Тайга

Глава 1

Слёзы, такие привычные этому дому, ещё никогда не звучали по этому поводу. В избе батюшки Георгия не хватало комнат. Дети спали вдвоём, а то и втроём в комнате: на полу на матрасе, на раскладывающемся кресле и на диване.

Ни у одной двери не было шпингалета. Даже у уборной.

— Грех закрываться, — говорила матушка Елена. — Если нечего скрывать, закрываться не надо.

Вот и теперь матушка смотрела как её пятнадцатилетняя дочь писает в кружку. Стесняться родную мать! Ишь чего удумала! Потерянный взгляд и смущение Маши, которая не знала, как бы примостить эту ёмкость, раздражали Елену. Когда дочь трясущейся рукой поставила посудину с тёплой жидкостью на тумбочку, женщина положила в неё белую картонку шириной в половину сантиметра. И пропитавшись секунд за 15 на полоске появились две красных метки.

— Отец Георгий, она у нас беременна, — сообщила матушка.

Он сидел на табурете у печки, руки сжаты в кулаки.

— Ну? — холодно спросил глава семьи. — Скажи мне кто он?

— Что… кто? — прошептала Маша.

— Кто тебя опозорил? Или зачатие непорочное, а?

Она замотала головой.

— Нет! Это не…

— Кто это был?! — он вскочил. — Не ври мне! Рожей уже баба, а скоро и живот вырастет — всем видно будет!

— Это не так… — умоляюще пищала девушка.

— Не так?! — он шагнул ближе. — Так ты, значит, и врать научилась. Совсем как мать твоя. Всё молчишь да молчишь, а поди ж ты — с брюхом ходишь! Кто? Кто с тобой был?

Она снова замотала головой, уже плача.

— Никто… пожалуйста, я не… я не знаю…

— Ах, не знает она! — он схватил её за плечо. — Блудная! В глаза мне смотри!

И она смотрела. Сквозь слёзы, сквозь дрожь — смотрела в лицо, в котором была ярость.

Он оттолкнул её.

— Вон! — выдохнул, как будто сплюнул. — Из дома. Пока не признаешься, кто это был — ноги твоей тут не будет.

— Но на улице дождь…

— А тебе поделом! Пусть грязь с тебя смоет, может, совесть проснётся!

Отец ударил кулаком по столу. Тарелка с гречкой подпрыгнула, ложка упала на пол.

— Пошла вон, — вынес приговор отец.

Мария глядя на мать, но та опустила глаза.

— Пошла ВОН, я сказал. Вон из дома. За ложь и блуд! — он задохнулся крича. — За стыд, который ты принесла дому!

На улице было сыро. Снег ещё не растаял до конца, и земля дышала холодом. Дождь моросил — тот самый, весенний, безжалостный, который пробирает под пальто и под кожу.

Маша шла медленно. Она не знада куда. Отец только один раз выгонял ребёнка из дома — её старшего брата Диму, когда узнал, что тот курил. Брат тогда неделю жил у друга и попался отцу на улице пьяным. Тогда его силой вернули домой, а отец и его лучший собутыльник напомнили мальцу, что если он хоть раз ещё выпьет или закурит, то попрощается с ушами.

Деревня стояла между сопками, тайгой и бурной рекой, которую называли по-простому — Малая. Тридцать восемь домов, половина брошена. В другой половине живут те, кто не уехал и пока ещё не спился. Интернет тут появлялся только когда ветер был с севера, и даже тогда только у окна или на холме. Но в лесу, говорят, есть тигры, поэтому редко кто отваживался уйти далеко от дома.

В центре деревни вся социальная жизнь: школа, почта и храм. За храмом — церковный дом, где живёт отец Георгий с матушкой, сыном и двумя дочерьми. Возможно, уже с одной.

Девушка шла мимо школы, мимо церкви, в сторону речки. Там росла одинокая ива. Хоть какое-то укрытие в эту погоду. Так себе защита, конечно: ветер швырял ещё голые ветки в лицо, дождь бил по голове. А Мария стояла и думала: «Господи… если ты меня любишь, почему дал мне это?».

Маше было страшно. Токсикоз начался незаметно — сперва лёгкая тошнота по утрам, потом — резкая реакция на запахи. Особенно её выворачивало от тёплого парного молока, которое раньше пила литрами. Теперь стоило его унюхать — и даже пустой желудок пытался покинуть тело. А сегодня её вырвало, когда мать чистила рыбу. Сдерживая позывы, девушка есть гречку не стала. Но в желудке всё же нашлась еда.

— Что с тобой? — спросила Елена беспокойно. — На рыбу аллергия что ли?

— Не знаю, просто… подташнивает.

— Да от чего подташнивает? — голос стал тише, подозрительнее. — Рыбу с молоком съела?

Тут мать и предложила сделать злополучный тест.

— Ай! — воскликнула Маша. Это голая ветка ивы прилетела ей по спине. Девушка выпала из воспоминаний в реальность.

Она всхлипнула. Перевела взгляд на колокольню. Прятаться в деревне — искусство. Здесь все всех знают. Кто с кем спал, кто родился не от мужа, у кого сын служит, а у кого «сидит».

Подростки, обычно, встречались под мостом, в старом сарае за брошенным клубом, иногда в сторожке у водонапорной башни, если там не занято другой парочкой.

А Мария выбрала колокольню. Там можно смотреть вниз на крыши, на чёрные крестьянские огороды, на своих родителей, и думать, что ты хоть немного вдали от этой суеты. А ещё, несомненный плюс, на открытой площадке не пахло ладаном, воском и виной.

Ключ от неё хранился в старом ящике в ризнице и требовался только по воскресеньям, когда звонили на литургию. Она брала его в будни, последний раз — в пятницу вечером, и вернула в субботу.

Первый раз ребята пошли на колокольню в ноябре. Доски были скользкие от наледи, но они с парнем всё равно поднимались. Он смеялся, она стеснялась и боялась, что заметят. Мария тогда впервые поцеловалась. Позже она поняла, что это надёжное укрытие и приходила более радостной и расслабленной. Они с Егором сидели там в темноте, обнявшись и целуясь. Но в январе и феврале родители Егора уехали к родственникам, а добросовестный школьник остался исправно посещать занятия. Тогда ребята сменили холодное соседство с колоколом на тёплый каменный дом.

Они не знали, что значит «презерватив». Им никто не объяснял. Даже если бы кто-то в паре и знал, что это, разве бы ребята рискнули бы купить их у тёти Оли в магазинчике? Тётя Оля — подруга матушки, она бы донесла сразу. Маша неоднократно слышала как женщины обсуждают её одноклассников, развращённых одноклассниц и блудящих матерей. Тех, с кем встречаются эти замужние дамы, обычно не осуждали.

Слово «прелюбодеяние» звучало у взрослых как нечто для замены длинной фразы «когда живут вместе без венчания», и всё. Но внутри Маша понимала, что держать отношения надо в тайне. Потому что отец настороженно относился к мальчикам. Особенно к тем, кто не крестился в младенчестве и ходил в храм только на Рождество. А именно на этот праздник в этом году Егор зашёл в церковь впервые.

Снова что-то вырвало Машу из мыслей. Час. Два. Она не знает сколько она тут находится. Но к ней шла мать.

Глава 2

Дорога была долгая. Выехали ранним утром, около четырёх. Маша практически не спала дома — проплакала в туалете всю ночь — она рассказала о беременности Егору. Парень сказал, что есть выход — аборт и что девушка с ребёнком ему не нужна. А утром настало время отправиться в монастырь к отцу Ефрему.

Его монастырь располагается в ещё большей глуши, чем родная деревня Маши, но к дороге было не привыкать: до села с больницей полтора часа, до музыкальной школы столько же, но в другую сторону, а центр региона вообще в пяти часах по бескрайнему лесу. Девушке очень хотелось спать, но сильно качало в старом отцовском «Прадике», а запах дизеля сводил с ума и вызывал желание вывернуть содержимое желудка. Но если б в нём что-то было. Ещё очень бесил волос, запутавшийся в обивке. Маша ковыряла его вместе с ворсинками, пытаясь достать. Однако в какой-то момент ворсинки содрали один из заусенцев и пошла кровь. Она быстро засунула пострадавший палец в рот. Он оказался солёным и горьким, как жизнь подростка, на этом вкусовом ударе кровь не чувствовалась. Секунд через тридцать пострадавшая достала палец и осмотрела ранку. Кровь почти остановилась, стекала по влажной коже очень тонкой струйкой и очень медленно.

Батюшка молчал всю дорогу. Матушка читала молитвы вслух и про себя.

Монастырь стоял на возвышенности. Низкий каменный забор, за ним сосны, корпуса с кельями и церковь.

К семи утра «Прадик» въехал на парковку. Через несколько минут Маша почувствовала резко ставший противным ей запах ладана: семья прибыла на службу. У аналоя стоял молодой монах в чёрном подряснике. Маша видела его впервые. Очередь тянулась из бабок, мужиков и нескольких подростков, большинство которых сюда загнали родители.

Маша встала в конец очереди. Родители покупали свечи и задержались подать записки. По мере приближения к священнику шёпот исповедующихся становился всё более разборчивым. Одна бабка что-то очень агрессивно шептала про соседку, что «опять поросёнка в пост зарезала». Маша подумала, что женщина кается в осуждении. Батюшка покивал и прочитал дежурную молитву.

Маша понимала, что когда она вернётся домой, её имя будут произносить так же: смакуя её ошибку за спиной, но вроде как с сочувствием в лицо.

Когда подошла её очередь, она даже немного оживилась. Всё же перед ней был не отец Георгий, а чужой священник — можно не подбирать слова, а выкатить всё, что копилось. Она перечислила:

— Лгала, осуждала, ленилась, — начала она быстро и достаточно громко, чтобы её слышал монах. Далее паузы стали больше, а шёпот становился тише и последний грех слышала только она. — Гневалась. Родителей раздражала. Котлеты в школе в пост ела. Б-б-блудила.

Священник кивнул, пробормотал молитву и быстро отпустил её: очередь была длинная.

В храме уже теснились люди. На стенах висели иконы в резных окладах, лампады уже все горели и свечи чадили. Кто-то шептал молитвы, кто-то активно крестился бормоча про себя.

Служба в монастыре началась около восьми. Это было рядовое воскресенье, но в храме уже не было места для полноценного поклона. Пахло воском, ладаном и по́том — люди пришли в пальто и куртках, достаточно быстро в тесноте стало жарко. Этот запах смешивался с другим — тяжёлым, въевшимся в ткань старых вещей. Маша морщилась, дошла до лавки у стены и опустилась. Не успела отдышаться, как сбоку появилась сухая бабка с туго завязанным платком:

— Такая молодая, а уже ноги болят, — процедила она, глядя исподлобья. — Потерпеть не могла бы?

Маша встала. Бабка, которая еле доставала макушкой до груди девушки, так и осталась стоять, будто ей важно было только прогнать. Когда неприятная женщина ушла куда-то, Маша снова опустилась на лавку и прислонилась спиной к стене.

Служба тянулась. Псалмы сменялись чтением Евангелия, и Маша то клевала носом, то снова выпрямлялась. Каждый раз, когда хор начинал петь «Господи, помилуй», она чувствовала себя самой грязной грешницей, которой не место среди всех этих чистых и рассчитывающих на божью доброту. Ей хотелось, чтобы всё закончилось, она хотела уйти, но девушка знала — впереди разговор с отцом Ефремом, ради которого её и притащили сюда.

На службу в обитель стекались верующие со всего региона и нескольких соседних. После неё можно было подойти к местному старцу — игумену Ефрему — мужчине 65 лет, седому и будто бы постоянно ухмыляющемуся.

Он благословлял всех — и тех, кому нужна отеческая забота, и тех, кто хотел переложить на него свои решения.

— Батюшка, благсловите, — одна из женщин приготовила руки для одобрения.

— Благословляю, дочь моя.

— Батюшка, врачи говорят надо прививку от кори делать. Что думаете?

— Постишься?

— Пощусь, батюшка.

— Пост и молитва спасут тебя от всех болезней и бед.

— Благословите, отец Ефрем, — просит уже мужчина.

— Благословляю, говори.

— Машину хочу купить. Выбрал Ниву для наших дорог.

— В наши годы Нива была машиной, не то, что сейчас. Такую покупку не могу благословить.

После мелких просьб монах отправлялся в келью, у входа в которую формируется очередь для обсуждения вопросов более сложных. Вот в этой очереди первой стояла Маша с родителями. Когда старец пришёл в келью и махнул: "проходите", девушка запинаясь вошла. За ней её мать и отец. Мария сняла капюшон. В келье между двумя иконами — Спасителя и Богородицы — во главе узкого стола сел монах.

— Ваше Высокопреподобие, благословите, — начал Георгий.

— Благословляю. Говори, сын мой.

— У нас беда. Девка забеременела. Что нам делать?

Монах посмотрел на него. Потом на Марию. Её передёрнуло то ли от холода, то ли от взгляда монаха, который теперь пристально смотрел на неё.

— Сколько лет?

— Пятнадцать, — сказала Елена.

— И кто отец?

— Не говорит.

Ефрем опёрся на стол руками.

— Это уже не важно.

— Как это — не важно? — вспылил отец Георгий. — Она скрывает. Не кается. Нам всем позор.

— Бог дал вам для смирения, — спокойно ответил монах. — Душу убивать нельзя. Пятнадцать — не страшно. Много раньше рожали. Сейчас выдумали всякое: якобы жизнь сломана. А может, наоборот, спасение.

Он посмотрел на Марию.

— Я не хочу рожать, — заплакала девушка.

— Кто знает, за что тебе это дитя. Может, чтоб ты не озлобилась. Может, чтоб ты научилась прощать.

Матушка кивала. Батюшка молчал, стиснув зубы.

— Рожай, — тихо сказал Ефрем. — Дал Бог ребёнка — даст и на ребёнка.

Мария не ответила.

В комнате пахло воском и чем-то мокрым, будто недавно мыли пол.

— Венчаться будете? — спросил монах, глядя на родителей. — Или как?

— Он слился, — шёпотом ответила Мария.

— Тогда тем более. Нечего бегать. Воспитай дитя. А там — видно будет. Господь Сам знает, как повернуть.

***

В трапезной сегодня давали чай и рис, девушка съела всего пару ложек. Её полностью занимали мысли о прошедшем диалоге. Она представляла себя падающей с колокольни, этот образ сменился тем, как она лупит ремнём ребёнка, как когда-то отец.

— Пора ехать, — потрогала за плечо Елена.

Дорога домой прошла в тишине. Георгие вёл машину агрессивно. Машу укачало и она проснулась на резком повороте к их деревне. Девушка увидела, что возле дома их ожидает тётя Оля — продавщица местного магазинчика и подруга матушки.

Маша ушла в комнату, достала телефон и открыла на нём книгу. Это было лучшее средство для успокоения сейчас. Она, вопреки запрету на магические произведения, читала волшебную историю о подростке, который справляется со всеми трудностями.

Елена и её подруга устроились в дркгой комнате и обсуждали новости. После монолога Ольги про то, что участковый стал покупать больше водки, вступила матушка:

— Ты знаешь, что Маша у нас понесла? А от кого — не говорит.

— Так от Егора, что с Васькой моим в одном классе учится, — говорит она матушке. — Они же всё время вдвоём были а что ты думала, а?

— А мы и не знали, что она встречается.

Маша слышала, что про неё говорят. И ей не нравилось, что мать теперь знает про Егора. Она расплакалась. Написала ему СМС: «родители знают».

Матушка почти никогда не менялась: лицо уставшее, свитер поверх футболки, на волосах платок и юбка в пол. Последние два пункта добавляли ей лет 20. В таком виде она пошла к дому Егора. Его нет: «Он к Ваньке ушёл помогать, до вечера не будет».

Но к вечеру Егор пришёл. Его на лавочке ждал батюшка. Он сидел в телогрейке поверх свитера, в тёплых сапогах поверх рыбацких штанов и нервно закручивал седеющую бороду.

— Поговорим, Егорушка. Мужики же мы.

Егор замер. отец Георгий продолжил:

— Ты с Машей был?

— Батюшка... я... ну... да, наверное...

— Не наверное, сынок. Ты ей кто теперь?

— Я не хотел, чтобы так...

— Ты думал, Бог шутит, когда про ответственность говорит?

— Я... я сам не знал, что она...

— Не знал. Конечно. Кто у нас теперь знает? Я тоже, выходит, ничего не знал. И мать её. И сама она. Все в неведении. Один ты — светоч разума.

— Я не могу её взять, батюшка. Мне учиться надо и Маше, кстати, тоже, — почти кричал парень.

— А делать ты взрослый был?

Егор молчал. Капля пота скатилась со лба на нос, и с кончика его упала на сжатые в замок руки.

— Я не знаю, как ты с этим справишься, — продолжил Георгий. — Но если ты сбежишь — ты не мужик, а трус. И поверь, Егорушка, трусам здесь жить не дают.

Егор ушёл, не попрощавшись. Батюшка ещё долго сидел на лавочке и крутил бороду.

Маша лежала на кровати, смотрела в потолок. Она думала о словах монаха — «рожай». И о том, что дальше будет только хуже. Мысли завели её в фантазии о городе. Там, говорили, есть колледж, куда берут всех подряд на воспитателей или учителей начальной школы. Ей было всё равно кем быть — главное не слышать, как тётя Оля обсуждает её живот и не встречать Егора на единственной улице.

Она села и представила, как идёт по шумной, ровной дороге в чужом городе и теряется в толпе. Её радовало, что людей много и поэтому там её не найдёт ни батюшка, ни Егор, ни монах Ефрем.

А пока она сидела, обхватив колени, и плакала.

Глава 3

Снег уже сошёл, но грязь ещё не высохла. Дороги превратились в затягивающие болота. На днях священнические дети пели на отпевании местного алкоголика, который пьяный упал в лужу и захлебнулся. Слухи в селе ползли быстрее грязевой воды по улице. «Вон, уже видно», — шептали за спиной, хотя живот Маши был почти как раньше. У неё недавно прошла середина беременности, а ещё приближалось окончание девятого класса. Девушка уже многократно слышала от тёти Оли про колледж в городе, и что не её умом сдавать ЕГЭ после 11 класса.

— В городе-то набор скоро начнётся, — завела продавщица разговор снова, подливая себе чаю. — В педагогический, на воспитателя. Девок туда берут всех, экзамен на три нужен, общежитие дают. А что Машка дома-то сидеть будет?

Матушка закивала:

— И правильно, хоть профессия будет. Детский сад — чисто женское дело.

— Во-во, и полна общага девчат, с мелким сидеть найдётся кому, — подхватила Ольга.

— Доучиваться Маша будет уже после родов, — закончил тему батюшка. — Детям в садике помогать праведно, но сначала своего воспитать нужно. На следующий год посмотрим.

Они говорили, словно Маши в комнате и не было. Она молчала, чувствуя, что родители снова всё решили за неё. Детей спрашивать в семье было непринято, поэтому Маша и не думала вставить своё несогласие. Она понимала, что «посмотрим» — это такой способ отложить неудобный разговор. Ни через год, ни через два, ни через десять никто не даст ей уйти. Дом станет клеткой.

Вечером она сидела под ивой. Зеленеющие ветки низко свисали, били по щекам и плечам, цепляли волосы. Девушка представляла город: шумный, тесный, но такой далёкий от всего этого. Отдельное удовольствие для Маши было фантазировать как она вкусно поужинает в субботу и выспится в воскресенье, чтобы подготовиться к новой неделе.

Маша неожиданно для родителей стала часто оставаться во дворе, берясь за тяжёлую работу, от которой обычно отлынивала. Матушка удивлялась: Маша сама просилась носить воду из колодца, подолгу колола чурки до щепок, когда закончилась картошка, вытянула мешок с картошкой из погреба. Воду с колонки обычно таскали отец и брат, но теперь Маша решила не просить их и начала носить по ведру, позже по два полных ведра сразу. Так она шла, не останавливаясь до самого крыльца, хотя спина и низ живота ныли от нагрузки. Если кружилась голова, прижималась лбом к холодной стене и ждала, пока не отпустит.

Она не называла это «попыткой избавиться от ребёнка», но думала, что если Господь не хочет, чтобы она стала матерью, то поймёт и не осудит.

В начале лета земля в огороде потрескалась от солнца, по вечерам нападали комары. Матушка кроила из старых простыней маленькие пелёнки, тётя Оля принесла стопку поношенных рубашек.

В июле, когда в траве звенели цикады, отец Георгий начал давить на Егора, чтобы тот «не отлынивал» и «поступал по совести». Через неделю Егор исчез. Родители втихую увезли его в город, где они и сами проводили времени больше, чем в селе. Священник успел поговорить с ними только раз. Папа парня предложил пожертвовать на аборт и отстать от его сына, а мать рекомендовала лучше следить за дочкой.

Когда настал седьмой месяц беременности, Маша поняла, что план её провалился. Шёл август, и девушка всё чаще приходила посидеть под ивой в одиночестве. Её подруги, которых всего две, учились с ней в одном классе, и в этом году все поступили в колледжи. Одна в будет судоводителем, а другая — поваром. Маша злилась, что её бросили, что подруги готовы обсудить новые серии дорам, но не то, что беспокоит её. Злилась, что не с подругами в городе, где девушкам сняли двухкомнатную квартиру вместо общежития.

Накануне своего шестнадцатилетия Маша, как и обычно в последнее время, была погружена в размышления. В семье священника этот день никогда не был праздником — в календаре он выпадал на Рождество Пресвятой Богородицы, и утро всегда начиналось со службы. Маша с младшей сестрой уже несколько вечеров под руководством матушки Елены репетировали песнопения для службы. В этот раз — тропарь: «Рождество Твое Богородице Дево, радость возвести всей вселенней…»

Голоса сливались, но Маша пела рассеянно: часто запиналась, путала слова или тянула гласные дольше необходимого. Срок подходил, но до родов ещё две недели. Маша считала дни до предполагаемой даты и мысленно раскладывала, как всё будет: служба, потом роды, потом… А потом — она не знала.

Первый толчок пришёл, как удар изнутри. Она вздрогнула, и тут же внутри что-то тихо, почти беззвучно лопнуло. Горячая влага залила ноги. Девушка завизжала. Батюшка, заглянувший в комнату, сначала спросил: «чего орёшь?», а потом увидел её побелевшее лицо.

— Воды… — выдохнула, кажется, не ожидавшая этого матушка.

Через десять минут они уже ехали. «Прадик» подпрыгивал на каждой кочке, вода из колеи и ям хлестала по днищу. Почти полтора часа тряски Маша держалась за ручку над дверью, кусая губы, чтобы не закричать. Она боялась разозлить отца своим шумом: он вёл агрессивно, она знала, что, когда он так едет, с ним лучше не говорить. А уж кричать вовсе опасно — зашибёт.

В больнице пахло хлоркой. Её увели в палату, раздели, уложили на жёсткую койку. Часы на стене тикали громко. Ей хотелось встать и вытащить из них батарейку.

Ночь растянулась в бесконечную цепочку схваток. Она то зарывалась лицом в подушку, то вцеплялась в металлический каркас кровати. Казалось, что утро никогда не наступит, а когда девушке казалось, что силы у неё закончились, она услышала плач. Эти минуты Маша помнит очень плохо, рассказывала только, что у неё не было сил ни кричать, ни тужиться.

— Девочка, — акушерка положила малышку на молодую маму.

Машу этот синий комочек напугал. Ребёнок казался ей страшным. В голове пронеслась мысль, что даже своё единственное предназначение она не смогла выполнить достойно. Через несколько минут малышку отправили на обязательные процедуры, а Маша немного яснее стала соображать. Когда её спросили как назовёт ребёнка, ответила почти не задумываясь.

— Саша.

В церковном календаре на этот день стояло имя Маши, через две недели должна была родиться Агния, но юной маме было всё равно: рядом ни отца, ни матушки. А у неё с дочкой теперь один день рождения с разницей в шестнадцать лет.

Глава 4

Четвёртая глава в работе. Опубликую в начале какой-нибудь главы, что она теперь есть.

Тут будут новые персонажи:

Надежда и Павел, семья, которая мечтает завести ребёнка.

-----

Муж, утомлённый после работы, давно спал

Вечером пятницы в доме было тихо.

Муж, утомлённый работой, давно спал, телевизор щёлкнул и стих. Она положила пульт на стол. Девушка осталась на кухне одна: убрала тарелки, вытерла стол, спрятала остатки ужина в холодильник. На плите доготавливалось овощное варево, что-то вроде тушёной капусты, но с добавлением кукурузы, перца и лука.

На плите в кастрюле тихо шкварчало овощное варево: капуста, перец, кукуруза из банки. Запах был специфический, кислый — Павел такое не жаловал, говорил, «трава одна», но Надежде казалось, что в пост или перед службой именно такая еда усмиряет что-то внутри.

Потом надела платок, поправила у висков, села на табурет у красного уголка. Минутку подумав об оставшихся делах, она встала, чиркнула спичкой, поднесла её к лампаде. Тонкий фитилёк неохотно принял пламя. Золото в киотах отозвалось на огонёк поблескиванием.

Надежда читала привычную молитву о даровании ребёнка — губы шевелились сами по себе, а мысли всё равно уходили куда-то вбок: рынок, цены на гречку, воспоминания из детства: как бабушка прерывала игру с любимой куклой и звала молиться. Тогда это было игрой. Она себе представляла как возможность поделиться секретами с невидимой подругой или матерью, которая, в отличие от настоящей, точно её поймёт. Наде нравились молитвы Богородице, она то точно может её понять. Бабушка ставила её рядом и шептала в ухо:

— Крестись неспешно. Слова выговаривай.

А потом Надя убегала за сарай и там, зажмурившись, шептала своё, настоящее. О том, чтобы кошка не сбежала, чтобы мама купила те самые туфли. Ох, детство. Надежда вернулась из воспоминаний. То, о чём она просит годами и никак не может получить.

Она вспомнила ту поездку в Москву. Как тряслась в самолёте, вцепившись в пластиковое ведро. В ведре были пионы с их огорода — розовые, тяжёлые, обёрнутые в мокрую марлю. Она везла их Матроне, как последнюю взятку небу. Стояла в очереди пять часов, прижималась лбом к холодному стеклу раки, шептала: «Ну пожалуйста... ну хоть одного...». За два дня обошла, что смогла. Домой летела окрылённая: с верой, что теперь всё изменится.

Но ничего не изменилось.

В голове на секунду мелькнуло: как тогда, в детстве, можно было сказать всё своими словами.

— Помоги... — выдохнула она сейчас в полумрак кухни. — Богородице Дево, радуйся...

Слёзы выступили на глазах, но им чуть-чуть не хватало, чтобы преодолеть силу натяжения и пролиться на щёки.

Павел громко всхрапнул в комнате, перевернулся. Надежду это совсем вернуло в реальность. Она спрятала молитвослов и платок, затушила лампаду и газ, перемешала овощи. После недолгой подготовки девушка легла в кровать. Запах мужа прогнал весь сон, а в голове всплыли воспоминания.

— Врачи бы лучше посмотрели, что там у тебя не срастается, — бросил он после очередной её попытки заговорить о «Божьей воле». — Мужик-то я точно не ломанный.

Сам проверяться не шёл. «Мне-то за что краснеть перед бабами в белых халатах?» — отрезал он.

Надя потом с ним три дня не разговаривала.

В будни они оба приходили домой уставшие и голодные. Надежда работала в бухгалтерии рыбокомбината — целый день за компьютером, к вечеру болели глаза. Павел — на пилораме, приходил в одежде, пропахшей древесной пылью, с мелкой стружкой на рукавах.

Ужинали молча. Он включал новости. Она открывала молитвослов.

Надя резала огурцы. Павел, помятый после сна, долго сидел на краю кровати, тёр красные глаза. Девушка поставила две порции тушёных овощей и свежие огурцы, позвала мужа. Паша достал из холодильника сметану.

— Опять сметана как вода, — проворчал он за завтраком, ковыряя ложкой в банке. — Цены крутят, а внутри — химоза 330 миллилитров вместо пяти сотен.

К обеду сходили в магазин. Шли рядом, но не вместе. Надя придерживала подол длинной юбки, чтобы не заляпать грязью. В магазине долго стояли у витрины, обсуждали молоко, политику, соседа-алкаша. Обычная жизнь, как у всех. Вечером начали собираться к службе.

— Опять? — Павел неохотно натягивал чистую рубаху.

— Суббота, Паш. Всенощная.

Он долго искал ремень, злился, в итоге затянул старый, облезлый. Дорога к храму была испытанием. Мимо пятиэтажек с облупленными стенами, дальше — по кочкам, где земля чавкала под сапогами, пытаясь затянуть в себя. Дворняга у чьих-то ворот лениво гавкнула, выпустила облачко пара и снова свернулась калачиком.

В храме было холодно. Большое каменное здание плохо отапливалось, а весеннее солнце его не прогревало. Свечи дымили, огоньки лампад дрожали. Надежда встала на привычное место — у колонны, где поменьше толкаются.

На исповеди слова давались тяжело:

— Осуждала... — шептала она священнику, глядя на потёртую ткань кафедры. — Завидовала. Маринке из бухгалтерии завидовала, что у неё третий... На мужа злилась. Холодная я к нему, батюшка. Внутри всё спорю, всё спрашиваю — за что?

Священник молчал. Потом накрыл её голову тяжёлой тканью, прочитал молитву. Надежде на секунду стало легче, словно с плеч сняли мокрый рюкзак.

Когда вышли на улицу, туман поднялся выше. Ещё было светло, но окна домов уже светились. У ворот стояла женщина. Трое детей облепили её, как опята пень: один тянул за рукав, другой заходился в плаче, третий сосредоточенно ковырял дырку в пакете. Женщина выглядела замученной, злой. Надежда задержала на ней взгляд на секунду дольше приличного и тут же отвернулась.

Дома Павел снова подошёл. Обнял сзади, ткнулся носом в шею — мягко, почти просяще.

— Надь... ну чего ты.

Она застыла, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной ком.

— Завтра служба, Паш. Причащаться будем. Нельзя.

Он постоял секунду, глядя в её затылок, потом резко отошёл и завалился на кровать, отвернувшись к стене.

— Тебе с Богом легче, чем со мной, — донеслось из темноты. Голос у него был глухой, обиженный.

— Мне с Ним не легче, — сказала Надя, расплетая косу перед зеркалом. — Мне с Ним просто не так страшно.

В воскресенье в храме было не продохнуть. Дети бегали между взрослыми, кто-то хихикал, кто-то уронил свечу и почти сразу раздалось «Ш-ш-ш», а дети разбежались. «Верую» читали всем миром — глухо, нестройно, но мощно. К Причастию Надежда шла автоматически и по-привычке, после уткнулась взглядом в икону Николая Чудотворца. Раньше она бы уже начала перечислять список нужд, но сегодня... сегодня она просто отвернулась и ушла. Домой возвращались той же разбитой дорогой. Земля всё так же чавкала под ногами.

Вечером Надежда снова надела платок. Села у красного уголка. Зажгла лампаду. Слова молитвы катились сами собой. Она ловила себя на мысли, что не слышит их. Они просто выходили из неё, не оставляя следа.

Глава 5

Отец никогда не позволит выстудить избу, но Маше было холодно. Холоднее, чем по пути домой из больницы, и холоднее, чем на пути от машины к сеням. Матушка уже занималась внуком, а Маша жадно пила воду из стакана на кухне. Первые минуты дома — а она уже глушила ненависть большими глотками.

Отец встретил её в роддоме один и всю дорогу молчал. Малышка уснула, и Маша большую часть пути рассматривала ребёнка, спавшего, словно кукла. Юная мама любовалась и всячески пыталась защитить, укутать и прижать к себе этот комочек пелёнок. Чудо новой жизни девушке было сложно понять — и не менее сложно привыкнуть, что их теперь двое. Недавно была только Маша, а теперь у неё есть самый лучший малыш на свете: о чём-то думает, пытается понять мир и уже знает её как маму.

Из философско-умилительных размышлений нашу героиню выдёргивала только резкая боль свежих ран, напоминавшая о себе на кочках. Спустя полтора часа пути отец завернул к дому.

Матушка вышла встречать на крыльцо. Улыбалась так, будто искренне рада внучке.

— Как ты? — спросила Елена.

— Больно, но уже нормас.

Матушка забрала ребёнка. Рассматривала внучку.

— Ну кто ж так пеленает?! — воскликнула молодая бабушка. — Пойдём, маленькая, запеленаем тебя правильно.

Малышка проснулась и заплакала. Маша огорчилась. Она училась пеленать два дня — под руководством то детской медсестры, то акушерки — и сегодня сама запеленала под их присмотром. Медперсонал её похвалил и сказал молодой маме, что она научилась. Помимо пелёнок, девушка разобралась с кормлением, научилась сцеживать и запасать молоко, а также ухаживать за дочкой.

— Марией или Аней назвала, а, Маша? — Елена уложила ребёнка на письменный стол и возилась с тканями.

— Сашей.

— Как же! Именины Александры в ноябре!

Маша вышла из комнаты и пошла на кухню. У неё не было сил препираться с матушкой. Да и не в её стиле было спорить.

***

Маша уже который раз внимательно наблюдала за Еленой: у неё всё будто отрепетировано — подгузник из марли и ваты смотан, узел пелёнки не давит, бутылочка разогрета. Маша пытается запомнить движения — отвлеклась на плач ребёнка — и всё, упустила момент.

— Да что ты уставилась? — мать развязала пелёнку и дала один край девушке. — Учить тебя бессмысленно. Руками делай, а не глазами.

Запеленала сама — коряво. Младенец дёрнулся, и матушка толкнула локтем в бок. В другой раз — подзатыльник. Кажется, Маша никогда не научится делать так, чтобы Елена оценила уход за Сашей.

В одно утро матушка велела Маше, «раз уж трёшься без дела», поставить картошку. Казалось, ничего сложного: почистить, бросить в кастрюлю, воду налить, посолить.

Малышка спала, и девушка принялась за дело: пятнадцать средних картошин помыла в ведре и вынесла его, вернулась, почистила, ополоснула клубни, залила водой и поставила на огонь.

Она следила за пеной, ожидая пузырьков кипения, пока в соседней комнате не заплакала Саша. Этот звук нельзя было игнорировать. Маша побежала к дочке. Минуту–две прижимала и укачивала ребёнка. Проверила, сухая ли повязка. Девочка снова захныкала, и девушка дала ей оставшееся с завтрака молоко в бутылочке — через несколько минут Саша наелась. Запахло гарью.

Потемневшие картофелины прилипли ко дну. На запах пришли и отец, и мать, и мелкие, и Маша.

— Господи, да чтоб я без тебя не обошлась! — мать кинулась к плите с чайником и налила немного воды в кастрюлю. — Только картошку перевела зря!

Отец повернулся к Маше:

— Ты ничего не умеешь. Ни готовить, ни ребёнка унять. Сама — ноль.

Маша замерла, прижимая Сашу к себе. Она знала: оправдания не примут. Всё равно виновата — в сгоревшем обеде, в плаче Саши, да и в том, что родилась.

Матушка тем временем вытащила верхние десять клубней на тарелку, принялась посыпать их солью. Это не сильно спасло: те две картофелины, что достались Маше, всё равно имели горьковатый привкус.

Всего в доме отца Георгия было четверо детей, не считая Саши: Дима, Маша, Федя и Таня.

Нельзя сказать, что кому-то из них жилось хорошо. Так недавно самая младшая, Таня, уронила кружку — та разбилась. Девочка успела сказать раз тридцать «извините», пока родители не закончили перечислять, какая она бесполезная, криворукая и даже посуду удержать не может. Таня извинилась бы ещё раз тридцать, но замолчала из-за пощёчины: когда родители спросили, в кого же она такая бесполезная, шестиклашка ответила: «В вас».

Маша всегда думала, что Диме уже повезло: он два года назад уехал учиться в колледж и обязан был приезжать на выходные. Конечно же, парень не хотел ездить по пять часов из регионального центра в родную деревню, а в воскресенье тратить ещё пять часов на дорогу обратно. Поэтому сначала — под предлогом расписания на шесть дней, а потом, прямо выражая нежелание ехать, оставался на воскресенье в городе. И теперь старший ребёнок навещал родителей и младших только на длинные выходные и на большие церковные праздники, чтобы помогать на службе.

Что делал Федя, обычно не знал никто — как и то, где он. Бывало, что третьему ребёнку отец надирал уши, давал подзатыльник или влеплял ремнём, но Маша редко знала про повод. С младшим братом она пересекалась только в воскресенье на службе, где он её задирал и всячески отвлекал. А когда девушка отправляла его словом или жестом — а ещё лучше, ударяла — он бежал жаловаться матушке. Елена никогда не спрашивала у Маши, что случилось, — просто отчитывала перед прихожанами за то, что девушка обидела младшего брата. А он в этом году перешёл в восьмой класс.

***

Саша всё время на Маше, как пиявочка. Часто девушка кормит её грудью, редко — сцеженными запасами: всё равно постоянно дома, и так удобнее.

А потом Маша заметила: грудь не наливается утром. Раньше просыпалась — тяжёлая. А теперь — пусто. Ещё пару дней удавалось покормить, но не сцедить. А в этот декабрьский день молоко не пришло.

Матушка говорила, что молоко — от Бога, а Маша, видно, молиться разучилась. Сколько раз Елена повторяла: «У нормальных женщин хватает». И ещё: «Дурочка ты, раз кормишь по требованию. Надо по расписанию, а то избалуешь».

Однажды Маша сказала матери:

— Мам… у меня молоко ушло. Что делать? Может, смесь…

Матушка Елена закатила глаза:

— Господи, на мою голову наказание. Я батюшке скажу.

Вечером отец Георгий слушал и мотал головой:

— Денег лишних нет на смеси всякие. Вот у соседки коза есть — молоко сцедим, вскипятим, разбавим. А смесями баловать — негоже.

И добавил, глядя прямо на Машу:

— Это всё от твоей бесполезности. Не можешь даже дитя кормить. Позор.

Шли дни, и Саша худела. Маша видела это, но боялась сказать родителям. На осмотре у медсестры соврала, что кормит полноценно. А потом бегала с бутылочкой по кухне, когда дома никого не было, — наливала смесь, купленную на заныканную с пособия тысячу рублей в супермаркете возле районной больницы (в деревне такую роскошь не найти). Прятала банку в коробке из-под обуви в шкафу, куда убрали летние вещи. Смесь пахла сладко, пару ложек Маша сама съела. Девушка подогревала воду, проверяла температуру напитка на запястье — и кормила дочку. Саша засыпала быстро, а Маша — нет.

Девушка лежала, чувствовала пустую грудь и думала, что в ней теперь нет ничего нужного: ни женского, ни материнского.

В целом, напоминать детям о их бесполезности было традицией. Маша теперь слушала об этом каждый день, когда кто-то из родителей занимался козьим молоком. Ей, как самой безнадёжной, такое ответственное дело поручить было нельзя.

И ведь Маша верила. С детства в голове — установка: родители всегда правы. Нужно уважать, смиряться. Если больно — значит, заслужила. Если унижают — за дело. «Дети должны терпеть, родители — от Бога», — так твердил мудрый монах Ефрем, когда Маша принесла ему свои проблемы, чтобы услышать его совет. Да и телевизор подливал масла. Вечером включали шоу «Детское — взрослое» — про очередную семью, где мать пропила материнский капитал, а дети сбежали к соседям. Батюшка щёлкал семечки и приговаривал:

— Видишь? Вот к чему непослушание. Родителей не слушают — и до позора на всю страну дошли.

И мать добавляла:

— Как так можно?! На родителей жалуются! Неблагодарные...

***

Декабрьский вечер. Тикали часы на кухне, да сопела Саша. Маша перелила приготовленное козье молоко, уже собиралась кормить. Пластиковая бутылочка — тёплая, чуть влажная — скользнула из пальцев и с глухим стуком ударилась о пол.

Малышка заплакала — испугалась. Маша присела, торопливо подняла — руки дрожали.

Отец поднял глаза от газеты:

— Бесполезная.

— Пап, да я случайно… — голос у Маши сорвался.

— Случайно? — он усмехнулся. — У тебя просто руки-крюки. Ты и сама-то — дитё.

Приближалось Рождество.