ТаймЛайн

Глава первая. Конец жизни

Дэн

Что-то чужое поселилось в моём теле. Я не знаю, как ещё это описать. Ноги несли меня сами, лёгкие горели, сердце било в рёбра так, будто хотело выбраться раньше меня. Я бежал. Куда — уже не имело значения. Лестничный пролёт, ещё один, железная дверь, которую я толкнул плечом, и холодный ветер в лицо.

Крыша.

Я остановился у самого края и посмотрел вниз. Город лежал подо мной ровными квадратами огней. Далеко. Слишком далеко, чтобы прыгать, и слишком близко, чтобы не думать об этом.

Тупик.

За спиной хлопнула дверь. Я не обернулся сразу. Я знал, кто там. Я узнавал его шаги с первого звука, как узнают шаги домашних в коридоре ночью. Мы столько лет были рядом, что я мог бы с закрытыми глазами сказать, когда он улыбается.

Сейчас он улыбался.

— Дэн.

Голос был его. И не его. В нём было что-то тяжёлое, низкое, будто кто-то говорил его горлом изнутри. Я медленно повернулся.

Алекс стоял у двери. Тот же рост, те же плечи, та же манера держать голову чуть набок. Только глаза были красными. Не воспалёнными, не уставшими. Красными, как стоп-сигнал в темноте, и этот свет смотрел не на меня, а сквозь меня.

Это мой друг, — сказал я себе. — Это Алекс. Это всё ещё он.

Я отступил на шаг и почувствовал пяткой край. Дальше было некуда. Я оглядывался, искал хоть что-то: трубу, будку, тень, за которой можно спрятаться. Глупо. От него нельзя было спрятаться. Я видел, что он сделал с городом.

— Отпусти его!

Я вздрогнул. Голос шёл снизу, с пожарной лестницы. Звонкий, срывающийся, родной.

Катя.

Я увидел её руку на перекладине, потом макушку, потом лицо, бледное, с закушенной губой. Она лезла наверх, не глядя вниз, упрямо, как лезла в детстве на все заборы, на которые я ей запрещал.

Нет. Нет, Катя, не надо. Уходи.

Я хотел крикнуть. Горло не слушалось.

Лицо Алекса медленно исказилось. Улыбка поползла в стороны, шире, чем бывает у людей. Красные глаза скользнули мимо меня к лестнице.

— А то что? — спросил он.

Я не увидел, как он двинулся. Только что он стоял у двери, и вот уже был у края, у самой лестницы, над ней. Катя как раз перебросила ногу через бортик и выпрямилась. Она смотрела на него снизу вверх и не отступала.

Из его ладони вырос клинок. Длинный, тонкий, красный, словно отлитый из того же света, что горел у него в глазах.

Одно движение.

Я не буду рассказывать, как это выглядело. Я помню это слишком хорошо. Я помню, что она даже не вскрикнула. Что её рука ещё держалась за бортик, когда всё остальное уже не держалось.

А потом он засмеялся.

Этот смех прокатился над крышами, над дворами, над тёмными окнами, в которых больше никто не зажигал свет. Я стоял и слушал его, и внутри у меня ничего не было. Ни злости, ни ужаса. Только пустота, огромная, как небо над городом.

Я не смог её защитить.

Он мой друг. Я не смог ничего сделать, потому что он мой друг.

Боль пришла позже, чем удар. Сначала я почувствовал холод в животе, будто туда плеснули ледяной воды. Потом толчок. Алекс оказался у меня за спиной, и я даже не успел понять, когда. Он ударил коротко, точно, без замаха, и пнул меня вперёд.

Край ушёл из-под ног.

Я падал спиной вниз и видел его над собой. Он стоял на краю крыши, и ветер трепал ему волосы. Его взгляд был кровавым. В нём была жажда, которую ничем нельзя было утолить. И ненависть. Огромная, ко всем сразу и ни к кому в отдельности. Он хотел, чтобы не осталось никого. Почему — я не знал.

Впрочем, это было уже неважно.

Моё дыхание остановилось.

И вместе с ним остановилось время.

Ветер замер. Огни внизу перестали мигать. Я висел в воздухе между крышей и землёй, раскинув руки, и не мог пошевелить даже пальцем. Это было не страшно. Это было знакомо. Я знал, что сейчас будет. Я уже видел это раньше, только не мог вспомнить, когда.

Перед глазами проступили две надписи. Белые, ровные, будто их напечатали прямо на воздухе.

«Стереть».

«Продолжить».

Я смотрел на них долго. Сколько — не знаю. Там, где я висел, не было времени.

Я мог бы продолжить. Вернуться к последней точке, к той, где я ещё что-то мог. Попытаться снова. Найти другой путь, другой ответ, другое слово для него.

Но я вспомнил тёмные окна. Вспомнил город, в котором больше никто не зажигал свет. Вспомнил её руку на бортике.

Этот мир зашёл слишком далеко. Я потерял в нём слишком много, чтобы жить в нём дальше. Даже если бы я всё исправил, я помнил бы. Всегда.

Поэтому я сделал то, чего не делал никогда.

Я выбрал «Стереть».

И запустил новый ТаймЛайн.

* * *

Я проснулся в своей постели.

Мягкой, тёплой, с запахом стирального порошка, который мама покупала всегда один и тот же. Над головой был мой потолок, с трещиной в углу, похожей на реку на карте. Сквозь шторы пробивался белый зимний свет.

Я дома.

Я долго лежал и просто дышал. Вдох. Выдох. Воздух входил в грудь легко, и это почему-то казалось чудом.

Потом я нащупал на тумбочке телефон и посмотрел на экран.

«19 января 2019 года, 13:45».

Я улыбнулся, сам не зная чему. Пальцы уже набирали номер. Названная сестрёнка, Катя, первая в списке избранных, с фотографией, на которой она показывает язык.

Длинные гудки.

С каждым гудком внутри что-то царапало. Осколки. Обрывки. Красный свет. Крыша. Чей-то клинок, который проходит сквозь неё, как сквозь воду.

Сон, — подумал я. — Просто плохой сон.

Тогда я ещё не знал того, что узнаю позже. Если долго не сбрасывать линию, если прожить в ней слишком много, память о ней не переживёт сброса. Она расползётся, как мокрая бумага. От неё останутся только обрывки, которые будут приходить по ночам и называть себя снами.

Гудки оборвались.

— Алло? Дэн, привет!

Её голос. Звонкий, чуть хрипловатый со сна, хотя был почти день. Я закрыл глаза.

Жива.

Я не знал, почему подумал именно это слово. Но оно было правильным.

— Привет, сестрёнка, — сказал я, и голос у меня дрогнул. — С тобой всё хорошо?

Пауза. Я слышал, как она удивлённо втянула воздух.

— Да всё отлично, — ответила она, и я услышал, что она улыбается. — Ты чего?

— Ничего. — Я сглотнул. — Просто соскучился. Безумно. Удачи тебе сегодня, ладно?

— Ладно, — сказала она тихо, уже без смеха. — И тебе.

Я положил телефон на грудь экраном вниз и долго смотрел на трещину в потолке, похожую на реку.

Глава вторая. Сохранить жизнь

Дэн

Странно было просыпаться в собственном доме и радоваться этому так, будто я вернулся из долгой поездки.

Я слышал, как на кухне мама гремит кастрюлями и ругает кран, который опять подтекает. Слышал, как отец в коридоре ищет ключи и, как всегда, находит их в собственном кармане. Слышал даже брата. Он хлопнул дверью ванной так, что задрожало стекло в серванте, и я поймал себя на том, что улыбаюсь. Мы с ним не ладили, сколько я себя помню. Он был старше, громче и считал меня обузой. И всё же сейчас мне было приятно знать, что он здесь, за стеной, злой и живой.

Я открыл Телеграм. Сообщения от друзей, мемы, чей-то голосовой на три минуты, который я не стал слушать. Обычное утро. Обычная жизнь. Я листал ленту и не мог понять, почему мне хочется плакать.

Встать я не мог. Об этом я забыл первым делом, как только проснулся, и вспомнил, когда попытался спустить ноги с кровати. Тело отозвалось тупой, глубокой болью от бедра до пятки. Месяц назад меня сбила машина. Я почти не помнил, как это было: визг тормозов, белый свет фар, асфальт у самого лица. Потом больница. Потом снимки, на которых врачи нашли ещё один перелом, тот, что пропустили сначала. И приговор: лежать. Долго. Ничего не делать.

Ничего не делать в четырнадцать лет — самое тяжёлое наказание, которое можно придумать.

Мне четырнадцать, и я ещё школьник. Я повторил это про себя, как повторяют таблицу умножения, и почему-то это показалось мне прекрасным. Будто кто-то вернул мне что-то, о потере чего я даже не знал.

Катя приходила почти каждый день. Садилась на край кровати, поджимала ноги и рассказывала. Что в городе опять перекопали улицу у базара. Что во дворе пацаны с третьего подъезда подрались с пацанами из соседнего дома из-за футбольного мяча. Что учительница по истории снова плакала на уроке и никто не знает почему. Она говорила быстро, перескакивая с одного на другое, и я слушал её голос, как слушают дождь за окном. Не вникая. Просто чтобы он был.

Телефон завибрировал у меня на груди.

На экране было имя, и я улыбнулся раньше, чем успел ответить.

— Алекс! Дружище! Курлык!

Так мы с ним здоровались. Я уже не помнил, кто из нас первым это придумал и почему. Это было глупо, и в этом была вся суть. Алекс был одним из моих лучших друзей. Мы ни разу не виделись вживую: он жил в России, я в Ташкенте, между нами были границы, тысячи километров и разница в шесть лет. Но именно он писал мне в больницу каждый вечер. Именно он присылал дурацкие картинки, когда мне было совсем плохо. Он любил дарить улыбки. Это было его главное умение, даже больше, чем код.

Хватит улыбаться. Тебе никогда не стать сильнее.

Я замер.

Голос прозвучал в голове ясно, как если бы кто-то сказал это над самым ухом. Его голос. Только низкий, грубый, с той самой тяжестью внутри. И вместе с голосом перед глазами встало лицо. Алекс. Красные глаза, которые сверлили меня насквозь, как сверло сверлит доску.

Я моргнул. Потолок. Трещина-река. Белый свет из-за штор.

— Ты чего молчишь? — спросил Алекс в трубке.

Видение исчезло, будто его выключили. Я перевёл дыхание.

— Всё хорошо, братка, — сказал я. — Задумался. Ты как? Как самочувствие?

— Да нормально. — Он кашлянул. — Болею немного, а так нормально. Слушай, я тут думал, как квест улучшить. И мне в голову пришла одна бешеная идея.

Квест. Его вечный квест. Текстовая игра в Телеграме, которую он писал уже год и которую мечтал довести до ума. Он хотел её автоматизировать, но что-то всё время не складывалось. Он то бросал её, то возвращался, то переписывал всё с нуля в три часа ночи и присылал мне скриншоты с подписью «смотри, работает». Через день оно переставало работать.

Но сейчас что-то было не так.

Его голос дрожал. Совсем чуть-чуть, на самом краю, как дрожит натянутая струна, когда к ней ещё никто не прикоснулся. Я слышал это. И от этой дрожи у меня внутри стало холодно.

Опасность. Я не знал, откуда взялось это слово. Оно просто было.

И сразу за ним пришли картинки.

Люди. Много людей. Они кричали без звука и растворялись в темноте, как сахар в горячей воде: сначала края, потом лица, потом ничего. Улицы, по которым никто не ходил. Окна без света. И впереди, в самой глубине этой темноты, силуэт. Он стоял неподвижно и смотрел прямо на меня.

Я знал, что видел это раньше. Я знал это телом, как знают дорогу домой. Но память обрывалась, будто кто-то выдрал страницы из середины книги и оставил только корешки.

И тут перед моим лицом появились две надписи.

Белые. Ровные. Висящие прямо в воздухе, между мной и потолком.

«Сохранить».

«Стереть».

Я перестал дышать.

Я играл в игры. Много. Я понимал, что это значит. Точка сохранения. Место, к которому можно вернуться, если что-то пойдёт не так. Но как это попало сюда, в мою комнату, в мою жизнь, я не понимал.

В голове снова вспыхнуло. Падение. Ветер. Надписи перед глазами, такие же, только другие. «Стереть» и «Продолжить». Я висел в воздухе и выбирал. Я уже когда-то выбирал.

Что это?

Я не знал ответа. Но рука уже поднималась. Медленно, словно сама. Я протянул пальцы к надписи «Сохранить» и коснулся её.

По комнате прошла волна.

Небольшая, почти незаметная, как круги по воде, если бросить в неё камешек. Она разошлась от меня во все стороны, и на мгновение мир вокруг исказился. Шкаф, стол, штора, плакат на стене чуть повело, как отражение в кривом зеркале. Потом всё встало на место.

Перед глазами вспыхнуло одно слово.

«Сохранено».

И погасло.

Я лежал и смотрел туда, где только что висели буквы. Пусто. Обычный воздух. Обычная комната. В трубке шуршало: Алекс что-то говорил, но я не слышал.

Бред, — подумал я. — Это лекарства. Обезболивающие. Мне про них говорили. Галлюцинации, спутанность.

Я почти поверил себе.

— Дэн? Ты тут?

— Тут, — сказал я. Голос был хриплым. — Извини. Связь, наверное. Так что за идея?

Он оживился сразу. Я слышал, как он набрал воздуха, как всегда перед тем, как выпалить что-то длинное.

— А что, если сделать генератор квестов? Представляешь? Бот в Телеграме, подключаем его к базе данных, к моим текстам, даём ему права администратора в квесте, прописываем, чтобы он сам собирал новые задания на основе старых, случайно, по шаблонам. И всё. Бесконечный квест. Его никогда не пройдёшь до конца, потому что конца нет.

Он говорил, и я почти видел, как он улыбается. Ему правда нравилось то, что он делал. Он мог часами рассказывать о базе данных так, как другие рассказывают о девушках. Он любил создавать. В шутку он называл себя Девяткой этого мира, и я так и не понял, что это значило, но звучало это гордо.

— Ты сможешь? — спросил я.

Он засмеялся. Весело, легко, как раньше. И я подумал: сможет. Конечно, сможет. Он псих в таких вещах. Если ему что-то втемяшится в голову, он будет сидеть ночами, пока не добьётся.

Смех оборвался.

Не затих, а именно оборвался, как обрывается запись, если выдернуть шнур.

— Нет, — сказал он. — Не смогу.

Я ждал продолжения. Шутки. «Да конечно смогу, ты чего». Чего угодно.

В трубке было тихо. Только его дыхание, ровное и очень спокойное.

Слишком спокойное для человека, который только что смеялся.

Глава третья. Разлом

Алекс

Я очнулся в темноте.

Не в той темноте, что бывает ночью в комнате, когда глаза привыкают и начинают различать шкаф, стул, угол окна. Здесь привыкать было не к чему. Пустота без стен, без пола, без потолка. Я лежал на чём-то твёрдом и холодном, но не мог бы сказать, на чём.

И выл ветер.

Откуда ему было здесь взяться, я не понимал. Ни деревьев, ни проводов, ни щелей, в которые он мог бы протиснуться. Но он выл, ровно, на одной ноте, далеко и сразу со всех сторон.

— Скольких ты не смог убить?

Голос.

Сердце сорвалось и застучало быстро-быстро, как у загнанного зверя. Я знал этот голос. Я слышал его каждый день, каждую ночь, во сне и наяву, столько, что перестал отличать его от собственных мыслей.

Изгнанник.

Так он себя называл. Сущность, которая забирается человеку в голову и шепчет ему одно и то же, раз за разом, пока он не поверит. Что он никому не нужен. Что его все терпят из жалости. Что каждый, кто ему улыбается, за спиной смеётся. Изгнанник заставляет убивать. Сначала кого-то одного. Потом становится проще.

Таких, говорят, было много. Но этот был сильнее остальных. И хитрее.

— Я убил всех, — сказал я. Голос прозвучал глухо, будто я говорил в подушку. — Абсолютно всех. Что тебе ещё надо?

Я попытался подняться. Руки дрогнули и подломились. Сил не было совсем, будто из меня вынули всё, что двигало мышцами, и оставили только оболочку.

— Видимо, не всех, — сказал голос. — Кто-то сумел использовать ТаймЛайн.

— Что это такое?

Я спросил и сразу почувствовал, как внутри поднимается злость. Медленная, горячая, знакомая. Она всегда приходила первой.

— Ты говорил, — выдохнул я, — что если я уничтожу всех, ты сможешь перезапустить мир. Создать новый. Отпустить меня наконец и уйти отсюда. Ты обещал.

Глаза жгло. Я знал, что они сейчас красные. Я давно привык к этому жжению, как привыкают к старому шраму.

— ТаймЛайн, — сказал голос тише, почти мягко. — Временная линия. Я был единственным, кто мог ею пользоваться. Сбрасывать мир и жить заново. Но сейчас что-то случилось. Я не могу.

— Что ты сказал?

Злость затопила меня до самого горла.

— То есть я должен сидеть здесь? В этом разломе? Как изгнанник?

— Ты человек, — голос стал жёстким, как удар. — Тебя сбросят. Рано или поздно. Просто имей терпение. Тот, кто умеет сбрасывать ТаймЛайн, уже считается изгнанником. Не ты.

Я лёг обратно. Холод под спиной не грел и не остужал. Он просто был.

— И что ты мне предлагаешь? — спросил я. — Меня сбросят, и я всё забуду. Мне кажется, так это работает.

Он засмеялся. Этот смех я тоже знал. Короткий, сухой, как треск ветки под ногой.

— Кто тебе такое сказал? Я верну тебе память. И дам указания, что делать дальше. Согласен?

— А что взамен?

Я спросил, хотя знал, что он не ответит прямо. Он никогда не отвечал прямо.

— Я хочу, чтобы мои друзья жили, — сказал я. — И родные. Все. Чтобы этого не было.

— А я хочу вернуть себе ТаймЛайн, — сказал он. — Убьёшь нового изгнанника — получишь счастливый финал своей жизни.

— А если нет?

— Будешь прыгать по линиям, которые он создаёт. Снова и снова.

Он засмеялся опять, и я закрыл глаза. Темнота под веками ничем не отличалась от темноты вокруг.

— Слушай, — сказал я тихо. — А как я его вычислю? Нового?

— Тебе придётся быть внимательным. А мне — восстанавливать твою память. С первого раза ты его не найдёшь.

— Ясно.

Ветер выл. Я лежал и слушал его, и в голове крутился один вопрос. Он крутился там давно, с самого начала, с той ночи, когда голос впервые заговорил со мной. Я задавал его много раз. Ни разу не получил ответа.

— Зачем тебе всё это? — спросил я. — Геноцид. Новый мир. Зачем?

— Пора, — сказал голос у меня в голове.

И я открыл глаза.

* * *

Как всегда, — подумал я. — Никогда не ответит.

Потолок. Знакомый, с жёлтым пятном над карнизом, которое осталось после того, как соседи сверху нас затопили. Ковёр на стене. Сервант со стеклом, за которым стояли мамины праздничные тарелки, ни разу не доставаемые на праздник.

Дом.

Голова чуть ныла, как после долгого сна. И вместе с этой тупой болью в неё возвращалось всё. Не сразу, а слоями, как вода заливает лодку: сначала дно, потом скамьи, потом борта. Прошлая линия. Каждый день. Каждый, кого я встретил. Каждый, кого я...

— Доброе утро, сынок.

Мама сидела в кресле у стены и вязала. Шерстяные носки, серые, с белой полоской на пятке. Она вязала их каждую зиму, хотя у меня их было уже штук двадцать. Спицы тихо постукивали. Она подняла на меня глаза поверх очков и улыбнулась.

Я смотрел на неё.

Когда-то и тебя мне пришлось убить.

Мысль пришла спокойно, без дрожи, без боли. Просто факт. Как прогноз погоды.

Надеюсь, в этот раз обойдётся без геноцида.

Я улыбнулся ей в ответ. Встал с дивана, сложил одеяло, заправил постель. Я всегда сплю в одежде, так что стесняться было нечего. Мама смотрела на меня с лёгким удивлением: сам, без напоминаний, заправил постель. Я сделал вид, что не заметил.

В ванной я закрыл дверь на щеколду. Открыл кран. Плеснул в лицо холодной водой и поднял голову к зеркалу.

Из зеркала на меня смотрел я. Двадцатилетний, взъерошенный, с отпечатком подушки на щеке. И с красными глазами. Не воспалёнными. Красными до самой глубины, налитыми, полными той самой ненависти, которую я помнил изнутри.

Мне не было страшно. Это удивило меня больше, чем сами глаза.

— Живой? — спросил голос в голове.

Изгнанник. Он был здесь, со мной. Как и обещал.

— Конечно, живой, — сказал я тихо и усмехнулся. — Как никогда. Полон сил.

Я взял бритву. И снова удивился: руки делали всё сами, точно, уверенно, будто брились так каждое утро много лет. А ведь я помнил, что в двадцать брился раз в месяц и каждый раз умудрялся порезаться. В этот раз — ни одной царапины.

Прошлая линия, — понял я. — Там я был старше. Руки помнят.

— Помнишь, зачем ты живёшь сейчас? — спросил голос.

Я положил бритву на край раковины.

— Помню. Мне нужно найти другого изгнанника. Того, кто сбросил линию. И для этого мне нужна твоя помощь.

— Говори.

— Ты можешь создать мир внутри этого мира?

Он помолчал.

— Не пробовал. Что это даст?

— Многое. — Я смотрел своему отражению в глаза. — Новый хозяин ТаймЛайна должен понять, что за ним следят. Что на него охотятся. Тот, кто боится, делает ошибки. Тот, кто делает ошибки, выдаёт себя.

— Интересно, — сказал голос медленно, будто пробуя слово на вкус. — Посмотрим, что получится.

— Посмотрим, — сказал я.

Я выключил воду. Отражение в зеркале моргнуло, и глаза у него снова стали обычными. Серыми, усталыми, моими.

Глава четвёртая. Не чувствовать боли, не знать сострадания

Алекс

— Мам, я на работу!

Я крикнул это уже из прихожей, натягивая куртку, и захлопнул за собой дверь. И только на площадке вспомнил: второй этаж. Одиннадцать ступенек. Я когда-то знал их наизусть, каждую выбоину, каждую полоску облупившейся краски на перилах. Потом забыл. В прошлой линии этот дом стоял пустым много лет.

Я улыбнулся и спустился одним рывком. Все одиннадцать, не касаясь перил, не сбавляя шага. Ноги сами нашли каждую ступеньку.

— Осторожнее! — Мама выглянула в дверной проём. — Не носись как угорелый!

Я видел её улыбку. Тёплую, немного усталую, с ямочкой на левой щеке.

И ничего не почувствовал.

Совсем ничего. Ни нежности, ни вины, ни радости. Как если бы смотрел на фотографию незнакомой женщины в чужом альбоме. После геноцида, совершённого под шёпот Изгнанника, во мне что-то выгорело. Я перестал чувствовать что-либо к людям. Я знал, что должен. Я помнил, как это было. Но внутри было пусто, и эта пустота медленно ела меня изнутри, как ржавчина ест железо.

— Всё отлично! — крикнул я в ответ так же весело. — Не маленький уже!

И вышел на улицу.

Я правда был не маленьким. Двадцать лет. Но я так скучал именно по этому возрасту, что вёл себя как ребёнок, которого впервые выпустили гулять одного.

На улице шёл снег.

Крупный, мягкий, медленный. Он падал на крыши гаражей, на ветки тополей, на капоты машин, и всё вокруг было белым и тихим. Я постоял секунду на крыльце. А потом не выдержал и упал спиной прямо в сугроб у подъезда.

Снег набился за воротник, холодный, колючий. Я лежал, раскинув руки, и смотрел вверх. Снежинки летели мне в лицо, таяли на щеках, на ресницах. Я ловил воздух большими глотками и вдыхал его жадно, до боли в груди. Морозный, чистый, пахнущий дымом из чьей-то трубы.

Я был счастлив.

Почти. Для полного счастья нужно было одно: освободиться от договора с Изгнанником. А освободиться я не мог, пока у него не было ТаймЛайна.

Я смотрел в небо. Облака медленно плыли над домами, серые, низкие.

А потом они покраснели.

Не сразу. Сначала по краям, как бумага, которую подносят к огню. Потом целиком. Небо налилось багровым, и вместо снега на меня упала первая капля. Тёплая. Густая. Она упала мне на щёку и медленно потекла к уху. Потом вторая. Третья. Кровь падала с неба тихо, как снег, и я лежал под ней и не двигался.

Воспоминание, — сказал я себе. — Это просто воспоминание.

Сложно жить с прошлым. Даже если оно ещё не наступило.

— Ты слышишь меня, Дрейк? — сказал я тихо в небо.

Это было его имя. Он назвал его мне однажды, в самом начале, будто подарил. Я тогда ещё не знал, что подарки от него ничего не стоят.

— Да, — голос прозвучал отчётливо, ближе, чем шум улицы. — Не забывай о нашем договоре. Мы вместе, пока не найдём нового хранителя.

Галлюцинация отступила. Небо снова стало серым. Снег снова был снегом. Я вытер щёку. Пальцы остались чистыми.

— А что потом? — спросил я.

— Потом? Потом я уничтожу этот мир. Запущу твой ТаймЛайн в безопасной линии, и ты будешь жить. А когда ты умрёшь, мир рухнет.

— Я не хочу этого.

Я сказал это сквозь зубы. Злость снова поднималась, медленно, как вода в колодце.

— Мне нужно разрушить этот мир, — спокойно сказал Дрейк. — Чтобы получить силу и перейти в другой.

— Если ты изгнанник, ты ведь тоже когда-то был человеком. Почему тебе не жить здесь?

— Я знаю об этом мире всё. И поэтому моё тело исчерпало себя. Знание развивает душу и разум, но разрушает плоть. Чем больше знаешь, тем меньше остаётся от тела.

Я хмыкнул.

— Качков-ботаников не бывает. Ты это имеешь в виду?

— По сути, да. Ты почти правильно понял. Мне нужна энергия и временная линия, чтобы перейти в новый мир.

— И ты берёшь людей, — сказал я медленно, — даёшь им силу и говоришь убивать. Всех. Ставишь их на путь геноцида. Так ты собираешь энергию?

— Ты умный, — засмеялся Дрейк.

Я поднялся из сугроба. Отряхнул куртку. И в этот момент мне в плечо прилетел снежок.

Я поймал его ладонью на излёте, даже не глядя. Повернулся.

На дорожке стоял Виктор. Старый друг, с которым мы когда-то вместе гоняли мяч во дворе, а потом как-то разошлись, как расходятся люди, которым больше не о чем говорить. Он стоял в расстёгнутой куртке и ухмылялся.

— Будь внимателен, — сказал Дрейк у меня в голове.

И я понял, что нужно делать.

В прошлой линии я кинул снежок обратно. Попал ему в лицо, пошутил что-то про его шапку. Он кинул в ответ, мы сцепились, повалились в снег, смеялись. А потом перестали смеяться. Я помнил, чем это кончилось. Обычной сосулькой, сорванной с карниза гаража. Я помнил, какой она была тяжёлой в руке.

Сейчас мне нужно было вести себя иначе. Не так, как раньше. Если Виктор и есть тот, кто сбросил линию, он знает, что должно произойти. Он помнит. И любое отличие его удивит. Хоть на секунду. Хоть тенью в глазах.

— Привет, братка! — Я улыбнулся и помахал рукой. — Как здоровье, Виктор?

И кинул снежок обратно. Мимо. Нарочно.

— Сам сэр Алекс снизошёл до того, чтобы со мной поздороваться? — засмеялся Виктор.

Он сгрёб снег с ветки маленькой ёлки у подъезда, слепил новый снежок и швырнул в меня. Зло, со всей силы.

Снежок летел быстро. Я выставил руку перед собой и сжал кулак ещё до того, как снежок долетел до ладони. Он оказался внутри. Целый. Только крошки осыпались между пальцами.

Виктор присвистнул.

— Ого. Вот это реакция.

Я смотрел ему в глаза. Удивление было. Но обычное, человеческое. Без узнавания. Без страха. Он не знал, что должно было случиться. Он ничего не помнил.

— Ладно, я пошёл, — крикнул Виктор. — У меня свои дела.

Он сунул руки в карманы и пошёл к заснеженным четырёхэтажкам, пиная ногой комья снега. Я смотрел ему в спину, пока он не свернул за угол.

Не он.

— Насколько глубок ТаймЛайн? — спросил я тихо.

— О чём ты? — тут же отозвался Дрейк.

— Могли ли сбросить линию те, кого я убил?

— Могли, — сказал он и засмеялся.

Этот смех мне не понравился. В нём было что-то лишнее.

— Даже после того, как ты убил всех, ты прожил ещё один день, — сказал Дрейк. — Один. В пустом мире.

Я остановился посреди дороги.

— Почему я этого не помню?

Я усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Целый день. Последний день. И в моей голове на его месте ничего не было. Гладкая белая стена.

— Я умею стирать память, — сказал Дрейк. — И умею восстанавливать.

— Возможно, — сказал я.

Я не поверил ему. Я пошёл дальше по прямой, широкой, засыпанной снегом улице и достал из кармана телефон. В списке контактов было одно имя, которое я искал. Мой лучший друг. Тот, кто в прошлой линии умер последним.

Я нажал вызов. И, слушая гудки, сказал:

— Ты что-то скрываешь.

— Возможно, — ответил Дрейк точно так же, как я.

* * *

Дэн взял трубку сразу. Мы поздоровались, как всегда. «Курлык». Глупое слово, которое мы придумали вдвоём. Я сказал его и не почувствовал ничего.

Он замолчал. Надолго. Я слышал его дыхание, частое, неровное.

— Ты чего молчишь? — спросил я.

— Всё хорошо, братка. Как самочувствие?

Я сказал, что болею немного. Это была правда: в горле першило после сугроба. А потом я сказал про квест.

Я не планировал. Слова пришли сами, как приходят слова песни, которую слышал тысячу раз. Генератор квестов. Бот, база данных, права администратора, случайные задания по шаблонам. Бесконечный квест. Я говорил и слышал собственный голос со стороны, и он дрожал. Я не понимал почему.

А потом понял.

Я уже говорил это. Слово в слово. В этот день, в этот час, на этой самой улице, с этим самым першением в горле. В прошлой линии. И Дэн тогда спросил: «Ты сможешь?». И я засмеялся. И сказал, что смогу.

— Ты сможешь? — спросил Дэн.

Я засмеялся. Смех вырвался сам, лёгкий, привычный, ровно такой, каким был тогда.

И я оборвал его.

Иначе. Всё должно быть иначе. Если он хранитель, он помнит этот разговор. И он услышит, что что-то не так.

— Нет, — сказал я. — Не смогу.

И замолчал. Я стоял посреди улицы, снег падал мне на плечи, и я слушал его дыхание в трубке. Внимательно. Так, как слушают шаги в тёмном подъезде.

Ну же. Удивись. Испугайся. Выдай себя.

— Будь внимателен, — сказал Дрейк.

Я был внимателен. Но Дэн просто долго молчал, а потом сказал, что ничего страшного, что идея всё равно классная, и спросил, приеду ли я, как обещал. Летом. Или раньше.

Я посмотрел на снег.

— Раньше, — сказал я. — Я приеду раньше.

Вечером я купил билет до Ташкента.

Глава пятая. Брат

Катя

Солнце в моей комнате встаёт прямо напротив кровати. Кто так поставил кровать, я не знаю, мы переехали в эту квартиру, когда мне было пять, и она уже стояла здесь. Каждое утро свет ползёт по одеялу, по подушке, по лицу, и щекочет веки, и греет щёки, и это было бы красиво, если бы не одно: выспаться невозможно.

Даже в субботу.

Я натянула одеяло на голову. Стало жарко. Я сбросила его. Стало светло. Я лежала и злилась на солнце, на штору, которую опять забыла задёрнуть, на весь мир заодно. Мне тринадцать. Мама говорит, это возраст, и меня от этого слова злит ещё больше.

Я перевернулась на бок и посмотрела на телефон. Почти два. Я проспала полдня и всё равно не выспалась.

У меня есть брат.

Он меня всегда поддерживает. Всегда находит слова, когда мне плохо, и всегда знает, когда лучше вообще ничего не говорить. Он не родной. Названный. Наши мамы дружат с тех пор, как сами были девчонками, и я росла у них дома столько же, сколько у себя. Когда мне было семь, он сказал, что теперь я его сестра, и всё. Так и осталось.

Почему меня это стало расстраивать, я не знаю. Раньше не расстраивало.

Друзья зовут его Киндер. Я тоже. А полное имя у него странное: Дэн Киндер Эф Ту Митчел. Откуда в нём взялись «Эф» и «Ту», он и сам не может толком объяснить, говорит, папина идея. Над ним смеются. А мне нравится. Безумно нравится. Оно звучит так, будто он не отсюда.

Месяц назад я видела, как его сбила машина.

Мы шли из магазина. Он нёс пакет, я несла свой рюкзак и болтала. Он шагнул на переход первым. Я помню белый свет фар и звук, который до сих пор слышу, когда закрываю глаза. Помню, как пакет лопнул и по асфальту покатились мандарины. Оранжевые. Много.

Я стояла на тротуаре и не могла сдвинуться с места.

Если бы я окликнула его на секунду раньше. Если бы задержала у витрины. Если бы уронила что-нибудь, чтобы он нагнулся помочь. Я перебирала эти «если бы» каждую ночь, как перебирают бусины на нитке, и каждую ночь их становилось больше.

Глупая мечта маленькой девочки — вернуть всё назад. Я знаю. Но почему нельзя нажать кнопку «назад»? В квесте у его друга, Алекса Сейлора, она есть. Я видела, Дэн показывал. Нажимаешь, и ты снова у начала главы, и можно выбрать другой ответ. Вернуться. Изменить. Сделать так, чтобы он улыбался.

Я хотела, чтобы он улыбался.

Телефон зазвонил у меня в руке, и я чуть его не уронила. На экране было его лицо, смешное, с высунутым языком, которое я сама поставила ему на контакт.

— Алло? Дэн, привет!

— Привет, сестрёнка.

Его голос дрогнул. Я сразу это услышала. Я всегда слышу.

— С тобой всё хорошо? — спросил он.

Так спрашивают, когда боятся услышать ответ. Тихо. Осторожно. Будто я могла рассыпаться от одного неверного слова.

С тобой всё хорошо? Хи-хи-хи.

Я вздрогнула.

Голос прозвучал у меня в голове. Тонкий, писклявый, с хихиканьем, как у куклы, которую завели ключом. Он повторил слова Дэна, передразнил их и затих.

Я решила не обращать внимания. Мне показалось. Я просто не выспалась.

— Да всё отлично, — сказала я и улыбнулась, хотя он не мог этого видеть. — Ты чего?

Он сказал, что соскучился. Безумно. Пожелал мне удачи, хотя была суббота и удача мне была не нужна. И положил трубку.

Мне стало так тепло, что я засмеялась в подушку.

Почему ты не спасла его?

Смех застрял в горле.

Голос был тот же, но уже без хихиканья. Спокойный. Почти ласковый. Он звучал так близко, будто кто-то лежал рядом со мной на подушке и шептал в самое ухо.

Я села на кровати. В комнате никого не было. Солнце, шкаф, стул с брошенной на него кофтой. Плакат на стене.

— О чём вы? — спросила я вслух. Голос получился чужим.

У тебя была возможность. Ты могла его остановить. И твой любимый «брат» сейчас был бы здоров.

Слово «брат» она сказала так, будто взяла его в кавычки. Будто знала.

— Я не знала, что делать, — сказала я. Губы дрожали. — Это было... Я не успела. Это было сложно для меня.

А что, если я предложу тебе способ его спасти?

Я молчала. Сердце стучало в горле.

— Почему я должна доверять голосу у себя в голове? — спросила я наконец.

И мир вокруг меня начал рушиться.

Сначала пошла трещина по стене. Тонкая, как волос, от потолка до пола. Потом от неё отслоился кусок обоев, потом кусок стены, и за ним не было ни кирпича, ни соседской квартиры. Ничего. Шкаф раскололся надвое. Окно рассыпалось на сотни осколков, и они не упали, а повисли в воздухе. За окном рушились дома. Медленно, беззвучно, как в замедленном кино. Падали деревья. Небо крошилось, как старая штукатурка.

Я не могла поверить своим глазам. Я сидела на кровати посреди всего этого и держалась за край одеяла, как за спасательный круг.

Если хочешь вернуть брату здоровье, — сказал голос, — убей всех, кого хорошо знаешь. И я дам тебе возможность вернуть всё назад. Так ты его спасёшь.

— Убить? — Я едва выговорила это слово. — Всех?

Да. Они будут живы, когда я перезапущу линию. Просто сейчас у меня нет на это энергии. А чтобы дать тебе силу, с которой ты выполнишь мою просьбу, энергии хватит. Заключим договор?

Я смотрела на осколки окна. В каждом из них было маленькое солнце.

— Мне нужно подумать, — сказала я тихо и опустила глаза на разрушенные дома внизу.

Если откажешься, — сказал голос, и ласки в нём больше не было, — я сама убью тех, кто тебе дорог.

Эти слова ударили меня, как током. Боль пришла острая, под рёбрами, такая, что я согнулась пополам.

Мне придётся это сделать, — подумала я. — Всё вернётся. Она же сказала, всё вернётся. Я надеюсь.

Из глаз потекли слёзы. Я не плакала, они просто текли сами, и я не вытирала их.

— Я согласна, — сказала я.

В голове раздался смех. Громкий, торжествующий, звенящий, как разбитое стекло.

И мир встал на место.

Стена срослась. Шкаф стоял целый. Окно было окном, и за ним были дома, и деревья, и небо, и солнце, которое светило мне прямо в лицо, как каждое утро. Кофта на стуле. Плакат.

Я легла на кровать без сил и уткнулась носом в подушку. Слёзы текли сами. Мне было больно понимать, что сейчас произошло. И я до конца не понимала, что именно произошло.

Но я знала одно.

Всё это ради брата.

Глава шестая. Лицом к лицу

Катя

Два дня я ждала.

Чего — сама не знала. Что голос вернётся и скажет, с чего начать. Что он не вернётся никогда и я пойму, что всё это мне приснилось. Что я проснусь и снова смогу смотреть маме в глаза.

Голос не возвращался. Но и уходить не уходил. Я чувствовала его, как чувствуют чужой взгляд в автобусе: не видишь, кто смотрит, но знаешь, что смотрят.

В понедельник я пошла в школу. У нас вторая смена, к часу. Мама сунула мне в рюкзак бутерброды, поцеловала в макушку и сказала, что я бледная. Я сказала, что не выспалась. Это даже была правда.

Каждая минута тянулась вечностью. Я шла по улице и смотрела на людей. На продавщицу в ларьке. На дворника с метлой. На мальчишек из параллельного класса, которые обогнали меня у остановки и даже не оглянулись. Я смотрела на них и думала: этого? Или этого? Как это вообще делают?

Убивать людей, чтобы всё вернуть и спасти брата. Глупо. Страшно. Но если всё правда вернётся, тогда я не пожалею. Тогда это будет не по-настоящему. Как в игре.

Я повторяла это себе всю дорогу, как повторяют стихотворение перед уроком, чтобы не забыть.

Чтобы срезать, я свернула в переулок за гаражами. Я ходила здесь сто раз. Только сегодня он оказался пустым. Ни одной машины, ни одного прохожего, только серые стены, мусорный бак и наледь на асфальте. Я сразу почувствовала, что зря сюда свернула.

— Эй, девчонка! Куда идёшь, такая красивая?

Голос был сзади. Я не обернулась.

— Чего встала? Коленки дрожат? Ты либо беги, либо подходи. Мы с тобой ласково поиграем.

Кто-то засмеялся. Двое. Трое. Эти слова врезались в уши, и мне хотелось заглушить их чем-нибудь, закрыть ладонями, закричать.

Убей.

Голос вернулся. Одно слово, короткое, как щелчок замка.

Мне стало страшно. По-настоящему, до тошноты. Я понимала, что придётся. Что это и есть то, о чём мы договорились. Но я не была готова. Я не знала, как быть готовой к такому.

Шаги приближались. Медленно, осторожно, будто они боялись меня спугнуть. Я стояла к ним спиной. И не уходила.

Потому что вдруг поняла окончательно, с ледяной ясностью.

Я охотник. А они — мои жертвы.

— Эй, умники!

Ещё один голос. Дальше, у выхода из переулка. Спокойный, насмешливый, молодой.

Я обернулась.

Парней было трое. Старший, лет семнадцати, в спортивной куртке. Средний, помладше, с бритой головой. И совсем маленький, лет двенадцати, в шапке, натянутой на брови. А за ними, у самого края переулка, стоял ещё один. Высокий, светловолосый, в расстёгнутом пальто. Он смотрел на нас, и в его взгляде было что-то, от чего у меня по спине прошёл холод. Что-то нечеловеческое. Как будто он прожил не одну жизнь, а несколько, и все они были длинными.

— А это кто у нас такой умный? — Старший обернулся. Достал из кармана нож, щёлкнул лезвием. — Иди по-хорошему. Зачем тебе проблемы?

Это твой шанс, — сказал голос.

Я посмотрела на нож. На тусклое лезвие в чужой руке.

Но незнакомец заговорил раньше, чем я успела что-то сделать.

— Проблемы? А, точно. Мы же люди такие бесхребетные. — Он двинулся вперёд, неторопливо, руки в карманах. — Я просто пройду мимо. Хорошо? Подумаешь, одну девчонку тут сейчас убьют. Или что похуже. Бывает.

Он улыбался. Он проходил мимо них, совсем близко, и улыбался.

Вот гад, — подумала я. — Тебя я тоже убью.

А потом я увидела его глаза. Они стали красными. Не сразу, а будто кто-то медленно повернул ручку яркости. И мне стало не по себе так, как не было даже от ножа.

— Вот и проходи! — крикнул младший.

Незнакомец шёл ко мне. Они остались у него за спиной. Я видела в его глазах ненависть, такую спокойную и привычную, как будто она жила там всегда. Мои руки дрожали.

Старший замахнулся ножом ему в спину.

Незнакомец даже не обернулся сразу. Его рука просто оказалась там, где должна была быть рука с ножом, и сжалась на чужом запястье. Рывок на себя. Разворот. Второй рукой он взял старшего за горло, как берут котёнка за шкирку. Двое других отшатнулись, попятились. Старший дёргался, хрипел, бил ногами, но всё было бесполезно. Незнакомец вынул нож из его пальцев легко, будто забирал у ребёнка игрушку, и приставил лезвие к его горлу.

— Ну и что вы хотели мне этим сказать? — спросил он с улыбкой.

Глаза у него были уже совсем красными. Злее. Ярче.

— Что вы сильнее последствий?

Средний вдруг рванулся в сторону, к гаражам. Бежать.

Он успел сделать три шага.

Я услышала лёгкий хлопок. Негромкий, почти неслышный, как будто кто-то лопнул воздушный шарик в соседнем дворе. И средний упал лицом вниз, на наледь. И больше не двигался.

Я не сразу поняла, что произошло. Потом поняла.

Младший стоял и смотрел на незнакомца. Слёзы текли у него по лицу ручьём. Он не мог пошевелиться. Ему было лет двенадцать, не больше.

— Умница, Рика, — сказал незнакомец куда-то вверх. — Прямо в голову.

И подбросил старшего в воздух. Одной рукой, без усилия, высоко, выше гаражей.

Хлопок.

На асфальт упало уже тело.

Я смотрела на всё это, как заворожённая. Мне было страшно. И мне было страшно любопытно. Эти два чувства стояли во мне рядом и не мешали друг другу, и от этого становилось ещё страшнее.

С крыши невысокого дома напротив кто-то спрыгнул.

Девушка. Молодая, красивая, с ярко-красными волосами, рассыпанными по плечам. Она приземлилась мягко, на носки, как кошка, с длинной винтовкой за спиной. И посмотрела на незнакомца так, как смотрят только на одного человека на свете.

— Яточка, — сказала она тихо, по-детски растягивая слова. — Мне скучно. Давай ещё поиграем?

Яточка? — подумала я. — Что за имя такое дурацкое.

И тут я заметила, что младший шевелится. Тихо, незаметно, он тянулся рукой к ножу, который выронил старший. Его пальцы уже почти коснулись рукоятки.

Я не думала.

Я просто подбежала и ударила его ногой. Изо всех сил.

Он отлетел к стене гаража. Не упал, а именно отлетел, как мешок, и ударился о кирпич так, что по стене пошли трещины. И остался лежать.

Я стояла и смотрела на свою ногу. На свои руки. Внутри было горячо и пусто одновременно.

Двое смотрели на меня. Рика и тот, кого она назвала Ято. С удивлением. С интересом.

— Ято, — сказала Рика, не отводя от меня взгляда, — мне кажется или у неё вирус геноцида?

Она улыбалась.

Ято шагнул ближе и посмотрел мне в лицо. Внимательно, сверху вниз, как смотрят на редкую бабочку.

— Красные глаза, — сказал он задумчиво. — Румянец. Волосы красивые. Да. Она прелесть.

Рика дала ему пощёчину. Звонко, не сильно. Он засмеялся.

И я засмеялась тоже. Не смогла удержаться. Это было так нелепо, так по-человечески после всего, что только что случилось, что смех вырвался сам.

А потом я спросила:

— А что значит «вирус геноцида»?

Глава седьмая. Организация TimeLine

Мэл

Сегодня был мой первый день в институте TimeLine.

Организация, которая, если верить буклету, изучает временные линии. Я прочитала этот буклет дважды и оба раза не поняла ни слова. «Возможности перезапуска», «точки сохранения», «нарушения причинности». Звучало как реклама компьютерной игры. Слышать такое всерьёз от взрослых людей в пиджаках было странно.

Мне скоро восемнадцать. Родители хотели, чтобы я занималась бальными танцами. Зачем — я так и не поняла. Наверное, им казалось, что это красиво и безопасно, а главное — далеко от всего, что им не нравилось.

Сюда меня затащила Настя.

Мы дружим с детства. Я родилась в России, но несколько лет мы жили в Ташкенте: папу перевели сюда по работе, и я ходила в местную школу. Там мы с Настей и познакомились. Она младше меня, заметно младше, но перескочила два класса и догнала меня так, будто это ничего не стоило. Потом папу перевели обратно, мы уехали, а с Настей так и переписывались каждый день, годами. Когда ей пришло в голову поступать в этот институт, она звонила мне каждый вечер.

— Временные линии! Перезапуск! Мэл, ты понимаешь, как это круто?

Она визжала в трубку так, что приходилось держать телефон на расстоянии.

И я поступила. Отчасти из-за неё. А отчасти потому, что меня тянуло в Ташкент. Здесь собирался жить мой любимый человек. Он нашёл тут работу, у него здесь был лучший друг, он всё распланировал, и я поехала первой, чтобы ждать его уже на месте. Но планы, как это всегда бывает, немного изменились. Он остался там. Я осталась здесь.

— Какие ещё парни? — говорили мои родители. — Зачем тебе это? Тебе учиться надо, а не крутить с двадцатилетним.

Я решила не спорить. Я решила подождать, пока он приедет сам.

И вот я сидела на своей первой лекции в огромной аудитории с полукруглыми рядами и пыталась слушать преподавателя. Он говорил много и непонятно. Настя сидела рядом и всё время дёргала меня за рукав, показывала что-то в тетради, шептала. А на меня опять навалилась тоска.

Почему он не пишет?

Я посмотрела на телефон. Ничего.

Обычно в это время он уже просыпается.

Настя легонько ткнула меня локтем. Я подняла голову. Она слушала преподавателя, открыв рот, и записывала каждое слово. Её взяли сюда за ум. Она думает совсем как взрослая и понимает всё. Наверное. По крайней мере, мне так всегда казалось.

— Наша организация занимается борьбой с заражёнными геноцидом, — сказал преподаватель.

Я моргнула и посмотрела на него внимательнее. Мы сидели на третьем ряду.

— На сегодняшний день насчитывается более семнадцати убийц, которые вынуждены убивать. Считается, что ими управляют некие сущности. Изгнанники, Кукловоды, Комедианты и тому подобные. — Он сделал паузу и улыбнулся. — Однако наши исследования показали: этих сущностей не существует. Это болезнь. Она вызывает у человека огромную ненависть и толкает его к геноциду. И проявляется эта болезнь только у тех, кто обладает способностью управлять временной линией, но не может ею воспользоваться.

Он поднял два пальца.

— Причин может быть две. Первая: в этой линии уже есть другой человек со способностью ТаймЛайна. Вторая: человек просто не умеет пользоваться своей силой, потому что не знает о ней.

Он посмотрел в нашу сторону и улыбнулся снова, теперь именно Насте. Она смотрела на него не мигая, как на фокусника.

— Задача нашей организации — вычислять всех, кто обладает ТаймЛайном, и уничтожать их. Чтобы наша жизнь была спокойнее.

Я нахмурилась.

Подождите. Организация TimeLine убивает тех, у кого есть ТаймЛайн?

Я покосилась на Настю. Она кивала и писала. Я хотела шепнуть ей, что тут что-то не сходится, но в этот момент с первого ряда поднялась рука.

— А что такое временная линия, по-вашему? — спросил молодой парень.

Спросил с интересом, громко, на всю аудиторию. Я посмотрела на него, и что-то кольнуло внутри. Его одежда. Тёмное пальто, шарф, небрежно намотанный на шею. Кого-то он мне напоминал. Кого-то очень дорогого. Но кого? Светлые волосы, аккуратно уложенные набок...

— Уважаемый... — начал преподаватель и запнулся, видимо, забыв имя. — Как вас зовут?

— Ято.

Он сказал это так спокойно, будто это было самое обычное имя на свете. Где-то совсем рядом с ним кто-то тихо засмеялся. Девичий смех, короткий. Я оглядела ряд, но так и не поняла, кто смеялся.

— Уважаемый Ято, — продолжил преподаватель с улыбкой. — Временная линия, или ТаймЛайн, — это способность человека полностью сбрасывать свою жизнь к той точке, в которой он эту способность получил.

— И всё? — удивился Ято.

— И всё, — гордо подтвердил преподаватель.

— Скучно.

Ято засмеялся. Встал из-за стола, потянулся, как после долгого сна, и пошёл к выходу. На ходу обернулся и махнул рукой.

— Удачи, неудачники.

И исчез.

Не вышел. Не скрылся за дверью. Исчез, прямо посреди прохода, как выключенная картинка на экране. Только что был, и нет.

Что это сейчас было?

Я застыла. Я смотрела на пустое место в проходе и не понимала, что вижу.

— Уважаемый Ято, вы что-то хотели?

Преподаватель смотрел на первый ряд. Туда, где сидел Ято.

И Ято сидел там.

На своём месте. Как будто никогда не вставал. Руки на столе, ручка в пальцах. Я обвела взглядом аудиторию. Никто не обернулся. Никто не шептался. Все сидели так, будто ничего не произошло. Настя записывала.

— Да нет, — тихо ответил Ято. — Всё отлично. Мы понимаем, что такое временные линии.

* * *

После лекции я вышла на улицу, чтобы позвонить ему.

Я волновалась. В голову лезло всякое. Он не написал ни вчера, ни сегодня утром, и я уже успела придумать аварию, больницу, другую девушку и снова аварию.

Пока шли гудки, я смотрела во внутренний двор института. Голые деревья, лавочки, засыпанные мокрым снегом. И под деревом — тот самый преподаватель. Он разговаривал с Ято. Негромко, наклонившись к нему, и лицо у него было совсем не таким, как на лекции. Серьёзным. Почти злым.

Мало ли, — подумала я и отвернулась.

Но перед глазами всё равно стояла та картинка. Пустой проход. И Ято на своём месте.

Гудки оборвались.

— Алло? Кто это?

Его голос.

Но не такой. Раньше его голос был мягким, тёплым, немного сонным по утрам, с этой его привычкой растягивать «приве-ет». А сейчас он был ровным и холодным, как у человека, которому звонят из банка.

— Это я, — сказала я тихо. — Мэл.

Пауза.

— Какая ещё Мэл?

Эти слова ударили меня прямо в сердце. Я стояла на ступеньках института и чувствовала, как у меня горят глаза. Слёзы потекли раньше, чем я успела их остановить.

— Любимый, — с трудом выговорила я. — Алекс. Это я. Кристина Мэл. Твоя... Ну это же я.

Было больно. Не так, как бывает, когда ударишься. Глубже.

Тишина в трубке тянулась долго. Я слышала его дыхание.

— Прости, что не узнал, — сказал он наконец.

Голос стал мягче. Почти прежним. Почти.

— Я головой ударился на днях. Сильно. Всё как в тумане.

— Головой ударился? — переспросила я. Голос у меня сел. — Опять врёшь?

Он молчал.

— Меня достала твоя ложь, — сказала я. — Хватит. Слышишь? Хватит мне врать.

— Я не вру, — тихо сказал Алекс.

Я не выдержала и сбросила звонок.

— Всё хорошо, Мэл?

Настя стояла у меня за спиной, с рюкзаком на одном плече, и смотрела с тревогой.

— Да, — сказала я. — Всё хорошо.

И начала быстро, сбиваясь, печатать сообщение. Я хотела, чтобы он хоть как-то отреагировал. Хоть как-нибудь. Чтобы ему тоже стало больно.

«Видеть тебя не хочу. А ещё обещал приехать. Комедиант. Лгун».

Я нажала «отправить». И только когда сообщение ушло, заметила слово.

Комедиант.

Я не собиралась его писать. Я вообще никогда так не говорила. Оно появилось само, будто его вписал кто-то другой, пока я не смотрела.

Ими управляют сущности. Изгнанники, Кукловоды, Комедианты.

Я вспомнила голос преподавателя. И мне стало холодно, хотя я стояла на солнце.

Странно.

Через минуту телефон зазвонил. Я сняла трубку не сразу. Решила сделать вид, что обижена и что мне всё равно.

— Алло, Кристина?

Голос был нежным. Его голосом.

— Чего тебе? — спросила я.

— Я приеду.

Эти два слова растопили всё. Я почувствовала, как губы сами расползаются в улыбку и в груди становится тепло.

— Честно?

— Да. Приеду. И ты научишь меня танцевать танго. — Он засмеялся, тихо и мило, так, как смеялся раньше. — Как обещала.

Я закрыла глаза.

Это была наша шутка. Старая. Ещё с самого начала. Он ненавидел танцы, а я грозилась, что когда-нибудь всё равно научу его танго, хочет он или нет.

Он помнит, — счастливо подумала я.

Глава восьмая. Подарок судьбы

Дэн

Меня разбудили усталость и боль. Странно, но именно они. Не будильник, не мама, не солнце. Просто тело в какой-то момент решило, что лежать дальше невыносимо, и открыло глаза само.

Я смотрел в потолок, на трещину-реку, и думал об Алексе.

Когда он приедет? Он ведь обещал.

Мы познакомились в Телеграме, в чате, где обсуждали MenuBuilder, конструктор ботов. Он ворвался туда с вопросами про свою ролевую игру, весёлый, шумный, и искал людей, которые помогли бы ему её развить. Что-то у него всё время не клеилось: то код, то тексты, то сам он бросал на полпути. Я ответил ему однажды ночью, просто так. Потом ещё раз. Потом мы уже переписывались каждый день.

Однажды он сказал, что приедет к нам в Ташкент. Просто так. Улыбнуться. Погулять, если получится. Я считал его своим лучшим другом.

Только погулять у меня не получится.

Я посмотрел на свои ноги под одеялом. Две неподвижные горки.

И снова, как все эти дни, пришло это странное чувство. Будто я живу не в первый раз. Будто всё это — потолок, трещина, запах маминого чая с кухни, даже эта боль — уже было. Я уже лежал вот так и уже думал вот это. Как будто смотришь фильм, который когда-то видел, но забыл, и каждая сцена отзывается в груди за секунду до того, как начнётся.

— Дэн! — крикнула мама из прихожей. — Тут к тебе девочка какая-то пришла!

Я удивился. Встать я не мог, поэтому крикнул в ответ:

— Пусть заходит!

В прихожей заговорили. Тонкий детский голос что-то вежливо объяснял, мама отвечала, потом снова голос: «Спасибо, вы такая добрая», «Нет-нет, я ненадолго», «Конечно, я разуюсь». Я перебрал в уме всех своих друзей и не нашёл среди них ни одного, кто разговаривал бы так вежливо. Да и мама знает их всех. Всех, кроме Алекса. Но Алекс ведь не девочка.

Я засмеялся от этой мысли. И в этот момент дверь в комнату открылась.

Она вошла.

Маленькая девочка, лет десяти, не больше. Тоненькая, в голубом платье чуть ниже колен, с рыжими волосами, заплетёнными в косу. И такая милая, что на неё невозможно было смотреть без улыбки. Она тихо закрыла за собой дверь. Прислушалась. Убедилась, что в коридоре никого нет.

И сказала:

— Как интересно второй раз приходить в эту квартиру. Только уже такой маленькой.

Она засмеялась. Мило, звонко, по-детски.

А я замер.

Меня поразили не столько её слова, сколько то, что пришло вслед за ними. Чей-то голос в голове. Женский, взрослый, немного смущённый.

Ты ведь не против, если я поживу здесь немного?

Эти слова засели во мне, как заноза. Я знал их. Я слышал их когда-то. В этой самой комнате.

— Ты, наверное, меня не узнал, — сказала девочка и вытащила из кармана платья фотографию. Протянула мне.

Её голубые глаза внимательно смотрели на меня. Ждали.

Я взял фотографию.

Молодая пара. И годовалый ребёнок на руках у женщины. Мужчина лет двадцати четырёх, тёмноволосый, с усталыми глазами и знакомой улыбкой. Очень похожий на меня. Слишком похожий. А рядом с ним девушка лет двадцати, голубоглазая, с рыжими волосами.

Я смотрел на фотографию, и в голове начали всплывать картинки. Не воспоминания даже. Обрывки. Кухня, которой у нас нет. Детская кроватка у окна. Рыжая прядь на моей подушке. Словно я жил раньше. Словно это и есть я.

— Дэн, — сказала девочка тихо. — Я Виктория. Виктория Митчел. Твоя будущая жена. Для этой временной линии.

Она помолчала.

— И я знаю, что у тебя есть способность ТаймЛайна.

* * *

— Мне тоже неловко, — тихо сказала Виктория и опустила голову. — Ты, наверное, понимаешь.

Я не понимал ничего. Я лежал, держал в руке фотографию и не мог отвести от неё глаз.

И тут перед глазами снова вспыхнуло.

«Стереть».

«Сохранить».

Белые буквы. Ровные. Висящие в воздухе прямо над фотографией.

Я не стал нажимать. Сам не знаю почему. Что-то внутри сказало: подожди. Ещё рано.

А память вернулась. Не вся. Кусками. Но этих кусков хватило.

* * *

В тот день я не смог вернуться домой пораньше.

Вика просила. Утром, когда я уходил, она стояла в дверях с дочкой на руках и сказала: «Приходи сегодня пораньше, ладно?». Я обещал. А потом задержался. Что-то на работе, что-то неважное, что казалось важным.

Когда я пришёл, дверь была открыта.

Я прошёл по коридору. Заглянул в гостиную.

Я не буду описывать, что я там увидел. Я помню это. Каждую деталь. Помню, как не смог закричать, потому что горло не открывалось. Помню, что на её лице лежала записка. Прямо на глазах. Как будто кто-то хотел, чтобы последним, что я увижу, было не её лицо, а эта бумага.

Мне стало страшно так, как не бывает страшно живым.

Я вытянул руку перед собой. Пальцы сами нашли клавиатуру, которой не было. Кнопка «Продолжить». Я нажал её.

И вспомнил, что сохранился прямо у входной двери. Перед тем как войти.

Я снова стоял на лестничной площадке. Дверь снова была открыта. Я знал, что за ней. Я ничего не мог изменить. Точка сохранения была слишком поздней. Всё уже случилось.

Тело тряслось. Я заставил себя войти. Снова. Прошёл в гостиную, не глядя. Взял записку. Осторожно, кончиками пальцев.

Почерк был плохой, рваный, буквы плясали.

«Изгнанник. Я знаю, что ты живёшь здесь. Я знаю о твоих точках сохранения. Если любишь свою годовалую дочку, не будь трусом. Поднимись на крышу. Не беспокойся. Я буду тебя ждать».

В груди заломило так, что я согнулся.

И я понял одно. Хватит прятаться. Хватит. Раз на меня ведут охоту, я пойду сам.

Я пошёл на крышу.

* * *

Дальше память обрывалась. Там, где должно было быть продолжение, лежала гладкая белая пустота.

Но я знал, что было дальше. Я знал это телом. Ветер. Огни внизу. Тупик. Голос за спиной. Красный клинок.

Та самая крыша.

Я лежал на своей кровати, четырнадцатилетний, с переломанными ногами, и по моим щекам текли слёзы. Я не всхлипывал. Они просто текли.

Виктория подошла и села на край кровати. Положила маленькую ладонь мне на руку.

— Всё хорошо, Дэн, — сказала она. — Ты ни в чём не виноват. Просто... Если ты решил всё исправить, я хочу тебе помочь.

Я посмотрел ей в глаза.

И на секунду они стали красными.

Яркими, налитыми. А потом снова голубыми, будто ничего и не было. Я удивился. Но не придал этому значения. Мне было не до того.

— Ты можешь встать, — сказала она. — Дэн. Ты можешь встать.

— Издеваешься? — спросил я грустно.

— Нет. Протяни руку перед собой. Ты, видимо, забыл.

Я усмехнулся. И всё-таки протянул руку. Перед собой, ладонью вниз, как будто собирался погладить воздух. И посмотрел на неё.

— Подумай о самом дорогом, — сказала Виктория тихо. — О самом сокровенном.

Её глаза блестели.

Мои родители, — подумал я. — Алекс. Катя. Виктория. Только они мне дороги.

И у моих пальцев появилась клавиатура.

Полупрозрачная, светящаяся, висящая в воздухе. Ряды клавиш, как на обычном ноутбуке, только сотканные из света. Я смотрел на неё и не мог дышать.

— Ты говорил мне, что это что-то вроде консоли, — улыбнулась Виктория. — И что ты можешь себя восстанавливать.

И я вспомнил.

* * *

Я был при смерти.

На нашей работе устроили взрыв. Кто-то хотел выкурить меня из здания. Меня. Именно меня. Огонь, дым, обломки потолка. Моё тело чуть не разорвало. Чудом уцелела рука.

Виктория пробилась ко мне через дым, упала рядом на колени, хотела помочь. И я восстановил себя. Сам. С помощью этой панели.

* * *

Но как — я забыл.

Я смотрел на клавиши и не знал, какие нажимать. Пальцы висели над ними, дрожали.

И тут я почувствовал на своей руке её ладонь. Маленькую, тёплую. Она взяла меня за запястье и потянула к панели. Будто видела её. Будто знала, где какая клавиша.

Я подчинился. Её пальцы вели мои. Буква за буквой.

BODY/HEAL

Я посмотрел на маленькую Викторию. Она радостно улыбнулась.

Я нажал Enter.

Тепло пошло от пальцев вверх по руке, потом по груди, потом вниз, к бёдрам, к коленям. Боль в ногах, которая не отпускала меня месяц, просто кончилась. Не ослабла, а кончилась, как кончается звук, когда выключают радио.

— Вставай, — сказала Виктория.

Я посмотрел ей в глаза. И снова, на миг, они вспыхнули красным.

Я спустил ноги с кровати. Поставил ступни на пол. Холодный, крашеный, с полоской солнца от окна. Боли не было.

Я встал.

И сделал шаг.

— Как прекрасно, — сказала девочка тихо.

И крепко обняла меня, уткнувшись лицом мне в живот, как обнимают дети.

Глава девятая. Поездка

Алекс

Музыка играла в наушниках на полную. Я всегда слушаю так, чтобы люди вокруг думали, будто я включил её прямо на телефоне, без наушников. Рок. Я люблю рок. Только на телефоне его оказалось меньше, чем я думал, и к концу второго часа я слушал одни и те же семь песен по кругу. А скачать новые было негде: город давно остался позади, связь пропала вместе с последними фонарями.

Больше суток я ехал поездом. Последний отрезок пути до Ташкента — автобусом, через горы.

Я сидел на первом ряду, сразу за водителем, у самого лобового стекла. Лучшее место. Никто не садится рядом, никто не лезет с разговорами, перед тобой только дорога, которая разматывается под фарами, как лента. Можно спокойно думать.

Ехать оставалось долго.

Я обещал Мэл и Дэну приехать.

Мэл я вспомнил не сразу. Это до сих пор сидело во мне занозой. Дрейк вернул мне прошлую линию целиком, каждый день, каждое лицо, каждого, кого я убил. А её не вернул. На её месте была пустота, гладкая, как лёд, и когда она позвонила, я правда не понял, кто это. Только потом, в тишине, сквозь эту пустоту что-то проступило. Голос. Смех. Танго. Я схватился за это, как хватаются за край проруби. И не отпустил.

Почему её? — спросил я его тогда. — Почему именно её ты оставил себе?

Он не ответил. Как всегда.

Дэн.

Странно. Когда я шёл по пути геноцида, я жаждал его смерти. Именно его. Сильнее, чем чьей-либо ещё. И поэтому оставил его напоследок. Он умер последним. Я до сих пор не мог понять, почему было именно так.

— Мяу.

Звук раздался у меня за спиной.

Я улыбнулся. И тут же замер.

Я не слышал этого раньше. В прошлой линии я ехал этой же дорогой, в такой же ночной автобус, и никакого «мяу» за спиной не было. Я бы запомнил. А если учесть всё, что я знал, я и сейчас не должен был этого услышать.

— А можно я сяду сюда?

Тот же голос. Тонкий, девчачий. Она обращалась к водителю и показывала на сиденье рядом со мной.

Я обернулся. Девочка. Лет четырнадцати на вид, но маленькая, худенькая, как младшеклассница. Одна. Рядом с ней никого не было, ни мамы, ни отца, ни старшего брата. Я удивился: кто отпускает такую кроху одну в ночной автобус через горы?

— Спроси у этого парня, — улыбнулся водитель и кивнул на меня.

И тут я понял окончательно. Всё пошло не по плану. Линия нарушилась. Этого не должно было быть.

Но раз так вышло, — сказал я себе, — нужно решать.

Девочка смотрела на меня вопросительно. Из-под капюшона выбивались длинные светло-жёлтые волосы. Светлая куртка, а на капюшоне — кошачьи уши, два мягких треугольника. Это выглядело так мило, что я невольно улыбнулся.

Её голубые глаза засияли. И она села рядом.

— Меня зовут Китя, — сказала она.

Вытащила из школьного рюкзака книжку и уткнулась в неё. Я так и не разобрал, что это была за книга. Обложка потрёпанная, без картинок. Но читала она её так увлечённо, будто от каждой страницы зависела её жизнь.

Китя, — подумал я.

Я пытался вспомнить её. Перебирал прошлую линию, как картотеку. Всех, кого встречал. Всех, кого убил. Я помнил их всех. Каждое лицо, даже те, которые хотел бы забыть.

Её среди них не было.

Изгнанник?

Мысль пришла внезапно, и все факты в голове сразу выстроились за ней в ряд. Если я её не помню, значит, её не было в прошлой линии. А если её не было, значит, кто-то линию поменял.

А через секунду я заметил кое-что ещё.

Я в наушниках. Музыка на полную. И я её услышал.

Это могло значить только одно. Постгеноцид даёт кое-какие преимущества. Небольшие.

Ага. Небольшие, — насмешливо сказал Дрейк у меня в голове.

Я тихо засмеялся и выключил музыку.

* * *

— Слушай, парень, — водитель покосился на меня и снова уставился на дорогу. — Чего вид такой загруженный? Девушка бросила, что ли?

— Не при детях же, — улыбнулся я.

— При детях бросила? — засмеялся водитель.

За спиной кто-то фыркнул. Кто-то ещё захихикал.

— Тут вообще-то ребёнок сидит, — сказал я тише и посмотрел на Китю.

Она читала. И ела печенье из маленького прозрачного пакетика, по одному, аккуратно, отламывая от каждого по кусочку.

— Сестрёнка твоя? — спросил водитель.

— Нет. Так. Случайная попутчица.

— Ну да, ну да. Совсем не похожи. — Он подмигнул мне в зеркало. — Только от обоих мороз по коже.

Половина автобуса засмеялась.

И тут я услышал, как Китя сломала печенье пополам. Резко, со злостью. Сухой треск прокатился по салону. И весь автобус затих.

— Не мешайте читать, — тихо сказала Китя.

И откусила кусочек.

— А девчонка-то... — начал было водитель.

— Хватит, — сказал я.

Он посмотрел на меня. Пожал плечами. И молча повёл автобус дальше.

Какое-то время мы ехали тихо. Всё было хорошо. Автобус негромко шептался: кто-то разговаривал по телефону, пока ловила связь, кто-то шуршал фольгой, у кого-то в конце салона плакал ребёнок, потом перестал. Китя иногда поднимала на меня взгляд. Я сидел задумавшись и не отвечал.

— Ня.

Её голос вырвал меня из мыслей.

Она смотрела на меня снизу вверх. И протягивала на раскрытой ладошке печенье. В форме сердечка.

Я улыбнулся. Взял его.

Она закрыла глаза и улыбнулась ещё шире.

А когда открыла, я всё понял.

Глаза у неё были красными.

Кровавыми. Яркими. Она смотрела на меня пристально, не мигая. Видимо, хотела напугать.

Я не испугался. Я просто посмотрел на неё в ответ. И позволил своим глазам стать такими же.

Китя закусила губу. И улыбнулась.

— Ты тоже болеешь? — спросила она тихо. — Моя мама говорит, если глаза красные, значит, человек болеет.

— А твоя мама знает, что ты болеешь? — спросил я.

Я решил поиграть в её игру. Хотя понимал: она сама не знает, что с ней происходит. Или делает вид, что не знает.

— Не-а, — сказала Китя серьёзно. — Я слишком сильно болею. Поэтому она не знает.

Я засмеялся. Она тоже. И у нас обоих глаза снова стали обычными.

Я погладил её по кошачьим ушкам на капюшоне.

— Какой ты тёплый, — сказала Китя и посмотрела на меня.

Она играет. Или с ней правда что-то не так, — подумал я. — Но одно я знаю точно. Она не заражённая. Она наследник геноцида. Именно наследник.

* * *

Последние полчаса мы ехали в тишине. Даже водитель перестал напевать себе под нос.

Наследник геноцида, — думал я. — Что случилось с этой линией, если я нашёл её здесь? В этом автобусе?

Китя смотрела на дорогу. Заметила мой взгляд и улыбнулась.

— Мяу.

Глаза у неё снова стали красными. Я снова погладил её по ушкам. Она была маленькой и такой послушной.

— Ты не сказал, как тебя зовут, — сказала она.

— Алекс, — засмеялся я.

И стал смотреть на дорогу.

В автобусе снова стало тихо. Ночь. Холод проступил по коже. Печка в автобусе работала через раз, из щели у двери тянуло горным воздухом, и я никак не мог согреться. Сидел, сжавшись, пряча руки в рукава. Терпел.

— Чего дрожишь? — Китя снова улыбалась.

Глаза у неё были красными. И я понял, почему она говорит так спокойно. Ей не было холодно.

— Спасибо, — сказал я и засмеялся.

И позволил своим глазам стать красными.

Стало теплее. Сразу. Энергия геноцида разошлась по крови, как горячий чай, и холод отступил. Китя засмеялась надо мной.

— Не болей, — сказала она.

— Ты тоже, — улыбнулся я и опять потрепал её по ушку.

— А я наполовину не болею.

Она закрыла один глаз ладошкой. А когда убрала, этот глаз был голубым. Обычным, ясным. А второй остался красным.

Красно-голубая, — подумал я и удивился.

— Тебе станет холоднее, — сказал я и накрыл ладонью её голубой глаз.

Она взяла мою руку обеими руками и убрала. И на меня снова смотрели два красных глаза.

— Чего пристал? — улыбнулась Китя.

Я отвернулся к дороге.

Шёл дождь.

Он начался незаметно. Сначала редкие капли на стекле, потом чаще, потом сплошные струи, в которых фары тонули, как в молоке. Дворники не успевали.

— Шеф, долго ещё ехать? — спросил я, не глядя.

Водитель не ответил.

Я повернул голову.

Он сидел, откинувшись на спинку кресла. Руки на руле. Голова на плече. Глаза открыты. Он был мёртв. Я понял это сразу, по тому, как неподвижно было его лицо.

Тишина в салоне давила. Ни шороха, ни голоса, ни детского плача. А ещё сильнее давила дорога. Она подозрительно обрывалась впереди, там, где кончался свет фар.

— Это ты сделала? — спросил я спокойно.

Я начал вставать. Её ладонь легла мне на колено и остановила.

— Это не я, — сказала Китя. Голос у неё дрожал. — Посмотри на стекло.

И я понял: в геноциде она новенькая. Она не знает своих сил. Она боится.

Я посмотрел на лобовое стекло.

В нём отражался салон. Ряды кресел. Люди в них.

Все. До одного.

Автобус стал могилой для всех, кто в нём ехал. А я этого даже не заметил.

— Эй, клоун, — сказал я громко и грубо, не оборачиваясь. Я знал, что убийца здесь. Я чувствовал его. — Я понимаю. Жажда крови и всё прочее. Но мог бы ты заняться этим не в мой рейс?

— Ненависть, — прозвучало прямо у меня за спиной.

Он стоял сзади. Близко. Я чувствовал каждое его движение. Рука поднималась к моей шее.

Китя схватила меня за руку.

И, прежде чем я успел что-то понять, бросилась вперёд. Всем телом в лобовое стекло. Стекло разлетелось. Она прыгнула вверх, в дождь, в темноту, и потянула меня за собой.

Автобус ушёл из-под нас.

Я видел, как он вылетел с обрыва дороги в огромный каньон. Как перевернулся в воздухе, медленно, как игрушка. Как исчез внизу. И как оттуда, из темноты, вспыхнул огонь.

Мы падали.

Я сгруппировался, сменил позу, чтобы приземлиться быстрее, раньше неё. Странно, но я приземлился как кошка, на руки, мягко. Тут же вскочил, вскинул руки перед собой. И поймал её.

Она упала мне в руки, лёгкая, как пакет с бельём. И смотрела на меня.

Ей было страшно.

Глаза у неё были голубыми. Оба. Огромными, мокрыми от дождя или от слёз, я не разобрал. Губы дрожали.

Я не дам ей заплакать, — подумал я. И сам удивился этой мысли. Впервые за всё это время я подумал о ком-то так.

Я не мог бросить её одну.

Дождь. Пустая дорога. Внизу, в каньоне, горел автобус, и отблески огня плясали на мокром асфальте. Мы вдвоём.

И один вопрос в голове: какого чёрта со мной случилась именно эта линия?

Китя прижалась ко мне. Её мокрые кошачьи уши касались моего подбородка.

— Знаешь, — сказала она тихо, — тебе было бы страшно, если бы ты знал, что тебя не существует?

Я посмотрел на неё. Она смотрела на огонь внизу.

Я не ответил.

У меня в кармане зазвонил телефон.

Глава десятая. Комедиант

Катя

Ято и Рика смотрели на меня с любопытством. И я, как ни странно, чувствовала в них что-то знакомое. Почти родное. Как будто мы уже встречались когда-то, давно, и я просто забыла где.

Переулок за их спинами был тихим. Три тела на асфальте. Я старалась не смотреть туда.

— А ты кто? — спросила Рика и подошла чуть ближе.

— Катя, — тихо сказала я.

Я стеснялась её. Она была старше, красивее, у неё была винтовка за спиной и такие волосы, каких я не видела ни у кого.

— Она ещё не понимает, о чём ты, — улыбнулся Ято.

Он подошёл ко мне вплотную, наклонился к самому уху и сказал шёпотом:

— Я знаю, кто ты на самом деле.

В голове что-то вспыхнуло. Коротко, ярко, как спичка в темноте. Я отшатнулась. Мне стало не по себе.

Всё хорошо, — сказал голос внутри. — Они свои. Их бояться не стоит. Тем более тебе.

Я невольно кивнула ему. И спросила вслух:

— Что именно ты знаешь?

— А твой внутренний голос не подсказал? — засмеялась Рика.

И с размаху швырнула в меня нож.

Чёрный, короткий, он летел мне прямо в лицо. Я не успела подумать. От страха я скрестила руки перед лицом и отступила на шаг.

И почувствовала, как глаза загораются.

Горячо. Жгуче. Изнутри. И вместе с этим жаром пришло желание. Простое и ясное, как жажда. Убить их. Обоих. Прямо сейчас.

Вокруг меня что-то поднялось. Не ветер, а что-то плотнее ветра. Невидимая волна. Она встретила нож в воздухе, в двух шагах от моего лица, и нож разлетелся на куски.

Я смотрела на Рику и улыбалась. Хитро. Не своей улыбкой.

— Комедиант, — сказала Рика и улыбнулась мне в ответ. Не отводя от меня глаз, она спросила: — Ято, можно мы немножко пошалим?

Ответа я ждать не стала.

Я подбежала к ней и ударила кулаком. Изо всех сил. Она отклонилась в последний момент, совсем чуть-чуть, и удар прошёл вскользь. И её зелёные глаза стали такими же красными, как мои.

— Осторожнее, — тихо сказал Ято. — Это Комедиант.

И исчез. Растворился в воздухе, будто его и не было.

— Ну что, проверим, на что ты способна? — засмеялась Рика.

Она вытащила из кармана три железных шарика. Обычных, размером с вишню. Я улыбнулась и решила атаковать.

И тело перестало меня слушаться.

Оно просто остановилось. Ноги, руки, шея. Я не могла пошевелить даже пальцем. Я стояла и смотрела, как Рика улыбается. Яростно, с наслаждением. Её глаза были полны ненависти.

Шарики в её ладони поднялись в воздух. Повисли. Медленно закружились.

И полетели прямо в меня.

Я испугалась. Так сильно, что даже не успела закричать.

И моё тело исчезло.

На миг. Я не знаю, как это описать. Я была, а потом меня не было, и железные шарики прошли сквозь то место, где я стояла, не задев ничего. А потом я снова была. На том же месте. Целая.

Я взяла себя в руки. Подбежала к этой несносной девчонке, подпрыгнула, замахнулась ногой.

И увидела, как Рика протягивает ладонь и будто тянет к себе само пространство. Как тянут скатерть со стола.

Я поняла: шарики. Они развернулись. Они летят мне в спину.

Я снова исчезла.

Но сделала вид, что бью. Довела удар до конца, ногой прямо ей в лицо, и Рика зажмурилась, ожидая удара. А я прошла сквозь неё. Насквозь. И вынырнула у неё за спиной.

Рика вскрикнула. Она поняла. Её собственные шарики летели прямо в неё.

И в этот миг всё остановилось.

Капли воды на карнизе гаража. Пар изо рта Рики. Шарики в воздухе, в ладони от её груди. Голубь на проводе с поднятым крылом. Всё замерло.

А я — нет.

Я стояла и видела всё это. Я понимала, что всё стоит. Я могла моргнуть.

Перед Рикой появился Ято. Просто появился из ниоткуда, между ней и шариками. Протянул руку и спокойно, одними пальцами, снял шарики с воздуха, как снимают ягоды с куста.

— Да эта прелесть — опасная штучка, — засмеялся он.

И всё снова пошло. Капля упала с карниза. Голубь взмахнул крылом и улетел. Глаза Рики снова стали зелёными.

Ято посмотрел на меня. Внимательно. Долго. И сказал тихо, только Рике:

— У неё странная форма геноцида. Даже я не могу её остановить.

* * *

— Ты Комедиант, — тихо сказал Ято.

Он чуть наклонил голову. Рика тем временем собирала с асфальта своё оружие: длинную винтовку, железные шарики, обломки чёрного ножа.

— Ты тоже слышишь голос своего хранителя? Голос геноцида?

— Да, — сказала я. — Слышу. Даже разговариваю с ним.

Я улыбнулась. И почувствовала, как жар уходит из глаз. Они снова стали зелёными, обычными. Моими.

— Яточка, — сказала Рика тихо и ласково, с этой своей детской картавостью, и протянула ему обломки ножа. Чёрное лезвие было в засохшей крови. — Что с ножиком будем делать? Это моё любимое оружие.

Ято вздохнул. Положил обломки в карман. Поднял на неё глаза.

— Всё нормально. Придём домой, я его починю. Да?

Его глаза стали ярко-голубыми. Они светились. В них было столько силы, что на них больно было смотреть.

— Да! — радостно сказала Рика и обняла его. — Спасибо.

— Если вы такие же, как мы с Рикой, — спросила я, — почему у тебя глаза голубые, когда ты используешь силу?

— Ты очень любопытная. И внимательная, — улыбнулся Ято, обнимая её. — Красный цвет глаз означает, что человек заражён геноцидом. Синий — что он может пользоваться ТаймЛайном. Уже три года организация TimeLine, в которой собраны люди с этой способностью, пытается истребить заражённых геноцидом. Я тоже в этой организации. Учусь в новом институте, его недавно открыли.

Он помолчал.

— А месяц назад я встретил вот это маленькое чудо.

Он поцеловал Рику в макушку.

— Влюбился с первого взгляда. И так получилось, что таймлайнер и геноцидница любят друг друга. И даже вместе убивают. Других людей. Или заражённых.

Он сказал это так просто, как говорят «вместе ходим в кино».

— А представь, что было бы, если бы я не влюбился?

Его глаза вдруг стали тёмно-синими. Почти чёрными. Он сжал Рику крепче, чем обнимают. Её глаза налились кровью, и она смотрела куда-то в сторону, мимо нас обоих.

— Я бы убила тебя при первой возможности, — сказала Рика.

Без выражения. Без улыбки. Мёртвым голосом.

— Кто знает, — нараспев сказал Ято и снова посмотрел на меня. — Ты ещё не понимаешь своей силы, верно?

Меня затрясло. Я поняла: это опасная пара. Ими управляет любовь. Или что-то большее, чем любовь. Но что?

— Почему вы называете меня Комедиантом? — тихо спросила я.

Я поправила футболку под расстёгнутой курткой, одёрнула юбку. После драки мне казалось, что я выгляжу нелепо.

— Комедиант, — начал Ято.

И в этот момент Рика схватила его за шиворот и швырнула вверх. Прямо на крышу гаража. Одной рукой.

Я даже не успела удивиться.

Через долю секунды пространство вокруг нас взорвалось.

Я не знаю, что это было. Не огонь и не звук. Как будто воздух лопнул, как стекло. Я зажмурилась. А когда открыла глаза, Рика стояла передо мной, вытянув руки, и держала над нами барьер. Прозрачный, дрожащий, как мыльный пузырь. В него било что-то снаружи. Её глаза были красными.

— Зачем ты его выкинула? — спросила я.

Я уже стояла в стойке. Я вытащила из рюкзака кухонный нож, который взяла утром. Я сама не знала зачем. Теперь знала.

Рика посмотрела на мой нож и сделала милое лицо.

— О, — сказала она. — Это моё любимое оружие.

А потом лицо у неё стало серьёзным.

— Это Стёртые. Ято против них слаб. Он что-то про это объяснял, но я не слушала. Не понимала.

Она сняла барьер. И шагнула вперёд.

Вокруг неё поднялись железные шарики. Много, больше, чем я видела. Они закружились вокруг неё по орбитам, как электроны вокруг ядра на картинке из учебника.

Рика оглянулась на меня и улыбнулась.

И я увидела, что у неё за спиной, в клубе дыма, стоит тень.

Чёрная. Без лица. Без глаз. Просто силуэт человека, вырезанный из темноты.

— Осторожно! — крикнула я и бросила ей нож.

Она поймала его, не глядя. Резко, на лету. Увернулась от удара, который Стёртый обрушил туда, где она только что стояла. Зашла ему за спину.

И он исчез.

Я успела увидеть только руку. Чёрную, безжизненную, которая растворялась в воздухе, как дым на ветру. А на крыше гаража, наверху, стоял Ято. Глаза у него горели голубым.

— Яточка, ты как всегда молодец! — улыбнулась Рика и раскинула руки. — Иди сюда, поцелую.

Она стояла и ждала объятий. Я засмеялась. Тихо, с облегчением.

И увидела, как ей в руки откуда-то сверху падает листок бумаги.

Рика поймала его в ладони. Развернула. Прочитала.

И тихо заплакала.

Ято на крыше не было.

Я отпустила силу. Подбежала к ней. Её глаза были красными, но не это меня напугало. По краям белков, у самых уголков, проступала чёрная кайма. Тонкая, как обводка карандашом. Мне стало жутко.

Я взяла её за руку. Подняла. Она рыдала навзрыд, как ребёнок, и листок выпал у неё из пальцев. Я наклонилась и подняла его.

«Твой паренёк допрыгался во времени. Приходи, если любишь его. Всё будет хорошо. Мы его отпустим. Нам нужна только ты.

Организация LastTime».

Рика выпрямилась. Вытерла лицо рукавом. Слёзы перестали течь, будто их выключили.

— Я убью каждого, — сказала она громко. — Каждого из этой организации. Они ответят за то, что сделали.

Мне стало не по себе. От её голоса. От чёрной каймы в её глазах. От того, что мой внутренний голос молчал.

Но я уже знала, что помогу ей.

Глава одиннадцатая. Короткие гудки

Мэл

— Я приеду сегодня вечером. Ты не против?

— Нет, любимый. Я буду ждать. И постель приготовлю.

— Люблю тебя. Обещаю, что приеду.

Я резала картошку и прокручивала этот разговор в голове, снова и снова, как любимую песню. Он позвонил днём, сам, второй раз за день. Голос был усталый, но тёплый. Его голос.

Я так давно его не видела.

На плите тихо булькал бульон для лагмана. Я затеяла его ещё с обеда: мясо, лук, морковка, перец, всё как учила меня соседка-узбечка, тётя Дильбар, когда я только сняла эту маленькую квартиру на четвёртом этаже. Семейный ужин. На двоих. Первый наш ужин вдвоём, за одним столом, а не по видеосвязи.

Я так соскучилась по нему.

Мне хотелось почувствовать его ладони. Его прикосновения. Его тепло. Я знала, как это будет. Он войдёт, мокрый, замёрзший, и будет играть со мной. Будет уворачиваться, не давать себя поцеловать, дразнить, делать вид, что ему нужно сначала разуться, потом повесить куртку, потом помыть руки. А потом, когда я уже обижусь, поцелует сам. Внезапно. И скажет, улыбаясь, как сильно меня любит. И обнимет.

Я закрыла глаза.

Нож мягко шёл сквозь картошку. Ровно. Тихо.

Когда же он приедет.

Он часто обманывал меня. Это правда. Обещал позвонить и не звонил. Обещал приехать и не приезжал. Говорил, что спит, а сам сидел ночами над своим квестом. Мелочи. Но из мелочей вырастает стена.

И всё же я решила дать ему ещё один шанс. Чтобы он всё исправил.

И я не ошиблась. Я знала, что не ошиблась.

Люди совершают ошибки. Это их жизнь. Их решения. Но иногда они совершают их ненамеренно.

Я не хочу тебя больше видеть. Убирайся.

Я вспомнила свои слова. Не сегодняшние. Старые. Сказанные когда-то давно, в другой ссоре, по другому поводу. Я кричала их в трубку и бросила её. А он перезвонил через час. И потом ещё раз. И потом приходил ко мне во сне, хотя был за тысячи километров.

Слёзы потекли сами. Я вытерла их тыльной стороной ладони, и щёку защипало от лука.

Телефон зазвонил.

Я схватила его, не глядя на экран.

— Как ты? Ты едешь?

— Привет, роднулик!

Настя. Конечно. Я разочарованно опустила плечи.

— Как настроение? — весело спросила она.

Я заставила себя улыбнуться.

— Да всё хорошо. Уже девятый час. На улице темно. Я волнуюсь за Алекса.

— За этого идиота? — засмеялась Настя. — Мэл, он однажды шесть дней прожил в лесу. Зимой. Без крыши над головой, на морозе. И выжил. А тут какая-то дорога. Всё нормально будет.

Я заплакала.

Я сама не поняла, почему. Наверное, потому, что я плохо ему верила. И боль, которая всё это время тихо сидела где-то под сердцем, снова проснулась.

— Тише, тише, — сказала Настя мягче. — Всё будет хорошо. Приедет твой муженёк. Вот увидишь. Я уверена.

Она помолчала. А потом голос у неё вдруг изменился, стал хитрым, заговорщическим.

— Кстати. Помнишь того красавчика из нашей школы, который был в меня по уши влюблён?

— Дэна, что ли? — Я улыбнулась сквозь слёзы.

Я помнила его. Младше нас, тихий, вечно с телефоном. Он смотрел на Настю на переменах так, что все вокруг это видели, кроме неё самой. А ещё он был лучшим другом Алекса. Это я узнала уже потом, когда Алекс однажды показал мне их переписку, и я долго смеялась: мир тесен.

— Да! — Настя почти завизжала. — Ты в курсе, что он переводится в наш институт? В нашу группу! Говорят, на днях, как только с ногами всё наладится.

Мне почему-то стало не по себе.

— Я его замучаю, — продолжала Настя с огромным энтузиазмом. — Буду дёргать постоянно. Буду лезть к нему. Боже, как я его ненавижу.

Она сказала это так, что мне стало за него по-настоящему страшно.

— Чокнутая, — тихо сказала я.

— А сама-то! — засмеялась она и спросила хитро: — Небось на Яточку запала? Я же видела, как вы переглядывались на дне открытых дверей. Это ещё за неделю до его отчисления было.

Отчисления?

Я замерла с ножом в руке.

Он же сегодня сидел на первом ряду. На лекции. Когда его успели отчислить?

— Только у него, похоже, уже есть девушка, — продолжала Настя. — Какая-то Рика. Я её ни разу не видела.

— Его сегодня отчислили? — спросила я.

— Нет, конечно. Ещё два дня назад.

Я застыла.

Призрак? Нет. Не может быть. Тогда кого я сегодня видела? Как он исчез? Почему исчез? Почему он спросил у преподавателя, что такое ТаймЛайн? Его взгляд. Голубые глаза. Яркие. Очень яркие голубые глаза.

Всё это было слишком странным.

— Мэл? — Настя засмеялась. — Я тебе потом перезвоню, ладно? А то ты всё время молчишь.

Короткие гудки.

Я положила телефон на стол экраном вниз. Бульон за спиной закипел и плеснул на плиту. Я накрыла кастрюлю крышкой, убавила огонь. И долго стояла над плитой, глядя на синие язычки газа.

Мысли не давали мне покоя.

Я взяла телефон снова и набрала номер его мамы.

— Олеся Сергеевна?

— Да, Кристиночка! — Голос у неё был встревоженный, торопливый, совсем не такой, как обычно. — Что случилось? Алекс доехал?

Я вздохнула.

— Едет. Я ему сейчас позвоню.

Мы поговорили ещё немного. О её давлении, о погоде, о том, что у них опять снег, а у нас дождь. Я положила трубку и сразу набрала его.

Гудок. Второй. Третий.

Он взял только после четвёртого. Меня это насторожило.

— Да, сладкая моя.

Голос был ласковым. А за голосом выл ветер. И шумел дождь, так громко, что я слышала каждую каплю. Я испугалась и выглянула в окно. Вдруг он уже здесь. Идёт по двору, под фонарём, с рюкзаком на плече.

Двор был пустой. Мокрый асфальт, лужи, качели.

— Милый, я волнуюсь. Ты где?

— А чёрт его знает, где я, — сказал он. — Стою у каньона. Смотрю на огонь.

— Алекс. Не шути так.

— Мы разбились. Автобус. Я успел выскочить. — Он говорил быстро, ровно. — Малыш, не переживай. Я доберусь. Всё хорошо.

— Алекс...

Слёзы потекли снова.

— Люблю тебя, мурлыка. Скучаю. Но заряд сейчас надо экономить.

Короткие гудки.

Как же я их возненавидела.

Я стояла у окна и держала телефон у уха, хотя там уже ничего не было. Потом медленно опустила руку.

Я должна ему помочь.

Но как?

От бессилия я села за стол. Накрытый на двоих. Две тарелки, две вилки, две кружки. Я закрыла глаза и положила голову на руки.

За окном шёл дождь.

Глава двенадцатая. Шум дождя

Рэйн

Автобус потерял управление. Мёртвый водитель не держит руль.

Странно, но парень и маленькая девочка с переднего сиденья разбили лобовое стекло и будто вылетели из салона вверх, в дождь. Я видел это краем глаза, уже в прыжке.

Большой каньон принял новую могилу. Тридцать один человек.

Было бы тридцать три.

Я успел выпрыгнуть через заднюю дверь и откатиться в сторону, на камни. Но взрыв всё равно меня достал. Ударил в спину горячей волной, швырнул о скалу. Я полежал немного, глядя в чёрное небо, из которого лилась вода. Потом сел.

— Значит, наверху геноцидники, — сказал я вслух.

И улыбнулся. Я посмотрел на скалу, уходящую вверх, к дороге. Мне нужно было только подняться.

Рядом, в двух шагах, валялись обломки. Дверь автобуса, искорёженная, с выбитым стеклом. Я присел над ней, рассмотрел. Нашёл в механизме маленькую деталь, круглую, как шарик подшипника. Отломил её. Покрутил в пальцах. Положил в карман.

И снова поднял глаза на скалу.

Дождь не прекращался. Наоборот, становился сильнее. Капли барабанили по железу, по камням, по горящим обломкам, и огонь шипел под ними, как рассерженная кошка. Шум мешал сосредоточиться.

А потом наступила тишина.

Я не заметил, когда. Даже я. Минута тишины, в которой не было ничего, кроме дождя. Я смотрел сквозь капли. И видел каждую. Её форму. Её вес. То, из чего она сделана. Как она дрожит, падая. Как ловит отблеск огня.

Я сделал шаг назад и почувствовал, как капли у моих ног собираются вместе. Сотни, тысячи. Они сливались в одно, в плотную, тугую силу, как пружина, которую сжимают до предела.

Прыжок.

Вода толкнула меня от земли. Там, где я стоял, взметнулся фонтан. А я взлетел вверх, вдоль скалы, сквозь дождь, и приземлился на самом краю каньона. Мягко. На обе ноги.

— Но заряд сейчас надо экономить, — говорил кто-то совсем рядом.

Высокий парень опустил телефон и сунул его в карман. Рядом с ним стояла девочка. Маленькая, в куртке с кошачьими ушами на капюшоне. Она держала его за рукав.

— О, — сказал я и улыбнулся. — Кого я вижу.

Они обернулись. Увидели меня.

И их глаза налились тёмно-красным.

— Злость, — сказал я. — Ненависть. Отчаяние. Боль. Это вами движет? Дети геноцида?

— Ты пришёл меня жизни учить, что ли? — засмеялся парень.

И бросился на меня.

Его рука стала красной. Целиком, от плеча до кончиков пальцев, будто её окунули в раскалённый металл. Из ладони вырос меч. Длинный, тонкий, такой же красный.

Я смотрел на это и успел подумать, что это красиво.

А через секунду пришла боль.

Адская. Сразу везде. Моё тело разорвало на куски. Кажется, я умер. Дыхание остановилось, и я ничего не мог сделать. Ни пошевелиться, ни закричать.

Шум дождя.

Как прекрасно, когда идёт дождь.

— Ха. Просто выпендрёжник, — сказал парень где-то над тем, что от меня осталось.

И девочка закричала:

— Алекс! Сзади!

Капли дождя у него за спиной собрались в фигуру. Мою. Точную копию, до последней пряди мокрых волос. И я успел перевести в неё свою душу.

Я открыл новые глаза. Расправил новые плечи.

— Поиграем? — улыбнулся я.

* * *

Алекс

Я не понял, как он это сделал. Только что его тело лежало у моих ног, разрубленное. А теперь его там не было, а дождь у меня за спиной вдруг стал им.

Я отпрыгнул в сторону. Что-то летело в меня, волна, прозрачная, плотная, как стена воды. Я встретил её красным клинком, и она разбилась о него брызгами.

Китя.

Я вспомнил о ней только сейчас. Где она?

Я оглянулся. Дорога, мокрый асфальт, отблески огня из каньона, ограждение, кусты на обочине. Я искал её взглядом, от одного края дороги до другого. Её нигде не было.

Знаешь, тебе было бы страшно, если бы ты знал, что тебя не существует?

Эти слова вгрызлись мне в голову. Она сказала их за минуту до звонка Мэл. Тогда я пропустил их мимо ушей. Сейчас мне стало не по себе.

А ведь правда.

Почему я не замечал её в прошлой линии? Почему её там не было? И почему сейчас я стою на этой дороге и дерусь с этим парнем? Его тоже не было. Я помнил всех. Его — нет.

— А ты ещё не понял? — громко засмеялся парень передо мной.

И его смех вдруг стал страшным. Низким. Тяжёлым.

Мир вокруг потерял цвет.

Огонь в каньоне стал серым. Дождь стал серым. Небо, асфальт, мои руки. Всё стало чёрно-белым, как старая фотография. Мысли путались, рвались, я цеплялся за них и не мог удержать. Я не понимал, что происходит.

— Кто ты такой? — крикнул я.

Голос был чужим. Голос сумасшедшего. Я чувствовал, что перестаю себя контролировать.

— Я? — с интересом переспросил он.

Он улыбнулся. И мне показалось, что его улыбка стала больше его лица. Растянулась, расползлась далеко за щёки, как не бывает у людей.

— Я Рэйн. Хранитель времени.

Он склонил голову набок.

— Алекс. Как ты оказался жив? Ты ведь своё время уже изжил.

Рэйн.

В голове закрутились обрывки жизни. Моей. Прошлой. Этой. Всё вперемешку. И я чувствовал только злость. Злость и гнев, одновременно, до тошноты. Мои руки почернели. Не от грязи. От ненависти.

— И что мне с того, что ты хранитель времени? — заорал я. — Верни меня в нормальный мир, сволочь!

Ноги перестали меня слушаться. Из них шла чёрная энергия, поднималась по телу, как вода в колодце. И я понял, что со мной происходит.

Я становился Стёртым. Существом, которому плевать на всех. Существом, которым правит один геноцид.

Я побежал на Рэйна. Издалека, с огромной дистанции, размахнулся рукой. Из ладони вылетела чёрная волна и понеслась к нему.

И время остановилось.

Волна замерла в воздухе. Капли дождя повисли вокруг меня, тысячи, миллионы. Моё тело целиком покрыла ненависть. Я перестал его чувствовать. Я был заражён полностью.

Рэйн смотрел на меня и смеялся.

Он вытащил из кармана пистолет. И я чуть не засмеялся тоже. Это был обычный детский водяной пистолет. Пластиковый, прозрачный, голубой.

Тебя тоже нет в этой временной линии.

Эти слова ударили меня, как током.

Я слышал их раньше. Я слышал их, когда убивал Дэна. Тогда, на крыше, в последний день, кто-то сказал мне это. И я слышал этот голос. Тот самый голос.

Тоже, — подумал я. — Как её.

Но у меня была поддержка. Я вспомнил о ней. Изгнанник. Он жил во мне. Он обещал. Мы были вместе, пока не найдём нового хранителя.

Дрейк, — позвал я. — Дрейк, помоги.

— Ты уверен, что я приду на помощь? — засмеялся Рэйн.

И посмотрел мне прямо в глаза.

Темнота накрыла меня волной. Сквозь неё эхом, у меня в голове, звучал его голос. Тот самый голос. Тот, который я слышал каждый день. Каждую ночь.

— Было нечестно оставлять тебя в живых, Алекс. Давать тебе прожить ещё раз. Согласен? Ты слишком много знаешь.

— Нет!

Я закричал изо всех сил. Мне стало страшно. По-настоящему, впервые за всё это время. Я понял.

Всё это время со мной разговаривал Рэйн.

Он вёл меня. Шаг за шагом. По пути геноцида. Это был он. С самого начала.

Я хотел открыть глаза. Я хотел снова увидеть хоть что-то.

Выстрел.

Короткий хлопок. Негромкий, почти смешной.

Дождевая пуля вошла в меня. Ядовитая. Тело начало гореть изнутри. От бессилия я упал на землю, на мокрый асфальт.

Темно.

Страшно.

Нет. Я не хочу умирать. Не хочу.

— А те, кого ты убивал в прошлой линии? — тихо спросил Рэйн. — Они хотели умирать?

Его голос был совсем близко.

— Чем ты лучше их?

Пуля растворялась во мне, сжигая всё на своём пути. Я перестал дышать.

Я перестал.

Я...

Глава тринадцатая. Закон времени

Мэл

— Кристина Мэл?

Преподаватель шёл по списку, не поднимая глаз от журнала.

— Здесь, — тихо сказала я.

Он так и не ответил. Ни ночью, ни утром. Телефон был выключен. Наверное, села батарея. Я твердила себе это всю ночь. Села батарея. Он экономил заряд, он же сам сказал. Он идёт пешком по дороге, в темноте, под дождём, и скоро дойдёт до какой-нибудь заправки, и позвонит.

Я проплакала до утра. Под утро уснула прямо за столом, у двух нетронутых тарелок. Лагман остыл. Я вылила его, не пробуя.

Страх за любимого человека гораздо страшнее, чем страх за себя.

Страх, — сказал голос внутри меня. — Что ты о нём знаешь?

Я вздрогнула. Голос был не мой. Спокойный, вкрадчивый, чужой. Он прозвучал внутри головы так ясно, будто кто-то сел рядом со мной на скамью.

Я испугалась. И попыталась сосредоточиться на лекции. На голосе преподавателя. На фамилиях.

— Дмитрий Подковин, — читал он дальше. И, не дождавшись ответа, повторил: — Дмитрий Подковин здесь?

— Да. Здесь, — тихо ответили с задней парты.

Я обернулась.

Парень в чёрном капюшоне. Он сидел в самом последнем ряду, сгорбившись, и выглядел так, будто не спал неделю. Капюшон скрывал половину его лица. Вокруг кто-то хихикнул.

Страх, что твой любимый не вернётся, — снова сказал голос. — Ты ведь хочешь вернуться в то время, когда ещё могла ему помочь?

Он не умолкал. Я держалась изо всех сил, чтобы не закричать. Боль была не в теле, а глубже, и от неё некуда было спрятаться.

Если хочешь его спасти, убей их всех.

Меня бросило в холод. Каждая клетка тела задрожала. Я вцепилась пальцами в край стола.

И почувствовала на себе взгляд.

Преподаватель смотрел на меня. Поверх журнала, прямо в глаза. И мне вдруг стало лучше. Сразу. Страх ушёл, как вода в песок. Голос замолчал.

Преподаватель отвёл взгляд и сказал:

— Дмитрий. Снимите капюшон. Чего вы боитесь? Вы же не Кукловод, чтобы бояться?

Дима встал.

Высокий, худой, как жердь. Он медленно стянул капюшон. И я увидела его глаза. Белки по краям были обведены чёрным. Не тушью. Чёрной энергией, которая шевелилась, как дым. А зрачки были красными.

И у него не было одной руки. Пустой рукав толстовки висел вдоль тела.

— А разве нам нельзя на занятия? — тихо спросил он, глядя на преподавателя. — Вы ведь тоже заражены.

И улыбнулся.

Эту улыбку я не забуду. Чёрные уголки губ поползли к ушам. Глаза бешено дёргались, как у куклы, у которой сломался механизм.

Глаза преподавателя вспыхнули ярко-синим.

Он вытянул руки вперёд. И сказал одно слово. Самое странное слово, какое я слышала на лекции.

— Продолжить.

Вспышка. Короткая, белая. Я зажмурилась.

Когда я открыла глаза, первым делом обернулась к последнему ряду.

Там было пусто.

Я медленно повернулась обратно и посмотрела на преподавателя. Он смотрел на меня. Удивлённо. Внимательно. И на секунду, всего на одну, я увидела, что его правый глаз стал синим. А левый — красным.

Мне стало страшно.

— Можно выйти? — спросила я.

Вокруг все улыбались, переговаривались, шуршали тетрадями. Как будто ничего не было. Как будто последнего ряда вообще никогда не существовало.

Преподаватель кивнул. И проводил меня до двери долгим, любопытным взглядом.

* * *

Я открыла дверь и чуть не налетела на них.

Передо мной стоял парнишка лет четырнадцати. Ярко-синие волосы, весёлое лицо, голубые глаза, от которых трудно было оторвать взгляд. Рядом с ним стояла маленькая девочка, рыжая, в голубом пальтишке. Она с интересом посмотрела на меня. Потом обняла парня за руку и вздёрнула нос.

— Ты чего уставилась на моего мужа?

Парень смутился и засмеялся.

— Меня зовут Дэн. А это Виктория. Мы новенькие.

Дэн, — подумала я. Тот самый Дэн. Настин Дэн. Друг Алекса.

Он стоял на своих ногах. Ровно, легко, без костылей. Ещё вчера Настя говорила, что он лежит после аварии.

Я хотела спросить его об Алексе. Я хотела спросить, звонил ли он ему, знает ли он что-нибудь. Слова уже стояли у меня на губах.

Но почему-то я только улыбнулась ему. Приветливому мальчику Дэну. И прошла дальше.

* * *

Беспокойство дёргало нервы, как струны.

Где он. Куда он пропал. Не звонит. Не пишет.

Сердце колотилось. Было больно терять любимого человека. Даже на одну ночь. Даже на одно утро.

Я шла по коридору и на ходу достала телефон. Открыла сообщения. Быстро набрала: «Ты где? Ответь, пожалуйста. Хоть одно слово».

Нажала «отправить».

Ничего не произошло.

Я посмотрела на экран. Поле получателя было пустым.

Я нахмурилась. Стёрла. Попробовала ввести номер по памяти. Я знала его наизусть. Я набирала его столько раз, что пальцы помнили его лучше, чем голова.

Пальцы замерли над экраном.

Я не помнила.

Ни одной цифры. Ни первой, ни последней. Там, где должен был быть номер, была пустота. Гладкая, как лёд.

Я открыла контакты. Пролистала. Ещё раз. Поиск. «Алекс». «Лёша». «Любимый». Ничего. Пусто.

Я ведь записывала его. Я помнила, как записывала. Я помнила, что всё это знала.

Почему я не могу его вспомнить?

— Кристина! Ты чего такая грустная?

Голос раздался у меня за спиной. Весёлый девичий голос, который я ни с чем не перепутаю.

Таня.

Она знала Алекса. Мы в шутку звали её нашей дочкой. Ей было четырнадцать, она ходила за нами хвостом и называла его «папочка», а он делал вид, что сердится. Нам было весело.

Воспоминания.

Я обернулась.

И увидела, что стою в своей школе.

Не в институте. В своей школе. В России. Длинный коридор с зелёными стенами. Доска почёта у лестницы, с выцветшими фотографиями. Батарея под окном, на которой мы сидели на переменах. А за окном шёл снег. Крупный, медленный. Не дождь. Снег.

Татьяна мило улыбалась мне.

— Ты сегодня сама не своя, — засмеялась она и крепко меня обняла.

— Тань, — тихо сказала я.

Я понимала, что я в России. Я не понимала, как. Ещё минуту назад я шла по коридору института в Ташкенте. Ещё минуту назад со мной говорил Дэн.

Я тихо заплакала.

— Ты помнишь Алекса? — спросила я.

— Какого? — улыбаясь, спросила Таня и вытерла мне слёзы рукавом. — Ты чего?

— Ты не помнишь Лёшу? — Сердце билось так сильно, что я слышала его в ушах. — Алексея? Алекса Сейлора?

— Нет, — засмеялась она. — Ты головой, наверное, ударилась, родная.

Мне было не до смеха.

Я снова уставилась в телефон. Пыталась найти номер его мамы. Его не было. Тоже. Но этот номер я вдруг вспомнила. Сама. Цифра за цифрой, как будто кто-то оставил его мне нарочно. Я набрала его дрожащими пальцами.

Гудок.

— Алло?

Я узнала её голос сразу. Олеся Сергеевна. Тётя Олеся. И обрадовалась так, что чуть не засмеялась вслух.

— Здравствуйте, тётя Олеся, — быстро сказала я. — А можно Алекса? Позовите, пожалуйста.

На другом конце было тихо.

А потом я услышала всхлип.

Я стала нервничать. Я сжала телефон так, что заболели пальцы.

— Почему вы о нём спрашиваете? — сказала она наконец. Голос у неё дрожал. — И откуда вы знаете, что он мой сын? Он ведь умер. Ещё при родах.

Телефон выпал у меня из рук.

Таня поймала его на лету. Что-то говорила мне, трясла за плечи, заглядывала в лицо. Я не слышала. Мне было страшно. Плохо и страшно одновременно, так, что я не могла понять, где кончается одно и начинается другое.

За окном падал снег. Медленно. Ровно. Как будто так было всегда.

— Алекс, — тихо сказала я.