвался дурно ни о её манерах, ни о её знакомствах. А ещё у неё было удивительное имя – Ажитта. Само звучание его возбуждало моё воображение, навевало таинственно-трепетные чувства.

Вскоре мне выпал случай быть представленным ей одним из общих знакомых. Услышав её голос, тихий и мягкий, я был пленён им. А побеседовав с ней об изящных искусствах, открыл для себя в ней воистину взыскательного ценителя музыки и живописи. Если же возникал спор о достоинствах того или иного произведения, она лишь высказывала своё мнение, не вступая в полемику. И её тактичность обрамлённая тонким художественным вкусом обаяли меня окончательно.

Я стал бывать с визитами в доме графини, сопровождать Ажитту на балы и концерты. Постепенно она стала предпочитать моё общество, хотя по-прежнему соблюдала рамки приличия. Но я с каждой нашей встречей всё более восхищался ею. Казалось, в ней воплотились мои представления о красоте, образованности и добродетели.

Минуло тёплое лето, пришли первые осенние заморозки, а я продолжал бывать у графини едва ли не каждый день. При этом сердце моё предпочло бы не расставаться с нею вовсе. Удерживало меня лишь то, что сама Ажитта ничем не выказывала ко мне какой-либо чувственной приязни. Если в голосе её ещё можно было уловить некие приятные интонации, то лицо всегда оставалось спокойным, никогда не просветлялось от улыбки при моём появлении, никогда не оттенялось и печалью при расставании.

В один из таких визитов хмурым октябрьским днём улучив момент, когда мы были одни, я признался ей в своих чувствах. Лицо Ажитты, как и прежде, осталось абсолютно спокойным. Но голос дрогнул, и руки взметнулись к груди, словно птицы, стремящиеся укрыться в гнезде.

- Ах, Деонт! Этого-то я и боялась!

- Но почему? Разве я вам неприятен?

- Вовсе нет. Напротив, вы стали для меня самым близким человеком. Но я не могу связать с вами свою жизнь…

- Но почему?!

- Я пленница одной страшной тайны. Именно из-за неё мне пришлось отказаться от семейных уз и не задерживаться долго на одном месте.

- Но что же это за тайна? Доверьтесь мне, и я освобожу вас от этого рабства!

- Вашими устами говорит страстное влечение. Если же вы узнаете правду, ваши иллюзии на мой счёт рухнут вместе с искренним обожанием. Впрочем, это, наверное, и к лучшему. Поклянитесь своим честным именем, что вы сохраните мою тайну и не станете осложнять моё и без того трудное положение, не прославите меня на весь свет. Тогда я расскажу вам всё.

- Клянусь!

Она тяжело вздохнула, словно сдувая со старой шкатулки вековую пыль, и поведала мне свою историю.

- Ещё в детстве я была несуразной, не слишком красивой и обидчивой девочкой. Сверстники дразнили меня за конопатый нос и вечно поджатые от обиды губы. Я же всегда злилась на них и постепенно стала видеть враждебность в каждом встречном. А родители мои либо посмеивались надо мной, либо жалели меня. От этого мне становилось ещё хуже. И я бежала от них в дивный мир музыки и живописи, которыми могла наслаждаться в одиночестве. В нём я и прожила детство и отрочество.

Когда же юность постучалась в мои двери, родители, заботясь о моём будущем, стали вывозить меня в свет. Но там я познала светское пренебрежение. Да не моя ли вздорность давала повод к неприязни? Я ведь по-прежнему смотрела на мир исподлобья, ожидая насмешек и нападок. Родители выговаривали мне за неучтивость и нахмуренные брови. А я начинала сердиться ещё и на них.

И вот однажды, когда я была в опере, возле меня как бы невзначай остановился незнакомый господин. Он стал описывать мои мысли, чувства и переживания. Я заинтересовалась его способностью проникать в тайны чужой души. На это он заметил, что знает не только о причинах моих душевных терзаний, но так же и довольно простой способ избавиться от них навсегда. Я была поражена и попросила открыть мне его.

И этот господин рассказал мне, что владеет искусством изготовления необыкновенных масок, способных сокрыть чувства, так некстати отражающиеся на наших лицах. Он вкрадчиво поведал о благодатном изменении мнения общества к обладателю подобной вещицы, рассуждал о полной свободе обладателя маски в молчаливом выражении любых своих чувств. И каждый его довод пленял меня всё более и более. Я объявила о своём желании непременно заполучить маску. Мы назначили встречу через день в отдаленном уголке парка в нашем имении. Взяв с меня обещание, сохранить всё в тайне, он удалился.

О, с каким нетерпением я ждала той встречи! Присев, как было условлено, на уединённой скамейке, скрытой от посторонних глаз высоким кустарником, я принялась высматривать моего благодетеля на аллее. Но он как-то незаметно возник возле меня. «Готовы ли вы примерить вашу долгожданную маску?» - с поклоном спросил он. Я радостно закивала. Он извлёк её из шляпной коробки, приложил к моему лицу, а затем подал мне зеркальце. Из резной оправы на меня взглянуло спокойное, свежее, доброжелательное лицо. Оно выражало само достоинство с оттенком уверенности и некоторого превосходства. Я нахмурила брови, но отражение осталось беспристрастным. О, это было исполнение моего желания в то время: отгородиться от враждебного мира и в тайне насмехаться над светским обществом!

Я страстно возжелала заполучить эту маску. И он согласился. Я спросила, как я могу его отблагодарить. Он заверил, что довольствуется и возмещением затрат на глину, из которой сделана маска. Я, не раздумывая, протянула свой кошелёк. Принимая его, мастер протянул мне платочек с изящными синими кружевами и вкрадчиво произнёс: «Если вам понадобиться встретиться со мною вновь – держите эту вещицу в своих руках в людном месте». После чего незаметно удалился.

О, как я наслаждалась своим новым положением! Посещая концерты и балы, я с упоением заговаривала с чопорными дамами или молодыми щёголями, но, при этом, строила им невероятные рожицы. И восхищалась своей безнаказанностью. К моему удивлению и удовольствию общество не только не раскрыло моей тайны, но и стало ко мне более благосклонно.

Наконец-то были оценены мои познания в живописи и музыке. Теперь к моему мнению прислушивались как устроители домашних концертов не всегда разбирающиеся в искусстве, так и приглашаемые на подобные представления музыканты и певцы. При этом ни те, ни другие не догадывались, что маска беспристрастия скрывает мои усмешки, а то и неприязнь. В то время я наслаждалась собственной популярностью и тайной вседозволенностью.

Я уже не мыслила своей жизни без маски, снимая её только на время сна. В то же время угроза быть разоблачённой, стать презираемой обществом, принудили меня не подпускать никого к себе слишком близко. Боязнь, что кто-либо узнает о моей тайне, прикоснувшись или разглядев маску, привели к моему добровольному одиночеству. Я держала всех собеседников на расстоянии вытянутой руки, оставила подле себя только одну подслеповатую служанку, помогавшую мне одеваться и прихорашиваться.

Таким образом, о дружбе с доверительными разговорами на ушко, а, тем более, о любви с прикосновениями и поцелуями не могло быть и речи. Мне приходилось сторониться даже мою мать. Не стану утверждать, что наши отношения с ней были слишком нежными и доверительными – я ведь с детства была обидчивой упрямицей. И всё же, мне стало не хватать её бессловесного поглаживания по щеке – той ласки, которой она порой выражала своё сопереживание. Но не могла же я теперь позволить погладить по щеке маску. А покинуть спальню не спрятав лицо под фарфоровый покров было выше моих сил.

Так прошло около полугода. Однажды перед сном я обнаружила на своих щеках и лбу болезненное покраснение. Что это могло быть?! Обычная барышня на моём месте позвала бы лекаря. Но я не могла допустить, чтобы кто-либо узнал мою тайну. Между тем, носить маску стало болезненно, снять – невозможно. Но никто не догадывался о том, что теперь вместо саркастической усмешки мне приходилось скрывать гримасу боли. Для всех моё лицо по-прежнему было спокойно и дружелюбно. И тогда я отыскала платочек с синими кружевами.

Через пару дней служанка передала мне записку. «Приезжайте на закате в закрытой карете на площадь у ратуши. И отошлите кучера» - прочла я. Конечно же, я всё сделала именно так.

Мастер масок проскользнул в карету, плотнее задёрнул занавески и вкрадчиво произнёс: «Итак, сударыня, вы хотели меня видеть?» «Да! Что-то твориться с моим лицом, настоящим лицом! Помогите мне!» «Вы, вероятно, носили маску постоянно, не ухаживали за своим лицом, лишали свою кожу света и воздуха?» Я лишь кивала и плакала. Он дождался окончания моих рыданий и продолжил: «Увы, вы сами довели себя до такого состояния. Теперь ваше лицо покроется волдырями. Даже если их будут лечить лучшие врачи останутся ужасные шрамы. И, конечно же, вам придется навсегда отказаться от маски. Мало того – стать предметом общественного презрения. Вы готовы?» В панике я лишь разрыдалась.

Выждав некоторое время, он снова заговорил: «Впрочем, я могу вам кое-чем помочь. Один мой знакомый торговец привозит мне из Индии особую мазь, приготовляемую из тамошних редких растений. Она способна остановить подобный недуг. Но наносить её на лицо нужно изо дня в день. И, сами понимаете – удовольствие это не из дешёвых. Однако - действенное. Желаете опробовать прямо сейчас?» Я, с готовностью, сняла маску, кожа под которой едва не лопалась. Невесть откуда в руках мастера масок появился небольшой флакончик. Едва касаясь, он нанёс буквально несколько капель маслянистой жидкости на моё воспалённое лицо, и почти сразу я почувствовала облегчение. Если в прошлый раз я была благодарна ему за свободу, то теперь – за уменьшение мучений. Мы условились о том, что впредь я буду получать от него чудодейственный эликсир каждый месяц. И платить за это золотом.

Вот так мне довелось стать рабой своей тайны. Я уже не могла снять маску, ибо истинное моё лицо стало быстро увядать, да и то, первое воспаление не осталось без последствий. А мастер масок накрепко привязал меня иноземным снадобьем. Я вынуждена была платить ему все эти годы и постепенно распродала свои драгоценности. После смерти родителей так же пришлось проститься с доставшимся наследством.

Уклонившись от брака и даже дружеских отношений, сейчас я почти не имею средств к существованию. При этом я могу убежать от любых кредиторов, кроме одного. Того, кто привезёт или пришлёт мне заветный флакончик.

С тех пор прошло около двадцати лет. Моя маска была молода и свежа на вид, и мне приходилось переезжать с места на место, чтобы не вызывать подозрения. А к обязательной маске присоединились перчатки и пышные воротники, скрывающие грудь и шею.

Самое обидное, что с годами я поняла всю глубину своего заблуждения. Мне казалось, что светское общество настроено против меня. Но не я ли сама своей обидчивостью и заносчивостью давала повод к такому отношению. Мне думалось, что жить в мире возможно лишь спрятав свои мысли и чувства, казаться кем-то другим, тайно сохраняя свои заблуждения и страсти. Но это оказался путь к утрате самой себя.

И ещё я осознала, что любая вседозволенность – мнимая. А расплата всё равно приходит. Моя свобода насмехаться над людьми обернулась пожизненным заточением. И что с того, что моя тюрьма из изящного фарфора. Меня самой не видно за её изысканными стенами. Но теперь уже слишком поздно.

Итак, то, что вы обожаете – лишь маска, скрывающая увядшее лицо и уставшую от страха разоблачения душу. Я не достойна вас.

Поникшая и опустошённая, Ажитта умолкла. Я заверил, что моя любовь относится к её душе, а вовсе не к злосчастной маске, что восхищаюсь её натурой и художественным вкусом. Но Ажитта на все мои слова с монотонностью маятника повторяла: это-лишь- юношеская-чувственность… Я предлагал оплатить её долги. Она поблагодарила, но отказалась, предостерегая от необдуманного самопожертвования. Затем Ажитта попросила меня удалиться, обязав не порочить её имя при жизни.

Всю следующую ночь провёл я в безуспешных попытках найти какой-то выход. Преисполненный самых благородных чувств, я мечтал помочь Ажитте, пробудить в ней веру в её бесспорные достоинства, перед которыми бремя маски – ничто. Ведь её ценили не за внешнюю красоту, а за тонкое эстетическое чувство. Но как возродить в ней самоуважение, доказать, что её скверные черты характера перемолоты одиночеством и мудростью?

Сон сморил меня лишь под утро. Проснувшись только к обеду, я помчался к дому Ажитты с твёрдым намерением убедить принять любую помощь. Хотя и сам не знал, что смогу сделать. Но дом оказался пустым. Мне удалось выяснить только одно: графиня уехала ранним утром по неотложным делам.

В отчаянии вернулся я к себе домой, где мне передали письмо. В нём Ажитта прощалась со мной, просила её не искать и предостерегала от необдуманных поступков. Возможно, она опасалась, что пылкая юность не сможет сохранить доверенной тайны. А может и бежала от соблазна переложить на мои плечи свою ношу.

Три дня я никуда не выходил, никого не принимал. За это время я осознал, что Ажитта, судя по всему, является ровесницей моей матери. И любовные фантазии в моём сердце сменились стремлением к подвигу во имя справедливости. Во что бы то ни стало, я решил помочь женщине, доверившей мне свою горькую тайну. Ведь рассчитывать ей в этом мире было не на кого. Но для этого нужно было ещё найти Ажитту. И вместо того, чтобы добиваться престижного места при дворе, я объявил всем о намерении пуститься в странствия без определённой цели.

Весть о подобном чудачестве громом прокатилась по салонам столичного общества, но вскоре канула в иных новостях. Труднее всего было моим родителям: они недоумевали и очень тревожились за меня. Но их ничуть не успокоило бы, узнай они о том, что их сын мечется по свету в надежде помочь женщине, погрязшей в обмане, да ещё отвергшей его.

Я писал им из больших городов, словно праздный путешественник, рассказывающий о местных красотах. Это был способ как-то успокоить их. Отец не мог объяснить моей тяги к пустым дорожным приключениям и настаивал на моём возвращении в столицу. А матушка, словно предчувствуя неладное, писала, что очень беспокоится обо мне, неустанно молится за моё скорейшее и благополучное возвращение.

Я же в каждом городе искал хотя бы след Ажитты. Но тщетно. Продолжая колесить по дорогам из города в город, постепенно я осознал, что выспрашивать у каждого встречного о заезжей графине глупо. Она ведь могла назваться другим именем, иным титулом.

Мне пришла мысль искать её в обществах ценителей музыки и всяческих художеств. Теперь по прибытии на новое место я, прежде всего, расспрашивал о концертах и коллекционерах картин. И уже среди ценителей прекрасного заводил разговор об одной особе прекрасной наружности тонко разбирающейся в вопросах эстетики. Но и это долго не приносило какой-либо пользы.

Спустя пять лет в одном из городов случайно на улице я встретил подслеповатую служанку Ажитты. Она несла полупустую корзину с рынка и охала точно так же, как в те памятные дни, когда накрывала стол для чаепития. Я бросился к ней и стал расспрашивать о её хозяйке. Но она отпрянула от меня со словами «знать вас не знаю».

Тогда я проследил за ней незаметно. Охая, та вошла в маленький флигель на окраине. За нею последовал и я, благо дверь оказалась лишь прикрыта. Там я и увидел Ажитту. Исхудавшая и обессиленная она лежала на кровати. Лицо и грудь её покрывала тёмная вуаль, прикреплённая к поношенному чепцу. Но это без сомнения была она.

- Ажитта, наконец-то я отыскал вас! – промолвил я. - Умоляю, примите мою искреннюю дружескую помощь.

- Ах вы, несчастный, - произнесла она еле слышно. – Почему вы не послушались меня? Зачем я вам? Тем более – теперь, когда я готова предстать перед Создателем? Уезжайте, прошу вас. Мне горько от того, что я разрушила свою жизнь, тяжело теперь видеть, как из-за меня вы губите свою.

- Неужели я ничего не смогу сделать для вас?

- Нет… Хотя, постойте. Я бы хотела рассказать вам окончание моей истории. Вам единственному я открыла начало моей трагедии. Вы заслуживаете узнать развязку.

Ещё некоторое время я продолжала скитаться по разным странам. Но в какой-то момент задала себе вопрос: ради чего? И знаете, что я сделала, прибыв в очередной город? Я сняла маску! Сама! Моя служанка к тому времени видела уже совсем скверно и ничего не заметила, а другие меня просто не знали.

И я наслаждалась давно забытыми ощущениями. Порыв ветра, овевающий шею… Лепестки цветов, щекотавшие нос, если поднести их к самому лицу… Луч полуденного солнца, греющий щёку… Но за все эти невинные радости очень скоро пришлось расплатиться.

Моя кожа совсем отвыкла от солнечного света. После первой же прогулки в безоблачный летний день я слегла словно опалённая огнём. Неделю провела я в горячке. Когда же взглянула в зеркало – ужаснулась. Но мыслей вновь спрятаться за маской у меня не было.

Я объявила служанке, что устала от разъездов и предложила ей тихо доживать свой век вместе. Две одинокие старушки…

Чтобы прокормиться я начала мастерить и раскрашивать красивые безделушки, которые брал на продажу лавочник. Тем и жили, никого больше не боясь. В последние полгода я стала быстро уставать и задыхаться, а позавчера ноги перестали меня слушаться. Но смерть меня не пугает.

Я счастлива тем, что покидаю этот мир свободной. Притом, и от маски и страхов, связанных с нею. И я освобождаю вас от клятвы сохранить мою тайну. Быть может, мой горький опыт предостережёт от искушений кого-то ещё. А теперь – прощайте. Большее, что вы можете сделать теперь – не нарушить этот зыбкий покой.

Она отвернулась и, казалось, задремала. Стараясь не шуметь, я покинул флигель. Цель моих скитаний была достигнута – я отыскал Ажитту. Но помощь ей уже не требовалась. Она сама превозмогла власть злосчастной маски и покидала этот мир в тихом умиротворении.

На следующий день я всё же снова пришёл к флигелю, справиться о здоровье Ажитты. Служанка сообщила мне скорбную весть: графиня скончалась этим утром. Я помог её похоронить. После чего пребывал в полном опустошении.

У меня больше не было цели в жизни. Вместе с тем, меня снедало чувство какой-то незавершённости. Я вновь и вновь вспоминал события последних лет, искал то, что было мною упущено. И в один из дней на меня снизошло прозрение.

В последнюю нашу встречу Ажитта дала понять, что она - не единственная пленница фарфорового обмана. Вероятно, мастер масок продолжает расставлять сети сладких обещаний. И я решил во что бы то ни стало избавить мир отковарного искусителя. Во имя добродетели, чести. И памяти Ажитты, разумеется…

Я вновь пустился в странствия. На этот раз стал всматриваться в будто застывшие лица, расспрашивать о тех, кто был не подвластен старению. Мне удалось отыскать ещё двух обладательниц масок. Одна отказалась мне помочь, а позже, опасаясь разоблачения, устроила пожар, в котором погибла сама. И это не смотря на то, что я дал слово сохранить её секрет.

Вторая была в таком же состоянии усталого отчаяния, как и Ажитта при нашей первой встрече. Я рассказал ей о пагубном действии солнца для лица, пробывшего много лет в заточении, а затем просил как-либо свести меня с мастером масок. Она согласилась, поведав о его предложении снизить цены на эликсир в обмен на указание возможной обладательницы новой маски.

Но он был слишком хитёр и осторожен. Поймать злодея мне так и не удалось. А между тем моя матушка извела себя тревогами на мой счёт. Увы, я понял это лишь здесь, на её похоронах. Вот такова моя история сударыня. Вы вольны презирать меня, продолжать насмехаться над моим горем. Я это вполне заслужил…

Выплеснув тяжесть своей сердечной боли, Деонт сидел поникнув. Душа, долгое время хранившая тайну, опустела и обессилила. Потому он не сразу осознал, что рука Фобины коснулась его плеча. И это лёгкое прикосновение было полно сочувствия. В то же время Фобина на ощупь старалась поймать слёзы, стекающие по её ресницам.

Деонт взглянул ей в лицо и отшатнулся. Слёзы текли по лицу, выражавшему кокетливую усмешку. Идеальному. Холодному. Не живому. Но это были искренние слёзы! И касание его плеча так же было живое, полное сочувствия.

- Ах, бедный Деонт! – дрожащим голосом произнесла Фобина, - Наверное, никакие слова не смогут облегчить вашу душевную боль. Но вы не представляете, что сейчас для меня сделали. Ведь я сама чуть не попала в ту самую паутину искушения, к тайне которой вам довелось прикоснуться.

- Я догадался! Бедное дитя! Так значит, и вы носите маску?!

- К счастью, это лишь полумаска. Её вручили мне на пробу всего несколько дней назад. Но теперь с этим будет покончено! Вы спасли меня! Я только теперь поняла, по краю какой бездны я собиралась отправиться.

- Так он начал предлагать маски на пробу… Хитро! Простите, что спрашиваю, но когда вам должны вручить настоящую маску?

- Через несколько дней. Ах, какое это теперь имеет значение?! Я сейчас же сниму её навсегда!...

- О, прошу вас, не делайте этого! По крайней мере – сейчас. Я понимаю, что после всего услышанного, вам хочется избавиться от этой вещицы. Но, если бы вы сохранили всё, как есть, ещё несколько дней, у меня бы появилась возможность схватить мастера масок!

Фобина задумалась. С одной стороны, первейшим её желанием было как можно скорее сбросить проклятую фарфоровую безделушку, способную искалечить, а то и отнять жизнь. С другой стороны, она так же считала необходимым помочь своему троюродному брату. Ведь именно благодаря его откровению произошло чудесное избавление от чар маски.

- Подумайте, - продолжал Деонт, - когда он придёт к вам с маской, останется только схватить его.

- Но вы же сами говорили, что он очень осторожен и хитёр. А уж в коварстве можно не сомневаться! Что если он ускользнёт, а потом отомстит вам и мне? Поверьте, я хочу вам помочь. Но мне страшно. Теперь я вспоминаю наши встречи с ним и удивляюсь, как незаметно он проникал в парк нашего поместья.

- Да, действительно. Об этом я не подумал. Такого не вызовешь на благородный поединок. Да и в суде он выкрутится. Его действительно никто нигде не видел. А при немалых деньгах, получаемых от владелиц масок, суд может оказаться пристрастным. Но вы – единственная ниточка, способная привести меня к нему…

- Быть может, вам стоит обсудить это с моим отцом. Он – человек мудрый, рассудительный. Думаю, если бы я сразу рассказала ему о предложенном мне искушении, он смог бы меня и предостеречь, и защитить.

- Вы правы. Это нужно обсудить с ним в первую очередь, - заключил Деонт и они вместе вернулись в дом.

Отыскав отца Фобины, Деонт попросил маркиза дать ему совет в некоем важном деле. В уединённой комнате при закрытых дверях трагическая история была пересказана вновь. Маркиз слушал вначале с вежливым сочувствием, затем - с интересом. Но после того, как выяснилось, что его единственная дочь может стать новой жертвой злодея, он едва сдержал ярость.

Когда буря негодования в душе маркиза поутихла, Деонт изложил свои соображения о чрезвычайной трудности доказать вину негодяя в суде. Маркиз согласился с его доводами и заверил, что сделает всё возможное для наказания коварного обольстителя юных девиц. Как отец и как человек чести! Кроме того, он настоятельно просил не посвящать свою супругу, мать Фобины, в открывшиеся обстоятельства, дабы оградить её от лишних волнений.

Затем они присоединились к остальным гостям, и маркиз при всех пригласил Деонта посетить их замок, чтобы обсудить его будущее. Всех собравшихся тронул этот жест покровительства к скорбящему родственнику, считавшемуся едва ли не пропавшим без вести.

Путь домой прошёл в молчании. Противоречивые чувства: гнев, страх, надежда – переполняли сердца тех, кто решился изобличить зловещего мастера. Но всеми посвящёнными в тайну принято было решение обсуждать что-либо только при закрытых дверях, не доверяя ни друзьям, ни родственникам, ни слугам.

По возвращении домой маркиз пригласил Деонта осмотреть замок. Это позволило им, не вызывая каких-либо подозрений, продумать возможное место для западни. Фобине же предписывалось до той поры не покидать внутренние покои.

После обеда маркиз пригласил дочь и Деонта в свой кабинет. Закрыв двери, он обратился к дочери:

- Дитя моё, ты по-прежнему полна решимости помочь нам в благом, но опасном деле?

Лишь убедившись в понимании Фобиной всей сложности осуществления задуманного плана, он продолжил:

- Наш враг хитёр и коварен. Несмотря на все труды Деонта нам до сих пор не известно о нём ничего существенного. Даже облик его остаётся загадкой. А, учитывая его ремесло, скрыть своё лицо не составит для него большого труда. Но мы намерены заставить его играть по нашим правилам.

Учитывая то, что мастер масок каждый раз появлялся в уединённых уголках парка, позволяющих легко скрываться, я попрошу тебя, дочь моя, сославшись на нездоровье, совершать ежедневную прогулку только на террасу западного крыла нашего дома. Там ещё есть дверка к винному погребу. Именно там ты постоянно будешь оставаться у нас на виду, а мы сможем своевременно оказаться рядом в нужный момент. При появлении злодея тебе будет необходимо занять его расспросами, попросить его развеять сомнения относительно приобретения маски. Всё остальное мы с Деонтом берём на себя.

- Хорошо, батюшка. Но у меня будет к вам просьба. Поймав нашего противника, не уподобляйтесь ему в жестокости.

- Меня трогает твоё добросердечие - ответил маркиз после небольшой паузы, - Обещаем тебе проявить разумное милосердие.

В тот же день прислуге было сообщено, что юная маркиза неловко оступилась и страдает от болей в ноге. Потому ей необходим покой, а прогулки придётся ограничить ближайшей террасой.

Фобина каждый день в послеобеденное время выходила к скамейке у западного крыла дома, поддерживаемая под руку одним из слуг. Она читала в уединении каждый день около часа. Затем, так же в сопровождении слуги, возвращалась в свои покои. Небольшая свинцовая пластинка, незаметно прикреплённая к её левой туфле, помогала создавать видимость хромоты. Но тот, ради кого был разыгран весь этот спектакль, пока не появлялся. Так прошло три дня после их возвращения. И ей порою даже казалось, что он не придёт вовсе.

В этот день солнце то и дело норовило спрятаться в рыхлых сизых облаках. Оттого страница книги то озарялась ярким светом, то покрывалась мягкой тенью. Фобина дочитала уже третью страницу, когда из-за колонны террасы послышался ожидаемый голос:

- Добрый день, Фобина. Я очень огорчился, увидев, что вы прихрамываете. Как вы себя чувствуете?

- Благодарю вас. Мне уже лучше. Хотя от прогулок пока приходится воздерживаться.

- Я слышал о постигшей вашу семью утрате. Примите мои соболезнования.

- Благодарю вас, - произнесла Фобина, потупив взор. Ей было стыдно обманывать этого человека и, в то же время, страшно быть разоблачённой в этой игре. Она впервые задумалась о том, сколь неискренними могут быть светские фразы.

А мастер масок, выдержав скорбную паузу, перешёл к цели своего визита.

- Тем не менее, Фобина, жизнь продолжается. Надеюсь, что скорбь по вашей тётушке и ваш временный недуг будут недолгими. А затем вам вновь захочется повторить, а то и превзойти ваш недавний успех в обществе. Вы ведь помните те благосклонные, а порою даже восторженные взгляды?! А то ощущение свободы в выражении своих чувств?! Если вы желаете наслаждаться этим и далее, то можете заказать себе маску. Если же предпочитаете утратить эти возможности – верните то, что я вам одолжил. Итак, ваше решение?

Фобина молчала, потупив глаза. Когда составлялся план поимки злодея, всё казалось так просто. Теперь же, когда следовало действовать, она совершенно растерялась. Истолковав её молчание, как следствие крайней нерешительности, мастер масок вновь заговорил.

- Скажите, Фобина, было ли у вас чувство свободы и доброжелательности общества прежде нашей с вами встречи? Вспомните своё состояние в тот вечер, когда вы впервые воспользовались моим искусством. Эти слова, взгляды, улыбки… Смогли бы вы добиться того же без помощи той чудесной вещицы, которую я вам предложил? Не думаю. Вероятно, пришлось бы ломать себя, каждый раз хворостиной загонять свои чувства в ограду светских приличий. И вот я, желая добра, предлагаю вам простой и изящный выход из этого затруднительного положения. А вы всё не можете принять этот подарок судьбы…

Вкрадчивый голос умолк, а Фобина всё не отвечала. Ещё неделю назад она, несомненно, приняла бы это предложение. И поверилакаждому из приведённых доводов. Однако теперь тень Ажитты стояла у неё за спиной, молчаливо оберегая от благостно звучащих обещаний.

Между тем помощи пока не было видно. Разговор нужно было продолжить. И Фобина решила задать вопрос, касающийся участи Ажитты. Она всё ещё надеялась увидеть хотя бы проблеск раскаяния и порядочности в своём собеседнике.

- Меня смущает именно то обстоятельство, что мне придётся всю оставшуюся жизнь носить маску.

- Сударыня, разве это плохо – всегда чувствовать себя очаровательной и защищённой? Да к тому же для вас осуществится давняя мечта каждой женщины – сохранить свежесть своего лица. Ведь вы уже убедились, что мои маски совершенны! Что же в этом плохого?

- Простите, сударь, но меня волнует ещё одно обстоятельство. Не может ли ваша маска принести мне какой-либо вред в будущем?

Она ждала, что он сейчас, вопреки всем предположениям, признается в пагубности для человека постоянно прятать своё лицо под маской, возможно, как-либо предостережёт её. И, тем самым, сохранит в её сердце остатки веры в благодушие мира, греховности обмана ради корысти. Но собеседник её лишь снисходительно кивнул головой и уверенно, словно вдавливая печать в расплавленный сургуч, произнёс:

- Сударыня, неужели бы я стал предлагать вам что-то опасное? Вспомните: за то немалое время, что вы имели удовольствие носить моё малое творение, был ли хотя бы один миг, доставивший вам неудобство? Ведь не было!...

И в это время дверь винного погреба распахнулась. В следующее мгновение маркиз и Деонт уже стояли рядом с Фобиной.

- Ни с места, негодяй! Пришло время ответить за все свои злодеяния, - твёрдо произнёс Деонт.

Именно эта холодная решительность, а не пара направленных на него пистолетов удержала мастера масок от попытки спастись бегством. Ведь горячность часто приводит к промахам. А вот холодный рассудок, напротив, позволяет их избежать. Дабы уклониться от участи быть пристрелянным немедля, он предпочёл попытаться как-либо вывести из равновесия появившихся мужчин.

- А что, собственно, такого злодейского я сделал, чему вы сами судари не потакаете ежеминутно? Вот вы, благородный отец семейства, - он обратился к маркизу, - своими поучениями о пристойном в обществе поведении подталкивали свою дочь к тому, что она искала убежище, защиту, некую лазейку для своих ярких чувств. И я смог ей предложить изящный выход. А что она получала от вас в то же время? Вероятно, угрозу лишиться родительской благосклонности в угоду светскому этикету. И вы ещё смеете угрожать мне?!

Заронив чувство вины в одном противнике, пора было переходить ко второму. И тут он вспомнил, где он видел его. Да уж, это было не просто вмешательство в отцовские права, а вполне реальная потеря. И последующее преследование. Тем обескураживающее теперь нужно было действовать!

- А вас, сударь, я, кажется, знаю. Несчастный воздыхатель бедняжки Ажитты. И теперь вы вините во всём только меня. Но разве для меня обзавелась она когда-то маской? Или от меня впоследствии бежала? Нет! Неужели я внушаю юным девам образцы внешности и поведения? Я ли укрепляю в них уверенность в необходимости сохранить свежесть, яркость, безупречную внешность любой ценой?

Нет! Именно в попытках понравиться вам, мужчинам, идут дочери Евы на различные ухищрения! Боязнь утратить ваше внимание толкает их на необдуманные жертвы! И женщины, замечу я вам, не просто принимают предлагаемые средства сохранить вашу благосклонность. Они страстно ищут чего-то подобного, боясь в какой-то момент стать забытыми, отвергнутыми! Так не вы ли истинные виновники их бед, трагедий?! И у вас ещё хватает наглости сделать меня виновником за извечные мужские претензии к дамам? Вам не очевидна абсурдность ваших обвинений ко мне?...

В этот момент Деонт вскинул руку, и лицо мастера масок разлетелось на части. Вернее, фарфоровая маска, скрывающая истинные черты лица. Ещё яркое послеобеденное солнце потоком пролилось на бледную, казалось, безжизненную кожу уродливого лица, перекосившегося от ужаса.

- Если вы столь безвинны и добродетельны, как утверждаете, то, конечно же, простите мне эту попытку пролить немного света касательно наших взаимных претензий, - спокойно произнёс Деонт, глядя на оцепеневшего противника. Тот замер с полуоткрытым ртом и тянущимися к лицу руками. Ужас разоблачения сковал его. Ибо стало явным всё, что он столь усердно скрывал: и маску, и уродство, и пагубность для обладателя её постоянного использования. Меж тем под палящими лучами лицо его на глазах становилось пунцовым.

- Что вы наделали! – наконец обретя дар речи, прошипел он.

- Вывели вас на свет божий, - ответил Деонт. Его голос был более ироничен, чем твёрд.

- Лучше убейте меня! – заревел мастер масок и, не дожидаясь испрошенной милости, бросился на вооружённых мужчин.

Раздались два выстрела, и тело неуловимого искусителя распростёрлось у ног Фобины. Ей показалось, что он просто споткнулся и сейчас вскочит. Однако набежавшая из-под его груди лужица крови говорила о том, что их враг мёртв.

- Уведите её, Деонт, - тяжело произнёс маркиз и добавил, обращаясь к дочери, - Прости, что не смог оградить тебя от этого зрелища. И от этого страшного человека…

Затем хозяин дома начал давать распоряжения слугам, сбежавшимся на звуки выстрелов. Было объявлено, что ему только что довелось подстрелить злоумышленника, тайно проникшего в их владения и напавшего на его дочь. Никто не смог опознать убитого, потому решили, что это какой-то пришлый душегуб, а то и беглый каторжник.

Поздним вечером, когда Фобина едва пришла в себя после всего пережитого, отец пригласил её и Деонта в свой кабинет.

- Итак, - произнёс маркиз, затворив двери, - мы все сегодня присутствовали при развязке тяжкого злодейства. Поскольку оно было сопряжено с изощрённым коварством, я хотел бы услышать ваше мнение о произошедшем. Ибо враг наш повержен, но яд его предсмертных уловок способен породить мнимые сомнения в справедливости возмездия. Потому я хотел бы обсудить в нашем узком кругу, посвящённых в эту тайну людей, чувства и мысли, рождённые роковыми событиями. Фобина, твоему чувствительному сердцу выпали тяжелейшие испытания. Не терзают ли тебя сейчас какие-либо сомнения?

- Благодарю вас за понимание, отец. Увидев воочию кровопролитие и смерть, я едва не лишилась рассудка. Хотя и предчувствовала, что встреча с заведомо безжалостным негодяем может закончиться чем-то ужасным. Да и находиться наедине с ним даже те несколько минут, конечно же, было очень тяжело. Но я знала: в те самые мгновения вы спешите мне на помощь, и я всегда под вашей незримой защитой. Но всё же, ужас соседствует в моей душе с жалостью.

- Да, дочь моя, как заблудшего человека его, безусловно, жаль. Христос заповедовал нам возлюбить ближнего своего и врага своего, прощать недоброжелателям нашим из христианского милосердия. Но этот человек, спрятавший под маской свой внешний изъян, не удовольствовался этим.

Вместо того, чтобы тихо прожить под искусной личиной до конца своих дней, делая, скажем, карнавальные маски, он предпочёл нажиться на порочных страстях. Мало того! Его ремеслом стало не высокое, открыто признаваемое мастерство, а коварное умалчивание пагубности своих творений, взращивание у доверчивых людей стремления к обману и страха перед разоблачением. Церковное учение предупреждает нас, что сатана есть ложь и отец лжи. Потому, изобличив его, мы не только спасли тебя от плена лицемерной жизни, но и совершили богоугодное дело.

- Я понимаю, отец, - понурив голову, произнесла Фобина, - но мы ведь не просто остановили зло – мы убили человека…

- Сударыня, мы не желали такого исхода! – вступил в разговор Деонт. - Нашей целью было изобличить, предать суду осторожного и коварного негодяя. И, встретившись с ним лицом к лицу, мы могли бы сразу пристрелить его, как злоумышленника, проникшего в чужие владения. Но нам хотелось пленить его, чтобы узнать о тех, кто находился в его власти, а затем помочь им безопасно избавиться от масок. Я всего лишь разбил его маску. И применить оружие заставила нас лишь его отчаянная угроза относительно вас.

- Да, это так, Фобина, - продолжил маркиз. - Но тот самый страх разоблачения, который он взращивал у своих жертв, привёл его самого в состояние затравленного зверя. Этот человек предпочёл смерть покаянию и попытке искупить свои грехи.

Мне думается, что мастер злосчастных масок не был обычным искателем наживы, а избрал себе ремесло из ненависти к прочим людям. Ведь он обманом похищал естественную красоту легковерных юных девиц, обрекал их на одиночество, жизнь в страхе. Судьба обделила его приятной внешностью, а он, вместо смирения, мстил лучшим творениям Создателя, оскверняя и губя их. В результате чего сам оказался жертвой им же носимой маски.

- Да, я понимаю. Но, мне кажется, его упрёки светским прихотям – не совсем ложь, – задумчиво произнесла Фобина и, словно спохватившись, заметила, – Конечно, я не имею в виду вас, отец, или Деонта…

- Искусная клевета, дитя моё, лучше принимается людьми, если включает в себя часть очевидного. Вглядываясь в её кривое зеркало, люди замечают знакомые очертания, часто не замечая даже явных искажений. Так любое событие, любую персону, любую идею можно оболгать, оставив внешнюю узнаваемость, но извращая суть.

Наш враг пытался пробудить во мне вину за то, что я старался наставлять тебя в традициях общества, к которому мы принадлежим. Ведь в том и состоит родительский долг, чтобы подготовить своё чадо к жизни с себе подобными, просветить его о правилах и ответственности, подсказать пути успеха и благоденствия, предостеречь об искушениях и последствиях безрассудных поступков. Но на этом пути ни один родитель не ограждён от ошибок. Увы, доля непонимания закралась и в наши отношения.

Что же сделал из этого наш враг? Пытался выдать нравоучения за тираническую бессердечность, огорчение твоим неудачам – за неприязнь. Но мы теперь понимаем, что его мнимые благодеяния как раз и приводили к отчуждению, разорению и болезням доверившихся ему женщин. А вспомни, как этот человек пытался внушить Деонту вину за имеющиеся в обществе эталоны красоты и здоровой свежести. При этом умалчивал, что обманом лишал своих жертв того и другого. Благо, он сохранил при этом должное хладнокровие. Кстати, что вы так ловко метнули ему в лицо?

- Ружейную пулю. Я вспомнил о том, что наш противник говорил своим жертвам, что и сам носит маску многие годы. Мне подумалось, что, разбив её, я приведу его в замешательство. А растерянного врага проще было бы пленить. Потому я носил её в кармане со дня приезда. Но пришлось прибегнуть и к более серьёзному оружию.

- Что же, примите нашу искреннюю благодарность за спасение всей нашей семьи от этого страшного человека! А теперь, думаю, нам всем не помешало хорошенько выспаться после пережитых событий.

Постепенно все страсти успокоились. И, словно круги по воде тихого пруда от нарушившего его гладь камня, по округе прошли волны последствий. Фобина утратила былую беззаботность, но обрела некую уверенность в себе. Это было заметно в каждом её жесте, взгляде, фразе. Хотя она, как и прежде, радуется аромату цветущей клумбы. Или пугается звуков грома.

Отныне отец почти каждый вечер приглашал её обсудить новости и узнать её мнение о тех или иных событиях. Да и просто помолчать вместе. Он же рекомендовал Деонта, как человека рассудительного, мужественного, обладающего широкими познаниями, на дипломатическую службу.

А о погибшем мастере масок напоминал лишь безымянный холмик у ограды местного кладбища, ибо иной памяти о нём не сохранилось, и даже имя его осталось неизвестным.