Там умер эпик

Глава 1. Там был Он

Есть в одном месте бескрайнее поле, ползущие не только по равнине, но и по холму, на котором стоит огромный дом. Иногда на коричневую черепицу падает мелкий дождь, но чаще всего — и крышу, и стены, и окна — всё это окутывает лёгкий туман. Туман в этом месте — наглый гость, он без спроса ходит вдоль колосков, касается могилы на заднем дворе и иногда заходит на чердак, раздражая его обитательницу.

Но эта история не о тумане. Есть в доме один странный житель по имени — Он. Из дома предпочитать не выходить, из комнаты — тем более, но в отличие от своего соседа по ремеслу — Он не бездельник, а трудяга.

И вот Он сидит на еловом стуле. Спина согнута, глаза сосредоточены на печатной машинке. Он стучит по буквам, звук заполняет всю комнату, садится на дно слона-копилки, проходит сквозь постельное, но не тронутое бельë, пока Он сидит и пишет, лишь отвлекаясь в те моменты, когда собственных знаний о мире становится недостаточно. Но оборачиваться на мир, на окно, Он не спешит, вместо этого включает кассеты, открывает книги и пытается поймать сигнал телевидения, используя маленькую антену.

В основном работа приходит спокойно и когда очередной роман наконец закончен, Он берёт листки, выставляет их в переплёт и зашивает серебрянными нитями. Потом книгу кидает к другим таким же. Затем садится обратно, что-б написать новое фэнтази или любовный роман, а может даже боевик... Но лучше — всё сразу, чтобы Оно съело.

Через неделю накапливается достаточно книг. Он хватает две увесистые корзины и плечом толкает дверь, та открывается со скрипом, обнажая длинную лестницу, ведущую вниз. На ступенях к ногам прилипает паутина, вместе с ней на ногах остаются клочки цитат и маленькие паучата, не успевшие скрыться в трещинах.

Внизу, сразу перед окончанием лестницы сидит Оно и смотрит на тлеющий камин. Он ставит корзины рядом с сидящим, проводит рукой по лицу и идёт к лотку, поглядывая на Оно и втайне интересуясь: «Какая моя книга зацепит?».Силуэт Оно становится всё дальше и дальше, превращаясь в белую точку.

Сначала Он пошёл за красным тазиком, потом направился в сторону кухни, рядом с которой стоит лоток. Он сел и принялся сгрибать дерьмо, перемешанное с листами бумаги. Он любил разминать листы и читать строки, надеясь угадать в них написанную им книгу, но каждый раз автором оказывался кто-то другой. Хотя чужих книг в доме не водилось.

Наполнив тазик переваренной бумагой, Он пошёл обратно наверх. На втором этаже Он прислонил деревянную лесенку к стене и забрался на пыльный чердак, покрытый серебряной паутиной. В середине лежала огромная паучиха, её глаза закрыты, лапки не шевелятся. Он подошёл ближе, поставил тазик возле мордочки, погладил Паучиху по голове и отошёл на два шага. Та очнулась, открыла все свои два глаза, лапками начала брать комки и кушать, не роняя обрывки на слюнявчик, сию минуту собравшийся из паутины. Для полноты картины не хватало ножей, вилок и культурного общества.

Тем временем Он принялся наматывать паутину на руку, серебрянные нити опутывали кисть до тех пор, пока паучиха не закончила с трапезой. Она начала метать паутину по углам, поэтому Он быстро пошёл слазивать с чердака, боясь по случайности запутаться в нитях.

У себя в комнате Он занимался наматыванием нитей на катушки. Когда все катушки нарядились в серебро, они отправились в коробку из под печенья. Он накрыл их крышкой и поставил на полку, на которую заглянет через неделю.

А сейчас Он сел на стул, чтобы снова написать несколько корзин книг.

[ШУМ] диалог

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

—

Глава 2. Там было Оно

Если спуститься с лестницы, сделать пару шагов вперёд, можно оказаться за часто подрагивающей спиной Оно. На его лицо падает свет огня из камина, стоящего в стене. На камине нет красивых узоров или угрожающих пиков, потому что рабочий стол создан для работы, а не любования. Тепло от «стола» расходится по всему дому, даже проникая в комнату местного затворника. А топится камин неинтересными книгами.

Оно достаёт из корзины одну книгу, обнюхивает её, как собака, открывает первую страницу и пробегает по ней языком. Если первая страница приходится по вкусу — Оно сжирает её, а если вторая кажется плохой — Оно бросает её в камин. Страницы со вкусом целлюлозы вместо эпичности и драматизма пауками разносятся на цитаты. Бывает и такое, что первая проба оказывается плачевной, и вся книга летит в топку.

Иногда случается неожиданное: вся страница не вкусная, но одна строчка заставляет плакать от удовольствия («Роза среди навоза!»). Тогда Оно стирает белые слёзы, ногтями обрезает фрагмент и заталкивает его в свои глазницы, через пять минут забывая о нём.

К концу дня Оно съедает примерно пять книг, а сжигает столько, сколько не упомнит. И с набитом пузом идёт к лотку. Лоток чистый, Он сегодня убрал его. На белом пластике не видно паучат. Оно садится туда, тужится некоторое время и чуть-чуть отходит, по линолеум скребëт рукой, как-бы «закапывая» в манере котов.

Потом Оно поворачивается и присматривается к переваренным клочкам бумаги. В таком виде можно разобрать слова, отдельные предложения, но не стиль конкретного автора. Ведь ту метафору может использовать каждый первый писатель, этот эпитет тоже и даже оборот... Но это нормально. Книги пишутся не для творчества, они пишутся для Оно.

А у Оно за место лица — точка с глазами, ртом.

[ШУМ] эпиграфы

«Она»

(Джоан Роулинг)

«Был»

(Стивен Кинг)

«И»

(А. С. Пушкин)

«Но»

(Мариан Петросян)

«Два»

(Лермонтов)

«Возможно»

(Достоевский)

«сделайте вид, что поняли»

(Неизвестный)

Глава 3. Там был Я

Если сделать от лотка два шага и три прыжка, то можно оказаться лицом к двери, из которой доносятся разные звуки: завывания мелодий, голос диктора, бумажный шелест и мяуканье. Это жильё местного затворника по имени «Я», который днями напролёт смотрит в окно и пишит рассказы. Первый рассказ о том, второй о сëм, а третий о пятом-десятом. Эти рассказы Я заворачивает в конверт и выбрасывает в открытое окно, там его подхватывает ветер, а затем — чайка.

Птица летит в ближайший порт, из которого приносит другой конверт, в котором говорится: «нет комментариев». Но Я продолжает писать для призрачных лиц по ту сторону свете, иногда горя идеями, иногда — выплëвывая их, а иногда плача ими.

Вместе с этим Я подходит к еловой полке с книгами. Хвоя царапает руку, когда та вытаскивает чужую книгу в мягком переплёте. Я садится на край кровати и открывает её, пытаясь понять, что там есть такого, чего не хватает ему? И видит: сексуальный маньяк, сексуальная брюнетка, сексуальный кот и манетка, с изображением женщины (той самой брюнетки). Множество перерождений и трагедий, и...

Я бросает книгу коту. Кот открывает широкую пасть, обнажая множество мелких клыков, неровно разбросанных по ротовой полости. Книга влетает в горло и исчезает. Теперь кот хрипло мяукает, разбрасывая полоски бумаги по комнате: кровать, стол, викторианский шкаф — всё это покрыто бумажной мишурой.

Второй кот запрыгнул на колени и начал мурлыкать голосом диктора. Сегодня подкаст о теме, которую Я не слушал, пытаясь взглядом найти третьего мартовского кота, спасающего от тишины. Первый блевал мишурой на ноги, второй когтями впивался в шею, добираясь до ушной раковины. Вскоре мишура начала сдавливать ноги, усы — щекотать щёку, голос диктора становится всё громче... Третий кот не появляется.

Почти полностью опутанный бумагой и похожий на незаконченную мумию, Я скинул с себя котов. Те от негодования начали орать ещё сильнее, следуя за Я, идущим к окну. Они вцеплялись в лодыжки, карабкались по спине и кусали уши, становясь настойчивей с каждым взмахом руки, с каждым «Отцепитесь!». И вдруг они попадали. А на подоконнике появился кот, держащий в зубах чайку-почтальëна, единственную на этой земле.

Письмо вывалилось из клюва.

Я посмотрел на кота.

Взял ручку.

Всадил ручку в пушистую лопатку.

Но лопатка мягко прогнулась, как детская игрушка. Кот остался цел и невредим. А Я стоял ошеломлëно. Единственный доставщик мёртв, а этот пушистый засранец смотрит такими милыми глазницами, мурчит как кот, а не как лекция. И хочется не обнять, а задушить, вцепиться своими длинными пальцами, согнуть все три сустава. Но в место этого Я откидывает кота в сторону и выходит в окно. Там бороздит колосья, направляясь вперёд, лишь единожды споткнувшись об могилу.

Трое котов сидят на подоконнике и смотрят вслед окровавленной спине.

[ШУМ] рассказ

«Яркое солнечное небо очерчивало силуэт маленького мальчика Витю играющего детским троянским конём. Маленький мальчик Витя очень любил эпитеты, он ел эпитеты лошкой, а потом пошёл гулять. Гулял он по разным временам, на самом деле он крошил руки. Это были пластмассовые пластовые руки, такие детские и юные, старые, гнилые руки с морщинами и жилами, глазными яблоками на месте ногтей и звериными клыками на ладонях.

Иногда маленький мальчик Витя думал, это длилось не долго, а строчка просто отличная, ироничная, её можно где-нибудь выложить. К примеру выложить на место гарнира. Делать это на кухне, сейчас ужин. Оно ест слова, Я ест себя, Он есть слова.

Он хватает серебряную, зелёную, аквамориново-золотую ложку и открывает свой череп. Ложкой помешивает мозг и вылавливает из него ту фразу, затем подносит к пюрешке Оно и трясёт ложку до тех пор, пока, пока, давайте помашим ручками.

Ручки вверх, Оно поднимает ручку, но ручки у него нет. Оно забыло дверную ручку на двери. Вы знали откуда берутся дверные ручки? Оттуда же, откуда и дети. Их приносят аисты. Аисты литят, в них стреляют охотники, аисты падают, пикируют на штыки, их брюхо лопается и оттуда выпрыгивают младенцы, держащие в руках серебряные ручки. Они пожимают ручки серебряных ручек и пускаются в пляс и упали в спартанский каньон, находящийся на планете астероид, наверное, он параноит. Потому что он ходит, бродит, квас продит. Давайте поговорим о миллионе неизвестных никому не нужных фактов, которые уйдут с тобой в могилу. Ты умрёшь, и все факты умрут. Они умрут из-за тебя, потому что живут в тебе. Ты прошит всеми этими фактами. А знаешь, нет. Уволься с работы, сожги игрушки, леквидируй семью. Теперь ты раб своих мыслей, записывай их на бумагу, запиши каждую. Даже «и» - это жизнь, даже она имеет память, право на бытиë, а ты не имеешь, потому что ты машина по обслуживанию своих клеток, воспоминаний, слов. Так работай, как раб, потому что ты и есть раб. А знаешь, я не прав, я прошу прощения, я готов разорвать твоё сердце, твоими кишками нарядить ёлку. Давай, я съем твою поджелудочную? Это отсылка, если что. По сюжету девушка там больна раком, а Я...»

Сложил бумагу и положил её в конверт. Встал напротив открытого окна, замахнулся и выбросил в поле. Сначала конверт подхватил ветер, потом — чайка.

Глава 4. Там была Она

За домом, в окружение пушистых колосьев, была могила. Имя и фамилия умершей распались на десяток несвязных букв, иногда вечером собирающихся в «Мэри Сью», но это неправда.

Он втыкал в могилу лопату, надавливал ногой и скидывал грязь в правую сторону. Он выкапывал её, героиню следующего романа. Она будет стоять в причудливых позах, будто референс художника, станет полигоном для испытания разных поцелуев (язык проникает в гнилую пасть, ощущает что-то похожее на паштет с опарышами), прикосновений (рука скользит по копчику, пальцы натыкаются на мясо) и всего того, что будет происходить с ней в книге (аккуратно кладёт труп на кровать. Нависает сверху и вставляет в холодную плоть).

Над головой летают облака. Воробей сел на надгробье и стал наблюдать за процессом. Медленно начал показываться гроб, сверху крышка чуть гнилая. Он открыл гроб, ухватился за труп и всмете с ним вылез наверх, однако в процессе Она обронила челюсть. Он поднял потеряшку и попытался вставить обратно, но челюсть постоянно падала на землю. В итоге плюнул на это дело, запрокинул мёртвую через плечо и пошёл в дом. Внутри воспользуется шуруповёртом.

Облезлые ноги скользили по земле, на щиколотки садились мухи. Они садились бы и на ступни, пальцы, но их нет. Пятки и прочие элементы ног — всë это огромный минус для главной героини, ведь Она может сбежать. А это расточительно.

В доме Оно проследило взглядом за телом, на котором сквозь дырявый кардиган едва-едва выглядывали ореолы, а вместе с ними — дыры от червей.

За собой Она оставляла тёмные следы, неразборчивые в тусклом свете камина. Он и Она скрылись в комнате. Оно уже не мог видеть, что происходит на втором этаже, но читатель должен был вспомнить о тех «референсах».

[ШУМ] описание внешности

Предо мной стояла хрупкая женщина с узкими запястьями и лодыжками, большой выпирающей грудью, которую едва могли удержать маленькие пуговицы рубашки.

которую едва могли удержать маленькие пуговицы рубашки.

Предо мной стояла хрупкая женщина с узкими запястьями и лодыжками, большой выпирающей грудью, которую едва могли удержать маленькие пуговицы рубашки.

ПредоПредо мной

стояла хрупкая женщина.

Она была предомной. Была мной.

Предо мной стояла хрупкая женщина с узкими, которую едва могли удержать маленькие пуговицы рубашки.

Её маленькой ракушки.

Рубашки. Предо мной. Со мной.

запястьями и лодыжками, большой выпирающей грудью.

Глава 5. Там жили Они

Есть в одном месте бескрайнее поле, ползущие не только по равнине, но и по холму, на котором стоит огромный дом. Иногда можно услышать, как в одной из комнат замолкают коты, но чаще всего доносятся звуки клацанья по печатной машинки и потрескивания в камине.

На подоконник приземлился воробей, он посмотрел на согнутую спину неизвестного, который иногда вставал, обнажая горб. Тем временем внизу ползали паучата, обходящие Оно также, как вода обволакивает камень в ручье, только камень был невидим и стоял перед Оно.

Жизнь в доме текла неспешно. Лоток постепенно наполнялся, коты сходили с ума, ища хозяина, а паучиха спала. Однако, одной ночью сгустились тучи, полил дождь, а на утро по коридору прокатился кашель. Кашель переходил в чих и даже жуткие фырканья. Банка с мокротой и слюной постепенно наполнялась, но никто не следил за больным, все заняты делом, а бездельник-Я вовсе пропал, поэтому больному пришлось надеяться только на себя.

Самолечение оказалось невероятно трудной вещью для того, кто привык к золотой, а не наполненной микстурой ложки во рту. И через неделю, с восходом солнца, больной понял: он умер.

Глава 6. Там умер Эпик

Посреди поля вырата яма. Вороны стоят поодаль от неё, склоняют головы, перебирая лапками и образуя круг. В кругу видно три силуэта: горбун в чёрном пальто, белолицый на корточках (руками утирает слёзы) и мёртвый, стоящий в яме. Если вглядеться в дыру, можно увидеть краешек гроба.

Тянется минута молчания, даже вороны не смеют каркнуть. Она тоже молчит и единственная сидит на стуле.

Последние секунды кончились и Оно зарыдало, эта тонкая читающая душа не может вытерпеть боль утраты: косматый рвётся к Эпику, но Он останавливает его, цепляясь за плечи, талию и волосы, а Оно орёт, вырывается, выгибает горло, не в силах смотреть на то, как Эпик ложится в гроб.

Стоило крышке хлопнуть — Он отцепился от безликого. Оно прыгнуло в яму и начало скулить. Горбун некоторое смотрел на нервно дергающуюся макушку, потом подошёл, взял горсть земли и кинул её на гроб. Оно медленно посмотрело вверх.

— Давай прощаться, — говорит верхний.

Безликий тяжело вздыхает, тоже кидает грязь и выбирается.

В дом уходит два силуэта. Вороны медленно разлетаются. Когда они скрываются за дверью — гроб открывается, из него выходит неизвестный, облачённый в купюры.

Эпик не умер. Книги печатаются.

Эпилог

Этой ночью, после похорон, до утра шуршали салфетки, шмыгал нос и кто-то хлопал по спине Оно.