Тарантелла Владимира Даля

Глава 1

Все началось с Юры, точнее, с его детства, в целом, довольно обычного. А еще точнее, с чеканки с портретом улыбающегося Владимира Даля, висевшей на стене коридора в родительской квартире. В дошкольном возрасте Юра считал, что на портрете изображен какой-то сказочный дедушка, может быть, младший, малоизвестный брат Деда Мороза — одним словом некто, о ком положено знать только взрослым.

Позже Юра узнал, что сказочный дедушка — вовсе не сказочный, а вполне реальный автор большого словаря, который стоял в родительской комнате на почетном месте. Юра видел в этом некоторое несоответствие: с его точки зрения, писание словарей было делом серьезным и доступным немногим смертным, а вот позирование для чеканки, да еще и с ухмылкой на лице — занятием крайне легкомысленным. Так в его голове начал складываться противоречивый образ великого русского словесника.

Однажды, во время очередной головомойки, раздосадованная Юрина мама назидательно произнесла: «Ты вот бездельничаешь, время впустую тратишь, а Даль в твои годы уже словарь собирать начал!». Непонятно, почему мама вдруг решила привести в пример Даля, но эта фраза запомнилась Юре, и к сложившемуся где-то на задворках сознания образу добавился еще один небольшой штрих.

А через пару лет словесник снова напомнил о себе. К концу 11 класса оказалось, что Юра не готов к поступлению ни в один вуз. Мама переживала из-за грядущей службы сына в армии, а отец, гордившийся сержантским званием, торжественно заявил: «Даль вон даром, что словари писал, а во флоте отслужил!». Это упоминание словесника уже сильнее отозвалось в Юрином сознании. Выпавшую на его долю службу мотострелка он мысленно сравнивал с флотской и находил менее привлекательной.

К счастью, армия, в которую попал Юра, почти ничем не напоминала армию из отцовских рассказов: ни чистки унитазов зубной щеткой, ни подметания плаца, ни даже дежурств по кухне. Да, в наличии имелись ранние подъемы, стрельбы, строевая подготовка, но, в целом, все шло к тому, что существенного следа в Юрином характере служба не оставит, и наш герой выйдет на гражданку примерно таким же оболтусом, каким уходил, разве что помускулистее, да с военной специальностью и надеждой, что эта специальность ему никогда в жизни не пригодится. И так бы оно и было, если бы не третья встреча с автором самого знаменитого в России словаря.

В части, где служил Юра, имелась так называемая «комната досуга», в которой была собрана небольшая библиотечка: помимо воинских уставов, там находилась пара полок с книгами, подобранными с воинской прямотой: Ремарк, Пикуль и даже полузабытый Алексей Толстой — конечно, не фривольная «Аэлита», а «Военная проза». Затесались в подборку и несколько томов из серии “ЖЗЛ” — биографии Жукова, Багратиона, Прянишникова и… Владимира Ивановича Даля. Портрет на обложке последней был, очевидно, сделан в менее веселый период жизни словесника, — в отличие от того, из родительской квартиры. Не по-филологически суровый взгляд старика намекал на то, что известные Юре черты далевской личности суть только вершина айсберга, который все яснее обозначался прямо по курсу Юриной жизни.

Юра открыл книгу, и с первых же страниц на него обрушилась вся мощь ранее недооцененной исторической фигуры. Даль действительно служил во флоте и всю жизнь собирал материал для своих словарей, но кроме этого он успел показать себя талантливым инженером, офицером, военным врачом, писателем, музыкантом. Вырастил пятерых детей, побывал на государственной службе, общался с Пушкиным… Как такое возможно уместить в одну жизнь?

По мере чтения книги в Юре что-то менялось. Словно кто-то входил в его личное пространство и по-хозяйски обустраивался в нем. Юре казалось, что по «комнате досуга» разносился хрупкий стариковский смех, будто Владимира Даля смешила Юрина жизнь — бледная и пустая по сравнению с его величественной биографией; так может забавлять богатого путешественника дешевая гостиница, не соответствующая его статусу и достатку, в которой он вынужденно остановился.

Закрывая злосчастную книгу, Юра понял, что отныне Даль — и его вечная усмешка — останутся с ним навсегда. Каждый шаг, каждое действие Юры будут взвешиваться, измеряться и рассматриваться в свете соответствия масштабу воображаемого конкурента. Очевидно, не в пользу Юры… Хорошо, что Юрина биография на тот момент была относительно коротка, а надежды на лучшее будущее — велики.

И с этого момента жизнь Юры изменилась. В нем поселилось желание переиграть воображаемого соперника. Юра твердо решил получить высшее образование, более того — ощутил в себе силы всерьез потрудиться ради этого (ну или ради того, чтобы стариковский смех в его голове хоть немного утих), однако долго не мог определиться со специальностью. Пойти по стопам Даля было чревато еще большими насмешками со стороны вредного старика, — рассудил Юра и сразу отмёл военное дело, медицину и филологию. Конкурировать с Далем на его поле было бессмысленно. Юра нацелился на психологию. Во времена Владимира Ивановича этой науки, по сути, не существовало, и тот в ней не отметился, а значит, путь казался свободным. И Даль действительно притих, хотя и ненадолго.

Юра выбрал институт, и засел за подготовку. Родители не могли нарадоваться, отец, похоже, сам раньше не особо верил в способность армии «сделать из оболтуса человека», так что был восхищен вдвойне — и успехами сына, и внезапным укреплением веры в собственные принципы. Когда Юра пришел домой с результатами вступительных экзаменов, и объявил о поступлении, папа с мамой трогательно обнялись и долго говорили друг другу что-то неразборчивое, в чем угадывались слова «я же говорил» и «счастье-то какое».

Но в институте Даль начал понемногу возвращаться. К концу первого курса Юра, несмотря на мотивацию, иногда прогуливал пары, а ведь Даль в свое время учился прилежно; Юра недобирал баллов, а Даль — нет; Юра с трудом сдавал один иностранный язык, а Даль свободно говорил на двенадцати… Шелестящий стариковский смех все чаще раздавался за Юриной спиной.

***

«Как же это меня достало!» — думал Юра. В перерыве между зачетами он забежал в туалет и стоял над раковиной, тупо уставившись в зеркало. Потом набрал в ладони воды и плеснул себе в лицо.

— Что тебя достало? Или кто? — Из кабинки выглянул сокурсник Паша, человек исключительно разумный и положительный, о чем свидетельствовали и полноватая фигура, и очки на носу, и тот факт, что в институт он поступил сразу после школы. В группе он держался особняком, в компании его не звали — вероятно, из-за излишней положительности. Юра тоже вписывался в студенческие тусовки постольку-поскольку — все-таки он был старше сокурсников и, по крайней мере, с их точки зрения, имел некий жизненный опыт, которого большинство молодых людей стремились избежать.

— Я разве вслух сказал? — Юра вытер лицо. — Ну и ладно. Это все Даль.

— Беатрис? Красивая… была. Ну, правда, она и сейчас очень даже. — Паша подошел к раковине и намылил руки. — Понимаю.

— Не Беатрис, а Владимир Иванович. Автор словаря.

— А он чем? Он же умер давно.

— Наверное, тем, что он универсальный гений, а я — нет.

— Это Леонардо да Винчи универсальный гений, а Даль просто словарь написал.

— Нет, Паша, нет… Леонардо по сравнению с ним — сосунок.

И Юра принялся вдохновенно рассказывать, как Владимир Даль оперировал раненых под вражескими пулями, как однажды построил мост, как писал книги… Паша стоял перед ним с мокрыми руками и удивленно слушал. Ему на секунду показалось, что вдохновленное лицо его сокурсника изменилось — будто постарело и обрамилось седой дедморозовской бородой.

— Бр-р-р, стой! — Паша потряс головой, чтобы стряхнуть наваждение. — Я все понимаю, но почему ты сравниваешь себя именно с Далем? Так-то в мире полно крутых дядь.

— Потому что он всегда рядом со мной. Я это чувствую.

— Слушай, тебе успокоительных надо попить. Такое бывает, мы даже что-то подобное проходили на курсе.

— Да пил уже! — Юра направился к двери, и ему послышалось, что за спиной в туалете кто-то тихонько хихикнул.

***

— Что ты со мной сделал?! — зашипел кто-то сзади.

Юра вздрогнул. Он сидел на лекции из разряда «скука смертная, но сдавать обязательно» и прислушивался к Далю, который по жизни впитывал любые знания, как губка, — легко и с удовольствием.

— С тобой? — Юра осторожно повернулся. За столом позади него сидел Паша. Судя по лицу, тот был чем-то крайне недоволен.

— Да! — шепотом продолжил Паша. — Он теперь и со мной тоже, хотя я даже книжку о нем не читал…

— Даль?

— Да-а-а…

Лекция закончилась, и Паша с Юрой в толпе сокурсников вышли в коридор.

— Это шутка? Гипноз какой-то? — спрашивал Паша.

— Нет, я не хотел, чтобы Даль залез в твою голову, честное слово, — озадаченно ответил Юра. — Это похоже на индукцию — помнишь, нам о ней рассказывали?

— Индуцированный бред? Но для этого надо жить вместе, много общаться с больным, а я только руки рядом с тобой помыл. — Паша явно усваивал материал лекций лучше Юры. — А теперь у меня в голове Даль…

— У меня не бред! — запротестовал Юра. — Не похоже даже! Давай посоветуемся с Анатолием Самуиловичем?

Анатолий Самуилович был деканом их факультета и, что еще важнее, практикующим психологом. Они нашли преподавателя в его кабинете. Анатолий Самуилович поливал цветы из маленькой леечки.

— Чем обязан? — поприветствовал он, но, увидев лица студентов, поправился: — Что случилось?

— Понимаете, нас беспокоит Даль…

— Николай Даль? Вы заинтересовались историей психологии?

Юра с Пашей начали наперебой рассказывать о Владимире Дале в их головах, и чем больше они говорили, тем сильнее вытягивалось лицо Анатолия Самуиловича.

— Очень интересно. Действительно, Павел, это похоже на индукцию, только уж очень быстро она произошла. Может, у вас что-то связано с личностью Владимира нашего Ивановича?

— Нет, ничего! Но мне Юра рассказал, потом я в Вики глянул — и все, — ответил Паша. — Но это действительно был какой-то невероятный человек. К тому же амбидекстр, мог оперировать левой и правой рукой. Один из основателей Русского Географического Общества… Как можно себя нормально чувствовать рядом с подобным эталоном?!

— Стойте, но почему именно с ним? — продолжал интересоваться Анатолий Самуилович. — В вашем возрасте неудовлетворенность собой, бывает, выливается в некоторую одержимость более успешной персоной, но важно понять, почему выбрана эта конкретная личность…

— Но ведь это Даль… — вступил Юра. — А кто, если не он?

Анатолий Самуилович нервно пригладил волосы и посмотрел на Юру по-медицински оценивающим взглядом.

— Проводить вам терапию с моей стороны будет неэтично, я ваш преподаватель. Но у меня есть коллега, Анна Федоровна, которой я доверяю, как себе. Очень хороший специалист. Дорогой, но в вашем случае… и по моей протекции… думаю, вы сможете. Потому что если не к ней, то к психиатру, уж простите. Случай у вас крайне интересный, но тяжелый. Держите меня в курсе, а я прямо сейчас ей наберу.

Юра и Паша вышли в коридор. Из-за двери декана слышались обрывки телефонного разговора:

— Да, Анна Федоровна, представляете… Даль… Нет, не Олег, не актер… Владимир Иваныч… Да, да, индуцированное, но что именно… тянет на публикацию, несомненно… уникальный случай… и ребятам поможете…

***

Паша полулежал на кушетке. Анна Федоровна, высокая женщина с плотной копной черной волос, судя по всему, ровесница Анатолия Самуиловича, сидела в кресле с блокнотом на коленях и спрашивала:

— Итак, Павел, мы уже поняли, что сама личность Владимира Даля в вашей жизни никогда не появлялась. Давайте попробуем понять, каким образом вы так быстро индуцировались неврозом вашего коллеги.

— Понятия не имею. Мы просто поговорили, а теперь вот… он где-то в моей голове, улыбается… У меня даже девушки нет, зато в голове — древний филолог! Он, конечно, не только филолог, но и врач, математик…

— Да-да-да, вы говорили. И амбидекстр. Знаете, то, что вы мне описываете, напоминает средневековые хореомании. Тарантеллу. Когда сначала один человек начинал танцевать, потом без видимой причины к нему присоединялся другой, и так в конце концов целая деревня могла плясать буквально до изнеможения. — Анна Федоровна что-то пометила в блокноте. — Но природа этого явления не изучена. Так что вы чувствовали в момент индуцирования?

— Да ничего особенного… А теперь я чувствую его присутствие. И слышу смех. И мне кажется, он смеется надо мной…

***

Лекция Анатолия Самуиловича должна была начаться пятнадцать минут назад, уже даже самые склонные к опозданиям студенты сидели на своих местах и нетерпеливо поглядывали на дверь аудитории. Дверь открылась, и перед студентами предстал Анатолий Самуилович. Холеный мужчина, обычно излучавший уверенность и спокойствие, напоминал злую карикатуру на себя. Глаза его блуждали, будто он искал дорогу в незнакомом городе, галстук сполз набок, волосы были взъерошены. Он перешагнул порог и покачнулся, едва не упав.

— Простите меня. Я очень плохо себя чувствую, нашу лекцию придется перенести… — Анатолий Самуилович дернул галстук и потянулся к верхней пуговице рубашки. — Погуляйте пару часов… и попытайтесь прожить свою жизнь достойнее… достойнее, чем могли бы… может, как Владимир Иванович… — Он не закончил, махнул рукой и медленной старческой походкой покинул аудиторию.

— Что с ним? — спросил кто-то на задних рядах.

Студенты нерешительно вставали со своих мест, один за другим покидая аудиторию.

— Юр, а что это с ним? — громким шепотом произнес Паша, подсаживаясь за стол к озадаченному Юре.

— Не знаю, откуда мне знать?

— Походу, он от нас Даля подхватил.

— Нет-нет-нет, он опытный, не может быть, — пролепетал Юра.

— Может, еще как. Смотри, о достойной жизни заговорил. О Владимире Ивановиче. Это всё мы. Надо, как говорится, уметь принимать ответственность…

— Уметь надо говорить своими словами, а не цитатами! Что толку с нашей ответственности? В полицию сдадимся? Преднамеренная… преднамеренное — что?

— Так. Что вы сделали с Анатолием Самуиловичем? — Паша с Юрой вздрогнули. Их одногруппница Ира, как оказалось, незаметно подошла к ним сзади и теперь подозрительно смотрела на ребят.

— Мы — ничего! Причем тут мы?

— Я все слышала. Я спрашиваю, что с Анатолием Самуиловичем, и какого хрена вы сделали это с единственным адекватным преподом на курсе?

— Ира, ты все неправильно поняла. Это долгая история, и не о том…. — попытался смягчить ситуацию Юра.

— Я слушаю.

— Ну… это не то чтобы мы, тут такое дело… Даль… мы о нем говорили…

— Роальд? От его книг только ребенок может в истерику впасть. И то нейроотличный.

— Владимир Иванович Даль, он тоже писатель… И мы не уверены, что рассказывать тебе о нем безопасно.

— Для вас обоих будет очень не безопасно не рассказать!

Юра с Пашей переглянулись… и в общих чертах, стараясь избегать эмоциональных восхвалений словесника, рассказали Ире все, что произошло с ними до этого момента.

— Хм. Думаю, это гендерная специфика — социальное давление, требование быть лучше, победить в конкуренции. Мужчины поддаются на подобное, — без тени сомнения отчеканила она. — Хреново быть вами, ребята. Не зря Даль над вами смеется. Хотя в целом звучит все это так себе. Наверное, вы тут реально не при чем. — Ира воинственно встряхнула кудряшками и вышла из аудитории.

— Может, она и права, — глядя ей вслед произнес Юра. — У тебя какая-то индивидуальная реакция, у Анатолия Самуиловича просто сердце прихватило. Не нужно паниковать…

— Владимир Иванович не паниковал бы, — задумчиво ответил Паша.

***

— Анна Федоровна, у вас все в порядке? — обеспокоенно спросил Юра, входя в кабинет психолога. Анна Федоровна меряла кабинет шагами, напряженно терла виски и чуть слышно разговаривала сама с собой.

— Да, да, Юрий, пожалуйста. Все нормально. Садитесь и расскажите мне, с чего все началось. Ваш коллега упомянул, что вы как-то с детства… с Далем, так?

Юра прилег на кушетку, собрался с мыслями и начал свой рассказ. Вспомнил и о смеющемся бронзовом Дале, похожем на Деда Мороза, и о словаре, и о том, как родители вдохновляли его примером великого словесника. Анна Федоровна сидела в кресле и слушала, но, как казалось Юре, не особо внимательно.

­— Ну что же… — Психолог будто не сразу заметила, что Юра замолчал. — Мы видим, что в детстве эта фигура сыграла определенную роль. А что насчет дальнейшей жизни?

— Ну, после школы я пошел в армию, в отличие от Владимира Ивановича Даля, не во флот, а в мотострелки…

— Так, секундочку. Вы замечаете, что уже не первую фразу начинаете со слов «в отличие от Владимира Ивановича Даля, я то-то и то-то»?

— Не обращал внимания, мне это кажется естественным… нормальным… Он же…

— Здесь, с нами, в этой комнате, — задумчиво произнесла Анна Федоровна и тут же поправилась: — Извините, я хотела спросить: вы чувствуете его присутствие?

— В последнее время мне кажется, что я его даже вижу. Мельком, иногда…

***

На перемене в студенческой столовой Юра с Пашей, с трудом лавируя между стоящими в очередях к прилавкам студентами, вырулили, наконец, к свободному столику и приступили к обеду.

— Ну, что тебе психолог говорит? — спросил Паша, откусывая кусок бутерброда.

— Говорит, случай сложный, но интересный, — ответил Юра. — Правда, мы совсем немного пообщались.

— Смотри, девчонки к нам идут! — пробубнил Паша с набитым ртом.

— Девчонки? Какие?

— Вон Ирка…

— Кому и Ирка — девчонка, конечно, — начал было Юра, но вдруг напрягся и посмотрел на сокурсника. — Кажется, что-то у нас не окей…

— Вы! Оба! Что вы со мной сделали? — без предисловий взорвалась Ира. — Если это эксперимент, то вы должны были получить у меня согласие! И у Маши! И у Светы! И у Алисы — она дома осталась из-за вас!

— Мы же тебе говорили, — принялся оправдываться Юра, — что лучше бы… Кстати, а в чем дело?

— Он теперь все время рядом, — пробасила Маша. — Мне не нравится, особенно когда я переодеваюсь или сплю. А еще…

— У меня появились интер-нали-зированные гендерные предрассудки, — почти без запинки выпалила Света, — этот ваш Владимир Иванович — мужчина, а я нет, и теперь меня это беспокоит! В двадцать первом веке!

— Что происходит? — произнесли девушки почти хором.

— Я же все Ире рассказал и предупредил, что это небезопасно. А она решила, будто у нее girl power и ей все пофиг. Вы ей и предъявляйте, она знала, что лучше не рассказывать о Владимире Ивановиче. — Юра подумал, что неплохо перевел стрелки. Зря.

— Что-о-о? Ты еще на нас пытаешься ответственность свалить? — девушки разозлились еще сильнее. — Причина в тебе, нечего увиливать!

— Если вы хотите получить от меня решение, то у меня для вас плохие новости, — буркнул Юра. — Я понятия не имею, что это за феномен и как с ним бороться. Мой психолог тоже.

Попрепиравшись так минут пять, стороны все-таки умудрились понять друг друга и прекратили попытки найти виноватого. Девушки придвинули стулья, сели за стол и некоторое время молчали, осознавая весь ужас своего положения. Маша мрачно уставилась на салфетницу, Света нервно крутила в руках коробочку с тенями, Ира изо всех сил старалась сохранить уверенность на лице, но было видно, что силы ее на исходе. Паша пожирал глазами каждую по очереди. Юра отрешенно смотрел в сторону. Все они ощущали, что за столом с ними сидит еще один человек и тихонько посмеивается в седую бороду. Боковым зрением каждый из них, пожалуй, мог бы различить сухощавую стариковскую фигуру.

— Что делать будем? ­— не выдержала Света. — Если сделать ничего нельзя, то остается только сдаться на опыты… Тарантелла, говоришь? Это же вроде обычный танец, я, когда танцами занималась, даже танцевала ее.

— Танец обычный, это история у него такая… необычная, — пояснил Юра. — Хореомания, индуцированный психоз, все такое.

— Может, пойдем к Анатолию Самуиловичу? На занятиях его не было, но вроде в кабинет он заходил, — предложил Паша. — Расскажем о, так сказать, развитии ситуации в динамике.

— Если нет хорошего решения, послушай Пашу, — сказала Ира. — Я за.

Ребята вышли из столовой и направились к кабинету Анатолия Самуиловича. Коридоры опустели с концом перемены, и шаги гулко отдавались в непривычно пустом пространстве.

Дверь в кабинет декана была приоткрыта. Сам он сидел за столом перед закрытым ноутбуком и смотрел в никуда. Лицо его выражало смесь глубокой скорби и разочарования. Под глазами обозначились темные круги.

— Анатолий Самуилович, что с вами?

— Я… я… как бы это сказать… Понимаете ли, мне уже за шестьдесят… И вы даже не представляете, сколько всего можно не успеть за это время. Не представляете…

— Но нам нужна ваша помощь, — вступила Ира, — совет… В общем, эти двое нас всех индуцировали..

— Что ты несешь? — возмутился Юра. — Это все из-за твоей самоуверенности!

— Можешь радоваться, — парировала Ира, — теперь у меня ее нет!

Анатолий Самуилович, наконец, поднял глаза на вошедших.

— О Боже, нас уже семеро…

— Больше! Еще Алиса… и Сергей, он тоже с нами был, — тихо проговорила Света.

— А еще Артем, Ренат, — прогудела Маша, — Федя Сиков, Оскар, Федя из второй группы, Лёша, Серафим, Умар, Рустем, Олег и девчонки из секции… — Она виновато потупила глаза. — Я не знала, что рассказывать нельзя…

— Маша, какого хрена! — взвилась Ира. — Из тебя же слова не вытянешь обычно!

— Ты просто меня никогда не слушаешь, — насупилась Маша.

Анатолий Самуилович встал из-за стола.

— Ну что же, надо спасать себя. Было бы нас поменьше, я предложил бы коллективно сдаться психиатрам и на том закончить, но теперь это будет безответственно… — Он почесал лоб и продолжил: — Нам нужно собрать всех индуцированных, потом всех индуцированных ими… насколько это возможно. Каждому следует объяснить, что рассказывать о Дале нельзя никому. У нас тут недалеко есть ДК с хорошим залом, стоит недорого, мы его арендуем для групповой терапии. Я немедленно позвоню администратору. Нам необходимо понять масштаб проблемы и найти решение…

Студенты молча слушали декана, обреченно кивая.

— Кстати, Юра, Паша… Ваша психолог звонила мне, она больше… — Анатолий Самуилович неопределенно поводил в воздухе рукой. — Она больше не может быть вашим психологом. Вы встретитесь с ней… в зале. Давайте, быстрее. Владимир Иванович и не из таких передряг выбирался…

***

Юра стоял у входа в зал с распечатанным списком и помечал входящих. Список в результате оказался более объемным, чем кто-либо мог предполагать. По счастью, одержимые «тарантеллой Даля», как назвала это расстройство Анна Федоровна, оказались (или стали благодаря Далю) очень дисциплинированны. Почти у каждого имени уже стояла галочка.

— Извините, вас нет в списке, — сказал Юра бритому мужчине в спортивной куртке, уверенно шагнувшему в зал.

— Конечно, нет! — ответил тот. — Но мы же здесь из-за Даля? Не футболиста, а собирателя пословиц, так? Значит, я по адресу.

— Простите, а откуда вы… ну, насчет Даля? Вам рассказали? — продолжал допытываться Юра.

— Машину поставил на парковке, — мрачно пояснил мужчина, — и осознал. Будто он с заднего сиденья вылез и встал напротив меня… И я вдруг понимаю, что бегаю, суечусь, служу стране кое-как, как могу, а у него — грудь в орденах и ни одной юбилейной медали. И тут он говорит мне: “Зайди-ка, сейчас все объясню…”

«Похоже, Владимир Иванович выходит из-под контроля», — ошеломленно подумал Юра, но мужчину пропустил.

— Да, и у меня такая же история, — подхватила последовавшая за ним полная женщина с красным лицом. Потом еще несколько человек со словами: «Мы тоже… из-за Даля, нас никто не записывал»… и еще…

«Не уверен, что все идет по плану, — размышлял Юра, отмечая тех, кто в списке все-таки оказывался. — Или все идет по какому-то другому плану».

Анатолий Самуилович сидел на сцене, уперев локти в колени и обхватив руками голову. Он сказал, что проведет сессию, чего бы это ему ни стоило, так как это вопрос профессиональной чести. Поток входящих иссякал, зал заполнился почти целиком. Юра поставил последнюю галочку в списке и махнул рукой Ире. «Можно начинать!» — крикнула она. Анатолий Самуилович встал со стула и подошел к микрофону.

— Доброго всем вечера. Сегодня мы…

— Постойте, любезный Анатолий Самуилович, позвольте мне поучаствовать, — раздался вдруг голос с задних рядов.

Декан растерянно вгляделся в зал. Между креслами пробирался высокий сухощавый седобородый старик, одетый в длиннополый сюртук. Присходящее напоминало детскую елку, когда актер, изображающий Деда Мороза вдруг, для большего эффекта, появляется прямо из зрительного зала, после того как дети, по обычаю, трижды позвали его по имени. Правда, сейчас никто никого вроде бы не звал, но сидящие в зале, похоже, ничуть не удивились появлению старика, как будто каждый из них был с ним знаком. Причем, очень близко. В зале повисла гробовая тишина.

Старик неторопливо прошествовал к сцене. Анатолий Самуилович смотрел на него, как кролик на удава. Даль — а это, несомненно, был он — поднялся по приставной лестнице и, вежливо приобняв декана за локоть, оттеснил от микрофона.

— Старый конь, как говорится, борозды не испортит. Извольте пройти в первый ряд. — Даль подождал, пока декан спустится со сцены и усядется в свое кресло. Некоторое время он задумчиво смотрел на собравшихся. В зале нарастал шум, раздавались выкрики «что за шутки!», «этого не может быть»…

Даль улыбнулся и взял микрофон в руку. — Прежде всего, дамы и господа, спокойствие, и только спокойствие! Это коллективная галлюцинация, явление малоизученное, — Даль хихикнул, — и практически неизлечимое современной медициной. Благодаря тому, что вы все собрались в одном месте, сила психической индукции возросла неимоверно. Как видите, среди нас много новых лиц, а я больше не завишу ни от кого из вас по отдельности. Какое облегчение! Наконец-то я смогу внятно объясниться.

Шум в зале затих. Все внимали.

— Нынешняя часть моей биографии, судари мои, началась с Юрия Евгеньевича. По какой-то неизвестной причине он был впечатлен моей скромной персоной до состояния легкого невроза. Пожалуй, если бы, взрослея, он избрал себе какое-то из пройденных мною поприщ — военного, словесника, лекаря, строителя, — то я так и остался бы неврозом, забавным чудачеством, воображаемым конкурентом, в борьбе с которым понемногу выковывался бы характер Юрия. Ведь то не золото, что не из-под молота, правда ведь? Но он выбрал иной путь, и какой! Пси-хо-ло-гия. Душеведение. Я всю жизнь собирал слова, а Юрий Евгеньевич подступился к самому горнилу смыслов, к сокровенной внутренности нашей личности. Я, конечно, не мог оставаться в стороне. И, как видите, мой первый душеведческий опыт в области психической индукции увенчался полным успехом!

Зал снова забурлил. Видимо, положение подопытного существа в эксперименте, проводимом давно умершим филологом мало кого устраивало. Пожалуй, если бы люди не были уверены в том, что обращающийся к ним человек — галлюцинация — а они были уверены, ведь странно сомневаться в словах самого Владимира Ивановича Даля, — кто-нибудь наверняка полез бы на сцену, чтобы разобраться с наглецом более предметно.

— Пожалуйста, будьте снисходительны, обещаю, что конечный результат вам, скорее понравится, — Даль погладил бороду и неожиданно нахмурился. — и да, меня самого не радовало то, что происходило в процессе... Почувствовав мое присутствие, вы мрачнели, мой смех считали насмешкою превосходства. Сравнивали себя со мной! Мерили жизнь свою моим аршином и говорили себе “я взвешен, измерен и найден слишком легким”! Горестная картина.

Поэтому перед тем, как избавить от своего присутствия, я собрал вас вместе, чтобы сказать: каждый из вас хорош на свой манер. На своем месте, в своем роде. В своей неповторимости! Вы прекрасные люди. Пожалуйста, живите своей жизнью, радуйтесь тому, что достигли своими силами. Оставайтесь собой, но не бойтесь искать новых испытаний. И простите меня великодушно за небольшие неудобства, которые я вам доставил.

В зале зашушукались. «В смысле, избавить?» — неслось по рядам, перемежаясь с возмущенным «ничего себе небольшие!».

­— Вы что, вот так просто уйдете? — наконец выкрикнул кто-то.

— Не совсем, — уже менее благостно произнес Даль. — Я останусь рядом. Недалеко. И если вдруг увижу, что кто-то из вас недоволен тем, что он не таков, как кто-то другой, или измеряет себя по чужим меркам, или еще что-то подобное… Я буду очень, очень, ОЧЕНЬ НЕ-ДО-ВО-ЛЕН! — глаза его сузились, теперь он напоминал не добренького Деда с подарками из советских сказок, а того Мороза, встречи с которым наши древние предки боялись больше смерти — гневного, карающего и жестокого.

Зал застыл в ужасе. Даль, удовлетворенный произведенным эффектом, снова улыбнулся: — Просто цените себя, и — прощайте!

Сидящие в зале не сразу поняли, что сцена опустела. По рядам пронесся вздох облегчения. Люди начали вставать с мест, и зал будто взорвался разговорами. «Сдал, причем, на все десять баллов», «Помидоры — вот такие!», «И пошли с ним в театр», «…Крышу перекрыл», «И ты тоже обязательно перечитай» — неслось со всех сторон. Бритоголовый мужчина в спортивной куртке, возбужденно размахивая руками, рассказывал пожилой женщине в оранжевой беретке что-то насчет раскрываемости и следственных действий, та в ответ кивала и улыбалась, а потом тоже принялась о чем-то воодушевленно говорить, но в общем шуме уже было невозможно разобрать, о чем именно. Люди потянулись к выходам, разговоры не стихали, изредка прерываясь взрывами смеха.

На первом ряду оставались сидеть Анатолий Самуилович и Анна Федоровна. Они озадаченно смотрели друг на друга. — Коллега, я правильно понял, что мы настолько опостылели нашему коллективному психозу, что он сам собрал нас на групповую терапию и излечил от себя? — спросил декан.

— Я не была бы столь оптимистична. Скорее, он перешел в стадию ремиссии… но обещал вернуться… — неуверенно отвечала Анна Федоровна.

— …если ремиссия будет неустойчивой, — кивнул Анатолий Самуилович.

— Логично, психозы всегда так и поступают. Значит, ничего необычного не произошло?

— Как бы странно это ни звучало… Давайте тоже пойдем.

Они поднялись и медленно направились к выходу. И оба потом были готовы поклясться, что в тот момент, когда за ними закрывалась дверь, по пустому залу разнесся еле слышный шелестящий стариковский смех. Наверное, именно так смеется Дед Мороз (или его младший, и потому малоизвестный брат), когда ему удается оставить под елкой особенно удачный подарок.

Упомянутые однофамильцы В. И. Даля:

Беатрис Даль, французская актриса

Николай Владимирович Даль, русский психотерапевт

Олег Даль, советский актер

Роальд Даль, английский писатель

Максим Даль, немецкий футболист