Такамин

Глава 1

МаксВ

ТАКАМИН

Повесть

Роман теперь довольно прост:

Есть старый замок, жуткий мост,

Далекий вой, свет, коридор,

Есть призрак в белом, темный двор.

И ужас здесь сковал крестьян...

Да, вот такой теперь роман

(Эдит Биркхэд, «История ужаса: исследование готического романа»)

Пролог

…Вдруг лицо упыря исказилось страшной животной злобой. С беспощадной уверенной силой он схватил его липкой ладонью за лицо и страшно сжал, скомкал, так, что слюна и кровь облепили пальцы. С секунду они смотрели друг другу в глаза, в упор, как бы сливаясь в один острый взгляд, и он был страшен, нечеловечески дик… Чувство холодного ужаса охватило душу в эту минуту. Дрожь пробегала по волосам, а глаза с бессмыслием страха были устремлены на лицо, явившееся, казалось, из преисподней:

– Чего ты от меня хочешь…

Глава 1

Ранним утром, по тротуару, немного засыпанному пожелтевшей листвой, торопливо шагал молодой человек, одетый в коричневую кожаную куртку. Он двигался к месту своей работы – студии звукозаписи «Фонограф Колумбия». Название держалось с незапамятных времён, ещё с позапрошлого века. «Колумбия», как сокращённо называли студию горожане, располагалась в старинном двухэтажном особняке в центральной части города. Дом этот неизменно притягивал взгляд своей изысканной архитектурой – фасадный портик из шести мраморных колонн цвета расплёсканного чая, держал на себе треугольный фронтон с гипсовой лирой. А стены здания, облицованные рваной рустовкой серого гранита, и черепичная крыша завершали роскошный внешний облик.

Спешившего юношу звали Матвей Архипов, а сотрудником студии он являлся последние две недели своей жизни, и каждый день, находясь на рабочем месте, пребывал в абсолютном восторге, граничащем с эйфорией. Работать именно здесь было мечтой ещё с детства. Все свои таланты и возможности, он положил на достижение этой цели. Одновременно с окончанием средней школы завершил образование в музыкальной, по классу аккордеона. Самостоятельно освоил мандолину и гитару – развивал слух. Сдав вступительные экзамены в областной университет, ровно через четыре года получил специальность «Звукорежиссёр».

Ещё будучи студентом, Матвей по вечерам работал звукотехником в городском театре драмы, а после вручения диплома вполне официально, в течении полутора лет озвучивал там спектакли и детские утренники, приобретя массу бесценного опыта. Кроме выполнения прямых обязанностей, молодому специалисту пришлось украшать театральные постановки живым исполнением на инструментах. Вдобавок к уже знакомым ему гитаре и мандолине, немного овладел скрипкой, фортепьяно, и к тому же, уверенно заиграл на барабанной установке. Но мечта оставалась неизменной – студийный звукорежиссёр!

В «Колумбию» приняли не сразу – пришлось ждать побольше года, пока там освободилась штатная единица. И вот, наконец, он трудится в «храме звуков», в том самом месте, где мелодии, выдавленные иглой, превращаются в монументы, застывшие волнами на дне канавки диска.

К работе с самим звуком Матвея пока не допускали в силу малого опыта. Пока в его обязанности входило составлять расписание сессий записи артистов. Теперь он – Матвей Сергеевич Архипов, менеджер студии «Фонограф Колумбия». Это звучало солидно, и основательно.

Когда он поравнялся со входом, и уже протянул руку к бронзовой скобе на двери, со стороны послышалось:

– Матвеюшка…– из-за последней колонны махал рукой его коллега Модест, студийный техник, – Подходи, покурим перед вахтой.

Подойдя ближе, Матвей, шутя, церемонно поприветствовал коллегу, жестом у головы приподнимая невидимую шляпу:

– Господин Дульев-Северский, рад видеть! Как сегодня ваше драгоценное здоровье? – разговаривать с Модестом серьёзно было совершенно невозможно, тот постоянно шутил и дурачился, моментально настраивая собеседника на свою «волну». Обладая весёлым характером, он и внешность имел соответствующую – невысокий рост, взлохмаченные тёмные кудри, оттопыренные уши, и озорные бегающие глаза, что называется – «с бесенятами». Поклонившись в ответ, он достал из кармана пачку Кэмела, и протянул её:

– Угощайтесь, эсквайр, время ещё есть. Как вчера вечер провёл? Рассказывай.

Матвей прикурил сигарету, и скептически поджал губы:

– Да никак. Посмотрел серию «Доктора Хауса», а потом на гитаре гаммы мучил.

– Что за инструмент?

– Ничего особенного, «Корт» корейский.

Модест со знанием дела кивнул:

– Если повезёт, то попадаются вполне приличные экземпляры. У нас тут иногда сессионник один появляется, у него как раз «Корт», так он на ней одно удовольствие по звуку выдаёт. Говорит, ничего другого не надо. Слушай, сегодня шеф всех собирает, чего-то объявлять будет. Ты далеко не уходи, если что.

– А тема какая, не в курсе?

– Да хрен его, Виктора Павловича знает, что он там придумал. Но можешь не сомневаться – если босс зовёт к себе, значит напрягать будет. Ну что, двинули?

И они зашли внутрь. Студия, где трудились эти двое, являлась настоящим архитектурным памятником, и была очень старая, даже старинная. Размещалась в дореволюционной постройке девятнадцатого века. И тут всегда, несмотря на происходящие вне её стен события, располагалась именно мастерская по сохранению звука. По этим комнатам в своё время хаживал сам Фёдор Иванович Шаляпин, прочищая гортань лёгким покашливанием перед записью на восковой диск. Здание строили по лицензионному соглашению с американской компанией «Графофон». «Колумбия» состояла из двух сооружений – двухэтажной конторы, и непосредственно самого корпуса, предназначенного для записи. Он располагался позади административного, соединённый с ним длинным переходом. В корпусе не было ни одного окна, только внутренняя перегородка на два зала – Студия №1, и Студия №2. Соответственно, сотрудники Колумбии называли их – «первая», «вторая», ну или – «единичка», либо «двоечка». Первая занимала две трети площади, там могли записываться симфонические оркестры и большие хоры, а вторая предназначалась для размещения небольших групп музыкантов. Студийный корпус строили петербургские каменщики, используя для стен только чёрный гранит. Толщина стен достигала полутора метров. Здесь предпочитали записывать свои сочинения столичные поп-знаменитости, рок-музыканты, а также происходила озвучка фильмов.

Кабинет, где располагались Матвей с Модестом, находился на первом этаже административного здания. На двери висела табличка с надписью: «Кабинет №7. Комната технического персонала». Едва они успели вскипятить воду для утреннего чаепития, как из динамика внутренней связи раздался голос главного саунд-продюсера «Колумбии»:

– Прошу весь коллектив подойти в мой кабинет.

Замерший с кружкой в руке Модест удовлетворённо кивнул:

– Сбываются пророчества Эвтерпы, на небесах ждут нас. Пойдём, новобранец.

Второй этаж, где находился кабинет главного саунд-продюсера, на внутреннем сленге сотрудников ласково назывался «небесами», а замы главного и главбух, сидевшие в небольших кабинетиках рядом с ним, соответственно именовались «небожителями». Когда приятели зашли в просторный кабинет Герасимова, все стулья уже были заняты подошедшими раньше, и они остались на ногах. Модест прошептал приятелю на ухо:

– Ничего, постоим, зато быстрее выйдем.

– Попрошу максимум внимания! – раздался приятный баритон начальника, и общий гомон утих. Виктора Павловича в коллективе уважали за незлобливый характер и вежливую речь, а престарелый сторож Василий Петрович, проработавший тут полвека своей жизни, вообще утверждал категорично: «Точно вам говорю, Палыча сюда бог послал, лучше дирехтора тут не водилось никогда!» Главный саунд-продюсер, в коллективе за глаза именовался всегда ласково – Гераська, Герыч, или Гера. В далёком, и молодом прошлом он был музыкантом, носил длинные волосы, играл на бас-гитаре, пел в микрофон. А теперь носил на лице бородку клинышком, сверкал залысинами на лбу, и обладал внушительным животом. Знал его, можно сказать, весь город. Особой популярностью он обладал среди поколения шестидесятилетних, которые были молодыми в те волшебные времена, когда в каждом клубе были «танцы». А Гера за свою жизнь поиграл на многих городских танцплощадках, участвовал во всех местных ансамблях. Обладая дипломатичным характером, и врождённой коммуникабельностью, завершил карьеру музыканта, оказавшись в кресле директора «Колумбии».

Дождавшись тишины, Герасимов объявил:

– За прошедший месяц принято много заявок на запись, – и взяв со стола оранжевую папку, потряс ей в воздухе, – Здесь будут как городские музыкальные коллективы, так и иногородние, даже целый москвич появится. Важная персона, все мозги расшибёт. Работать будем допоздна, в течении двух месяцев точно. Технический персонал – всем оставаться на своих местах, отгулы отменяются. Отпуска тоже. На нас возложена великая миссия – сохранить для потомков музыкальное величие современности!

Затем обратился к Матвею:

– Архипов, как по этой папке всех запишем, начнёшь заниматься своими прямыми обязанностями – будешь графики сессий составлять. Хватит таскать кабеля с пюпитрами. А пока помогаешь всем, кто попросит.

Дело в том, что хоть рабочие обязанности и были подробно прописаны в трудовом договоре, по сути, он являлся, если по-старому выражаясь – мальчиком на побегушках, а в стенах студии, особенно среди молодых сотрудников, на современном сленге эта должность называлась «Троепэ», или «ППП», что расшифровывалось, как: «подай, принеси, поди на … отсюда!»

Матвей смиренно кивнул, и Виктор Павлович продолжил:

– У бухгалтерии график прежний, но, если попрошу о помощи, рекомендую не отказывать. Так, Старых здесь? Прохор Викентьевич, с консолью всё в порядке?

Человек, обликом напоминающий длинноволосого хиппи времён Вудстокского шоу, приподнявшись со стула, утвердительно кивнул:

– Микшер в порядке, хрипы отсутствуют.

– Помощники ещё нужны?

– Нет, Виктор Павлович, двоих хватит. Да и Модя ещё есть.

Герасимов глянул на Модеста:

– Модест Трофимович, как у вас – концы все хорошо пропаяны?

– Да вроде все.

– Что значит «вроде»? Я тебе ещё на той неделе наказывал проверить! Кабеля должны быть в порядке! Не дай боже, музыканты начнут подключаться, а шнурок «пустой»! Проверь всё ещё раз, и пока не убедишься, никуда не уходи. Закончишь, доложи!

– Хорошо, Виктор Павлович, будет сделано.

Продюсер поднялся с кресла, и подвёл итог:

– Всем остальным быть на местах. Можно расходиться.

Глава 2

Глава 2

Провозившись с кабелями до самого обеда, Матвей с Модестом отправились в кафе неподалёку, в рабочие дни работавшее в режиме столовой. Взяв по рассольнику с салатом, сели за ближайший стол. Модя без устали болтал:

– Сейчас навалит толпа раздолбаев. Начнётся хаос.

– О чём ты?

– Да скоро посмотришь сам на эту публику, – и покачав головой, добавил, – Музыканты, мать их. Каждый с личным инструментом. А по музыкантскому закону, личный инструмент надо держать при себе, мало ли кто на нём может потренькать, если не досмотреть. Вот и таскаются по всем кабинетам со своими кофрами. А там и гитары, и саксофоны, скрипки, флейты, – чего только нет! Ну и конечно, везде забывают их. Потом писа́ться надо, и тогда начинается крик, ну прямо брачный рёв марала в лесу! И всё на одну тему – где мой инструмент? Спрашиваешь – а вы в каком кабинете до этого были? А они ведь ни хрена не знают, где и что, вот и начинается беготня по всем закуткам!

– Что, рассеянные?

– Да кто их знает, творцы ведь, в облаках витают. Или в нотах. Кое-кто и «под газом». А когда запись начинают проверять, тут вообще цирк с конями начинается – каждому кажется, что его не слышно, орут, в пульт лезут, Стару все мозги выносят. Короче, веселуху гарантирую! Ну и в этом бедламе привидения начинают просыпаться.

Матвей недоумённо глянул на него:

– Какие ещё привидения?

– А-а, ты же у нас новобранец, «колумбийских» легенд ещё не слышал.

– Не, Модя, правда – что за привидения-то ещё?

Закончив с солянкой, тот с аппетитом цеплял вилкой салат с капустой, и с важным видом «старослужащего», начал просвещать собеседника:

– Ты ведь знаешь – здание студии древнее совсем, ещё в конце девятнадцатого века построено. Тут чего только не происходило. Ну и смерти музыкантов, в том числе, тоже случались. А привидения всегда крутятся около места, где скончались. Никто не знает почему так происходит, но это – проверенный факт.

– Да ладно тебе, – возразил Матвей, уже закончивший с обедом, и заинтересованно предложил, – Тогда давай рассказывай, я ведь должен историю знать. Не тяни, а то обед скоро закончится.

Модест допил сок, вытер губы салфеткой, и начал рассказывать:

– В «Колумбии» этих сущностей несколько – одна вроде старушки какой-то, но эта мирная – говорят, что пишет на стенах ноты. Все хотят подловить её за этим занятием, и успеть переписать, какую она там мелодию изображает, но никто не успевает – не остаются её «граффити», сразу исчезают. Мнение такое, что это призрак скрипачки, которая при пожаре погибла. Давно было, никто уже не знает по имени, кто такая.

– Что, серьёзно? Вот так просто появляется, и пишет ноты на стене?

– Матюша, ты не смейся, это серьёзно всё. Кто с ними сталкивался, даже вспоминать не хотят, так страшно было.

– Да я не смеюсь, ты чего? Просто необычно очень. А ты сам ничего не видел?

– Да слава богу, нет.

– А ещё какие есть? – не унимался Матвей, – Расскажи, любопытно ведь.

Дульев кивнул:

– Ещё? Ещё замечали висельника. Говорят, полная жуть.

– Ты сказал «висельника»?

– Да, это был певец, тоже давно произошло. Уже при большевиках. Он должен был что-то революционное записать, но голос пропал прямо перед записью. Вокалист этот запаниковал, побоялся в тюрьму попасть за саботаж, и удавился. На стеновом штыре в «первой». Потом напомни, покажу тебе, на каком.

– Да ладно, не надо, мне оно зачем? А он что делает, тоже ноты пишет?

– Нет, он, как считается, хочет спеть ту песню, перед которой у него голос пропал. Он и появляется с открытым ртом, видать хочет запеть. И вид, говорят, жуткий до предела. Но этот призрак тоже не вредный, никому зла не причиняет, кроме мокрых штанов от страха, – тут Модест хохотнул, а после, глянув на часы, продолжил начатую тему, – Ещё про одного расскажу, и пойдём, надо ещё в студию пюпитры носить, да стойки. В общем, появляется ещё один, и вот про него уже много что известно. Этот «каспер» дурной совсем. Дикий и злобный.

Матвей усмехнулся:

– Ты про них, прямо как про реальных типо́в говоришь.

– Слушай, сам просил! Не нравится, могу не говорить.

– Да нет, нет, ты что? Мне интересно, давай дальше.

– Тогда не перебивай. В общем, слушай: давным-давно, хотя это произошло уже в наше время, в студии работал практически на постоянной основе гитарист по прозвищу «Шуйло». Алкаш был конченый, но исполнитель – феноменальный. Нот не знал, всё играл на слух, и просто гениально играл. Звали его Яков, фамилия – Шувалов. В студии обитал постоянно по причине того, что был нужен всем, кто приходил записываться. Его постоянно приглашали. Ходят слухи, что и у Мулявина записывался, и у Антонова. Слухи, конечно, но он реально владел гитарой «как бог». Гитарист был, конечно, талантливый, но вот как человек, – тут все, кто его знал, одинаково отзываются, – просто отвратительный. Обладал совершенно скверным характером и жуткими манерами. Не хамил только заказчикам. Это и понятно – они деньги платят, а пить-то на что? И у него был инструмент, с которым Шуйло никогда не расставался, берёг пуще глаза. С ним и записывался.

Матвей не удержался от вопроса:

– Ух ты, и какой же?

– Двенадцати струнная гитара. Японская, фирмы «Такамин». Какой-то знакомый музыкант ему привёз. Сейчас, конечно, проблем нет, можно хоть что купить – были бы деньги. Но тогда, в семидесятые годы, такой инструмент среди гитаристов – это что-то вроде скрипки Страдивари. Только среди них, конечно. Шуйло не позволял никому к ней прикасаться. Страшно ругался, если такое происходило. Мог кинуться в драку. А умер прямо в студии, от удара током. Говорят, будучи в жутком запое, схватился за оголённый шнур. Но мнения разнятся, по словам других – решил помочиться на ламповый усилитель. Судя по описанию его характера, вполне мог.

Архипов поморщился:

– Да уж, жуткая смерть.

– Если шибко интересно, можешь у Гераськи поспрашивать, он его лично знал.

– Да ты что? Точно?

– Да Палыч кого только не знает! Всю жизнь во всяких разных группах играл. Раньше это называлось: «участник вокально-инструментального ансамбля», ну и название в конце лепили, что-нибудь вроде «Самоцветных петухов». Представляешь? Вот бы сейчас кто так назвался!

– Да, точно, трудно представить. Слушай, Модест, ну и что его призрак творит, когда появляется?

Дульев приподнялся со стула:

– Ищет свой Такамин, гитару после его смерти нигде не нашли, ни в студии, ни у него дома. Что очень странно – он с ней не расставался. Вставай, пошли, перерыв уже минут пятнадцать, как закончился.

Матвей тоже поднялся, и они вместе зашагали в «Колумбию». До конца дня они перетаскивали во вторую студию всё необходимое для завтрашних гостей.

Глава 3

Глава 3

И на следующее утро в «Фонограф Колумбии» появились те, ради кого студия оправдывала своё существование – певцы и музыканты. На одно и то же время по ошибке прибыли два коллектива сразу. Как и говорил Модест, с первых же минут появления «заказчиков», двухэтажное здание и помещение звукозаписи, то есть вся территория студии тут же превратилась в царство хаоса, котёл кутерьмы, и чашу, полную сутолоки, которую можно было черпать большой ложкой! Эта суета напомнила Матвею новогодние утренники в детстве, где все носятся, радостные от предвкушения встречи с Дедом Морозом, но никто не знает, где он сейчас? И все переживают – когда наконец, появится, и самое главное – что у него в мешке за плечом?

Он успел ответить, наверное, на тысячу вопросов, пока первая группа музыкантов благополучно перетекла в студию №2, и они занялись там тем, ради чего и появились – принялись творить ведовство и чароплётство, развели шаманизм и магию, начав извлекать из своих инструментов эманации волшебства. Тут, наконец, в их действиях появилась осмысленность, установился порядок, движения приобрели уверенность. Глядя на музыкантов во время записи, Матвей не переставал удивляться, – как из этого хаоса звуков, если прослушивать каждый инструмент в отдельности, – в итоге на свет появляются величественные гармонии, красивые мелодии, вдруг возникает новый смысл в жизни, неизвестный до этого. Он смотрел на них, и думал: «Вся жизнь окружена музыкой. Когда земля при своем создании была уже готова к жизни, жизни все-таки еще не было. Тогда вдруг ветер промчался над полями и над лесом. В волнах возник плеск, а в лесных вершинах гул. Через это в мире возникла музыка, и мир стал живой».

Он настолько погрузился в свои мысли, наблюдая за музыкантами, что вздрогнул, услышав прозвучавший возле уха знакомый голос:

– Магия, правда?

Парень оглянулся – позади него, также неотрывно глядя на происходящее за толстым стеклом, стоял Герасимов.

– Да, Виктор Павлович, согласен, настоящее колдовство. Как это вообще происходит? Каждый в отдельности не особенно интересно и звучит, но все вместе…

В этот момент звук оборвался – за прозрачной стеной началось обсуждение диссонанса, получавшееся у тандема басиста с ударником в момент инструментального проигрыша.

– А-а, сбился «с бочки», – утвердительно кивнул Палыч, и объяснил Матвею, – басист всегда должен попадать «в бочку», то есть следить за работой педали большого барабана, и выделять такт. Это, – основа, плот, – несёт на себе остальные инструменты. Без этого будет «каша». Ритм в музыке – самое главное. Если будешь заниматься звукорежиссурой, никогда не забывай этого.

Архипов оживлённо закивал:

– Мечтаю об этом, Виктор Павлович. Жду не дождусь.

– Это хорошо, если желание есть. А пока наблюдай за тем, что вокруг происходит. Что непонятно, спрашивай. Надо всю студийную «кухню» понимать.

Вопрос, вертевшийся у Матвея на языке, неудержимо вырвался в пространство:

– А вы знали Шувалова?

– Яшу? Ну конечно, знал. Мы с ним, считай, с юности вместе работали. Почему спросил?

– Да вчера с Модестом на обед ходили, он мне местные легенды рассказывал. Про Шуйло говорил, что он на гитаре играл здорово.

Герасимов ненадолго замолк, очевидно вспоминая что-то своё, и потом заговорил:

– «Здорово играл» – это не про Яшу. Яша разговаривал музыкой, жил в ней, как говорится. Рассказывал через гитару какие-то истории, что в его уме обитали. Он гениально играл, я такого больше в жизни не слышал. Вроде и виртуозом не был, на скорость соревнований не устраивал. Но ноты брал именно те, которые были нужны в тот момент. Ты знаешь такого австралийского гитариста, Томми Эмануэль?

– Конечно. В сети с ним видюшек много ходит.

– Ну и как – нравится?

– Ну ещё бы – так инструментом владеть…

– А ты не пробовал его игру без видео слушать?

– Да нет. А что?

И тут Герасимов принялся увлечённо объяснять:

– Томми уникальный музыкант, у него просто потрясающая техника. Спору нет – настоящий виртуоз! Очень много работает над инструментом, буквально по пять часов в день. Достоин всяческого уважения, деньги свои получает не зря. Но его главное достоинство – шоу! И он в нём просто прекрасен! Всё у него там здорово, но только когда слушаешь без видеоряда, что-то теряется, пропадает «живинка», всё становится пресным. А вот Яшка, когда играл на своей двенадцатиструнке, умудрялся цеплять в человеке самое больное, или самое счастливое воспоминание, и буквально вытаскивал это из него. Я сам видел, как люди при его игре плакали, и не понятно – от радости или горя. Но человек был очень сложный. Правильнее сказать – очень тяжёлый. Рядом с ним работать было – то ещё испытание. Но всё плохое нивелировалось в тот момент, когда начиналась игра. Шуйло был настоящий волшебник!

– А на чём он играл?

– Двенадцати струнный Такамин, японский. По тем временам – очень редкий инструмент. Я по стране много ездил тогда, и всё с музыкантами, но такого инструмента не встречал. Яков его очень любил. Точнее, пожалуй, ничего в своей жизни не любил, кроме этой гитары.

Усмехнувшись, грустно добавил:

– Ну и водочку ещё… И курил он, ну просто как паровоз дымил. «Петр» в чёрной пачке у Яши во всех карманах лежал.

– А у кого сейчас этот Такамин?

– Да никто не знает, потерялся после его смерти. Точнее, перед смертью. Он из-за этого и запил сильно. Искал, на всех кидался, совсем с ума сходил. Все вокруг помогали искать, но куда там… Где пропал, неизвестно. И Яша не случайно за провод схватился – специально всё сам сделал. Оплётку содрал ножом, и оголённое место вокруг шеи обмотал. Ну а затем уже рубильник поднял. Вот.

Матвей округлил глаза:

– Ужас какой! Значит, сам?

– Да, сам. Ты только постарайся не болтать об этом. Хорошо? А что так заинтересовался?

– Модест про приведения рассказывал.

Герасимов покачал головой:

– Ох уж этот Дульев-Северский! Вечно все сплетни соберёт! Не слушай его, никаких призраков в студии нет. Музыканты постоянно выдумывают всякие истории. Ну всё, пошли, похоже они завершили. Веселье начинается.

Возбуждённо обсуждая что-то, группа выходила из зала, направляясь в диспетчерскую, прослушать результат. А задачей Матвея в этот момент было – зайти в студию, навести порядок, подобрать возникший на полу мусор и проверить разъёмы в усилителях – нет ли люфта? Проводив взглядом шумную компанию, он отправился внутрь.

День закончился нескоро. Домой Матвей вернулся, как и предупреждал Палыч – почти в одиннадцать вечера. Переступив порог, услышал телефонный вызов. Звонила мама:

– Алё, сынуля?

– Да, я мам.

– Звоню уже в милионный раз. Ты чего так поздно?

– Мам, я же тебе ещё вчера объяснял – график изменился на некоторое время. Сразу много заказчиков появилось. Активно работаем. Ещё месяца два так будет. Ты не беспокойся, это нормально.

– Матюша, ты в этом графике покушать-то успеваешь?

– Да всё нормально, мам. Мы с Модестом в кафе ходим, там супчик всегда в обед есть. Я хорошо питаюсь, не беспокойся. Сейчас сыром перекушу, и спать лягу.

– Слушай, сынок, чего хотела спросить – Добрыня тебя пока съехать не просит?

– Мама, я же тебе объяснял, Добрыня – в длительной командировке. Появится сам не знает когда. Регулярно звонит, интересуется, как тут дела. Съезжать не просит. Всё в порядке. Не волнуйся.

– Матюша, не сердись. Я ведь переживаю. А вдруг Китясов быстро вернётся? Куда ты тогда? У нас тут, в Крещёвске, студии нет. Сюда ты не поедешь. Значит, в какую-нибудь общагу пойдёшь, так?

– Мам, с такой работы быстро не возвращаются, его должность называется – прикреплённый к посольству сотрудник по культурным связям с голландцами. Голландцы, это же нидерландцы? Верно? Язык у них не очень распространённый. А он его очень хорошо знает. И человек порядочный. Так что работает на своём месте – атташе по культуре при посольстве нашей страны в Нидерландах, Добрыня Пантелеевич Китясов! Мой хороший друг!

– Молодец, очень умный паренёк. И семья у него есть, верно?

– Да, мама, семья у него есть. Слушай, я уже понял, куда ты хочешь повести разговор, но у меня пока невесты нету. Мам, ты не обижайся, я устал сегодня, время уже – двенадцатый час. Давай завтра договорим? Хорошо?

– Хорошо Матюш, до завтра, спокойной ночи.

– Пока мам.

Положив трубку, Матвей разделся, и не проходя в ванну, отправился спать.

Глава 4

Глава 4

Следующие несколько дней прошли в беспрестанной суете – запись проходила в плотном графике, Матвей с Модестом иной раз не успевали пообедать, приходилось довольствоваться парой бутербродов, которые кто-нибудь приносил из дому, а домой оба возвращались иногда и за́ полночь.

Так как выходные на ближайшее время были отменены, Матвей являлся в студию каждый день, и вот, в ближайшую субботу, произошло «это».

Старший саунд продюсер «Колумбии», Прохор Викентьевич Старов, отправил Матвея во вторую студию с просьбой осмотреть две «глухие капсулы», – так в студии называли маленькие изолированные кабинки, где могли разместиться громкие инструменты – барабаны или комбоусилители для электрогитары, – так приходилось делать для того, чтобы звуки, издаваемые ими, не были слышны тем микрофонам, которые записывали другие инструменты, – и при необходимости навести там порядок. Архипов отправился один – осмотр дело не сложное, и когда зашёл в бо́льшую «капсулу», то вдруг, совершенно неожиданно для себя, увидел гитару, стоявшую в специальной напольной стойке. Других инструментов рядом не было. «Интересно, кто это тут решил записываться?» – успел подумать Матвей, подходя к инструменту. Гитара притягивала взгляд, оторваться от этого сладостного созерцания оказалось просто невозможно. Подошёл ближе. Захотелось потрогать, погладить кончиками пальцев сверкающий свежей полировкой корпус, притронуться к хромированным колкам, тронуть струны. Прочитав логотип, написанный латинской вязью на головке грифа, он онемел.

Это был двенадцати струнный Такамин!

Больше ни о чём Матвей думать не мог – руки сами потянулись к инструменту. Он взял инструмент в руки, прихватив гриф левой рукой. Присев на оказавшийся рядом стул, машинально положил корпус на правое колено, и пальцы, уже не повинуясь сознанию, услужливо зажали ля мажор. Правая рука сама собой сделала лёгкое движение указательным пальцем по струнам, тут же приглушив стройно прозвучавший звук нижней частью ладони, затем левая сразу перешла в септ. Вновь сработал указательный палец, а струны издали чистый, глубокий звук. И в этот момент раздался бьющий по слуху, бурлящий, злобный рык:

– Как ты посмел?

Архипов испуганно оглянулся – в дверном проёме стоял одетый в потрёпанный джинсовый костюм, худощавый человек с искажённым от гнева лицом. Злобно хрипя, он произнёс:

– Убери от гитары руки подальше, тупой ублюдок!

Матвей аккуратно поставил гитару обратно на стойку, и отошёл на пару шагов в сторону. Попытался оправдаться:

– Извините, я не мог удержаться, инструмент просто изумительный, сам в руки просился.

Незнакомец тряхнул длинными седыми волосами, и в глазах у него сверкнуло что-то дьявольское:

– Ещё слово, и пустыми дёснами улыбаться будешь! Забейся в угол, мразь! Ты как посмел, чмошник! Не только в руки брать, даже пальцем прикасаться к моему инструменту не думай! Ты хотя бы слышал, что чужое брать нельзя? Или в мозгах чирьи лопнули?

Архипов поднял взор на злоречивого хозяина гитары. Волосы у вошедшего выглядели всклокоченными, лицо побледнело, глаза заметно вылезли вперёд. Он вдруг, в одно мгновение, неожиданно приблизился вплотную, и Матвей сразу ощутил невыносимый смрад, идущий от злобного гитариста. Желая избежать скандала, снова попытался успокоить музыканта, говоря дрожащим от волнения голосом:

– Вы меня простите пожалуйста, это нечаянно вышло. Если я могу как-то загладить свою вину, или быть чем-то полезным, вы только скажите, я тут работаю не так давно, я всё исправлю, скажите…

Незнакомец на его слова только хищно ухмыльнулся:

– Хочешь быть полезным? Да запросто! Возьми верёвку, и повесся в углу!

При этих словах он неожиданно схватил его за горло цепкими пальцами, но не сдавил до удушья, а принялся больно раздирать и царапать шею длинными, грязными ногтями. Лицо его почти касалось лица жертвы, он выкрикивал проклятия, и из гнилого рта при этом веяло невыносимым зловонием:

– Зачем притронулся к инструменту, тварь? Как я его теперь найду? Загрызу, будешь на кладбище рядом со мной валяться!

Ошеломлённый нападением Матвей вконец обезумел, и сложив вместе все последние силы, оттолкнул психопата, бросившись вон из комнаты. Открывая тяжёлую дверь студии, услышал со спины леденящий кровь выкрик:

– Я тебя ещё найду!!! Нигде не спрячешься!

Оказавшись наконец, в переходе, он с трудом задвинул тяжёлую, звуконепроницаемую дверь, и совершенно обессиленный, опустился на пол, где и лежал на резиновом коврике, пока не услышал знакомый голос:

– Матвей? Это ты? Что случилось?

Открыв глаза, Архипов увидел склонившегося над ним Старых:

– А, Прохор Викентьевич? На меня в студии какой-то псих накинулся, задушить хотел.

– Какой ещё псих? Я с раннего утра в операторской был, никто не заходил. Ты как, цел? Побудь пока здесь, пойду погляжу.

Оставшись в одиночестве, натерпевшийся страху Матвей запаниковал – а вдруг этот сумасшедший снова появится? Его сотрясала крупная дрожь, когда в коридоре показался Модя. Увидев приятеля, лежавшего возле входа в «двойку», заспешил к нему:

– Матюха, ты чего тут валяешься? Что с тобой? – в тот момент, когда он подошёл ближе, открылась дверь, и появился Старых. Присев на корточки, Прохор тронул Архипова за плечо:

– Я всё осмотрел, там никого нет, успокойся. Пойдём в контору, чаю попьём, расскажешь, что произошло.

Модест, подхватив трясущегося до сих пор Матвея за локоть, помог ему подняться. Оказавшись в кабинете техников, и включив чайник, продюсер внимательно посмотрел на сгорбившегося в кресле пострадавшего:

– Ну, что там произошло, рассказывай.

Немного отошедший от потрясения тот поднял на него глаза:

– Прохор Викентьевич, я от вас сразу пошёл капсулы осматривать, и в одной из них увидел гитару. Не удержался, и взял в руки. Тут он на меня налетел, орал как сумасшедший, потом душить начал. Вот посмотрите, всю шею исцарапал.

– А как он выглядел?

– Длинные волосы, ну не как у вас, покороче, и седой. Худой, просто тощий. Одет в джинсы и куртка джинсовая. Глаза выпучил, разорался, и ещё запах от него был, как от помойки.

Старых покачал головой:

– Сегодня во «второй» таких не должно быть. И я всё осмотрел, никого не увидел. И гитары тоже. А что за инструмент?

– Такамин на двенадцать.

– Прямо как у Шуйло. Я его помню. Тоже на Такамине играл. А ты как спишь, нормально?

– Да прихожу поздно, конечно, но сразу ложусь, и сплю. А чего вы про мой сон спрашиваете?

Не ответив, продюсер приблизился к Матвею, и внимательно посмотрел ему в глаза:

– Матюша, скажи мне пожалуйста, только честно – ты дурь какую-нибудь вчера принимал?

Архипов просто подскочил на кресле:

– Прохор Викентьевич, это что, про наркотики? Да вы чего такое говорите, я никогда в жизни не употреблял ничего подобного! Да я даже от головы таблетки не пью – не люблю, и считаю вредным! Ну вот, Модя подтвердит, мы с ним всё время общаемся! Вы почему мне не верите? Я рассказал всё, как было! Он на меня налетел, орал как дурной, и душить кинулся.

Старых жестом ладони остановил его:

– Стоп, стоп. Матвей, я тебя ни в чём не обвиняю, но сам посмотри в зеркало – на шее следов никаких нету.

Архипов поднялся, подошёл к зеркалу, висевшему возле входной двери, и подняв вверх подбородок, принялся разглядывать отражение. Ни царапин, ни синяков и правда не было. Повернувшись к смотревшим на него Модесту и Старых, растерянно произнёс, поглаживая при этом горло:

– Да, так и есть. Но как же так – он ведь больно когтями царапал. Мне что, показалось?

Прохор перебил его:

– Я поэтому и спросил про то, как ты – высыпаешься или нет? Бывает, от усталости отключаешься на мгновение, и может кошмар какой-нибудь даже присниться. А во сне, говорят, время по-другому идёт – отрубаешься на секунду, а там целая жизнь померещится.

Модя согласно закивал:

– Это точно вы сказали. Мне однажды такая же фигня во сне привиделась. Что я где-то во Франции живу, целую жизнь прожил! И у меня там ферма, и ещё виноградники есть. Я коров пасу, вино делаю. А потом вдруг оказываюсь в гуще событий ихней революции – по баррикадам, как Гаврош, лазаю. В конце, значит, меня ловят, и приговаривают к казни. И ведут в кандалах к помосту. А там загибают буквой «г», и палач топором рубит мне по шее. И я даже чувствую удар! Ну, и просыпаюсь, конечно, от ужаса! Оказалось, что мне на шею упала книжка! Я читал перед сном, и положил её сверху, на спинку дивана. А когда спал, видать задел её рукой, и она прямо торцом мне на шею и упала. И вот за этот короткий миг, когда книжка попала в шею, мне приснилась целая жизнь! Да ещё в деталях!

Старых улыбнулся:

– Ну ты, Модулятор, мастер загонять! Хотя слушать интересно. Ладно, давайте так – побудьте пока здесь, выпейте чаю покрепче, – и обратившись к Матвею, уточнил, – Если неважно себя почувствуешь, то иди домой, я Гере всё объясню. Если всё нормально, минут через пятнадцать подходите, там уже толпа собралась. Договорились?

Матвей кивнул:

– Да всё нормально, я, наверное, и вправду отключился. Вы ничего Палычу не говорите, ладно?

– Понял, хорошо. Всё тогда, я пошёл. Жду вас.

Когда продюсер вышел, Модест, вытаращив глаза, заявил:

– Матюха, я понял, на кого ты в студии наткнулся. Это призрак был! Скорее всего – Шуйло!

– Да ладно, перестань, Модя. Какой ещё призрак? Не надо придумывать. Наверно, на самом деле, отключился ненадолго, а эти легенды в голове клубок сплели. Вот и приснилось. Давай пойдём, не хочу я чаю. Пошли.

Весь день приятели крутились, как белки в колесе, суета стала уже привычным состоянием. Как и предрекал Модест, гости «Колумбии» постоянно забывали личные инструменты в разных углах, а потом с дикими глазами носились по кабинетам, заглядывали во все углы в их поисках, и это действительно сводило с ума весь техперсонал. Не сговариваясь, Матвей со своим приятелем старались держать в поле зрения все перемещения музыкантов, и если замечали таких в конторе без кофра в руках, то тут же услужливо обращались с вопросом: «А вы не оставили, случайно, свой инструмент у юристов?» – после чего тот бегом бросался в то место, откуда только что вышел, а выходил обратно уже осчастливленным, прижимая к груди свою «прелесть».

Так, или иначе, в беготне и перетаскивании аппаратуры из одного отсека студии в другой, эта суббота неизбежно подошла к концу, и день уже начал погружаться в сумерки, когда начинающий звукорежиссёр, наконец-то, вышел из дверей «Колумбии».

Глава 5

Глава 5

Проходя мимо дежурного «Ашана», решил заглянуть внутрь, и осматривая поддоны с фруктами, взял небольшой арбуз, а рассчитываясь на кассе – пачку крекеров, и сигареты.

Уже изрядно уставший, Матвей, оказавшись, дома, долго отмокал в душе, прежде чем приняться за ужин. Когда разбил яйца на горячую сковороду, и начал ополаскивать томаты, позвонила мама. Прижав трубку ухом к плечу, с укоризной ответил:

– Мам, привет, чего не спишь, поздно уже!

– Матюша, как же я усну без разговора с тобой? Не получается. Как ты?

– Да недавно только с работы. Яичницу готовлю.

Очевидно, прижав ладонь к микрофону, на другом конце прокашлялись, и слегка сиплым голосом мама спросила:

– Сынок, ты на новой работе хорошо себя ведёшь?

От такого вопроса Матвей в первый момент даже растерялся, и не смог сразу ответить. Затем, с недоумением в голосе решил уточнить:

– Мама, я кажется, давно уже вышел из того возраста, когда ты меня о поведении опрашивала. Что имеешь в виду, о чём это ты?

Когда она стала отвечать, послышались угрожающие нотки:

– А ты, Матвейка, не переспрашивай ерунды, и не уходи от ответа! Скажи, как есть – берёшь чужое без спроса?

Собеседник окончательно застопорился:

– Э-э, мам, ты чего? Это ты? Какое чужое?

– А ну-ка не мямли! Засранец сопливый! Отвечай! Как ты посмел брать в руки то, что тебе не принадлежит?! – голос уже звенел, как натянутая струна, – Разве такому я тебя учила? Будешь спорить со мной?

Матвей почувствовал, что ему стало тяжело дышать, появилось желание убежать с кухни куда-нибудь подальше, но он не мог шевельнуться – ноги как приросли к полу, перед глазами всё потемнело, и в сгустившемся вокруг воздухе появились пляшущие яркие точки. В горле саднило от сухости, и он каркающим голосом выдавил из себя:

– Это ты? Это не мама? Что ты от меня хочешь?

В ответ послышались вопли, похожие уже на завывание:

– Закрой свой поганый рот, слушай сюда! – затем, неожиданно, уже спокойным, но не потерявшем зловещего оттенка голосом, собеседник на другом конце вкрадчиво заговорил:

– Сынок, присядь на диванчик, у тебя же там диванчик рядом, верно? Отдохни, ты, наверное, устал. Человеческая голова – не лёгкая ноша.

– Чего ты болтаешь, – хрипло возразил Матвей, – что за бред?

– Ну ты же принёс отрубленную голову домой, бульончик хотел отварить? Вкусно покушать собрался? – голос неприятно хохотнул, – Зачем споришь со мной?

– Ты что такое сочиняешь, я вправду устал, но нёс совсем не голову, а арбуз. Купил по дороге.

– Это ты ошибаешься, – ответил голос, и захохотал, – Сам посмотри.

Матвей наклонился, сунул руку в зелёный пакет, лежавший возле ноги, пошарил там пальцами, и ухватив, вытащил из него за волосы… настоящую человеческую голову! С ужасом, судорожно глотая воздух, он узнал лицо того самого человека, с которым столкнулся в студии утром! Веки мертвеца обвисли, рот приоткрылся, обнажив пеньки сгнивших зубов, а из грубо вырванных сухожилий и вен, свисающих вниз, капала густая, чёрная кровь.

В трубке раздался сиплый, хихикающий голос;

– Человек мерзок по природе своей, и ты разочаруешься, если будешь ждать от него чего-то хорошего. А ты не жди, сделай! Хочется насиловать мозги кому-нибудь, а? Тянет? Ну, попробуй трахнуть эту голову! Тебе должно понравиться!

Выкрикнув эти слова, голос захохотал. В этом звуке было что-то настолько ужасное, настолько зловещее, что Матвею захотелось немедленно убежать, но он, казалось, врос в стул, превратившись в его неотделимую часть. Из груди рвался крик. Не отрывая взгляда от потускневших, мутных глаз мертвеца, он свободной рукой зажал себе рот, почувствовав, что глаза расширились от ужаса. На какое-то мгновение… только на мгновение ему показалось, что в пальцах, сжимающих грязные седые волосы, что-то шевелится, и тут, – понимая, что действует уже не его собственная воля, – резко отшвырнул от себя жуткий череп. Отлетев в угол кухни, тот с грохотом треснул, и развалился в стороны ярко-красными кусками арбуза.

Обезумевший от ужаса, он смотрел на горку безобразных останков, и силился сообразить, что нужно теперь сделать, как остановить этот мо́рок. А из телефонной трубки, которую он положил на столешницу, вдруг послышалось:

– Алё, Матвеюшка, ты меня слышишь? Сыно-ок! Алё!

Матвей поднял трубку, прислонил к уху:

– Слушаю, – по инерции ответил он, глядя в угол – потёки от лопнувшего арбуза растеклись по полу, а красное нутро не отпускало взгляд, – Слушаю вас.

– Зову, зову – ты молчишь. Связь что ли, нарушилась? Всё в порядке?

Цепляясь сознанием за родной голос, он начал выбираться в осознаваемый мир:

– Да, мам, всё хорошо. Я просто задремал. Уже поздно, спать собираюсь, день длинный получился.

– А, ну всё поняла, ложись, конечно. Завтра поговорим. Спокойной ночи, сынок.

– До свиданья, мама, – обессиленно ответил он, положил телефон, и поднялся со стула – нужно было убрать арбузные останки, и отмыть липкую лужу в углу. Когда Матвей сделал шаг в сторону коридора, вдруг раздался звонок входной двери. Это прозвучало настолько неожиданно, и оглушающе громко, что он вздрогнул всем телом, в одно мгновение покрывшись липким потом от испуга. Пригнувшись, на четвереньках перебежал в коридор, и присел за дверной проём – трепыхающееся в груди сердце, казалось, выпрыгнет сейчас из груди. Страх преследовал каждое движение, причиняя боль. Мысли теснились в голове: "Не смей умирать! Не смей! Я не должен умереть! Нет, нет, нет, этого не происходит, этого не может быть, это не может быть правдой, что мне делать? Пожалуйста, я сделаю все, что угодно, только не сейчас! Что происходит?»

Дверной звонок вновь взорвался дребезжащим воплем, послышались удары кулаком, – «Кто-то хочет проникнуть ко мне? Да что же твориться? Всё кончено», – перед его глазами явственно замаячил облик упыря из студии, с ехидной улыбкой на бледном лице, – «Что ему от меня нужно? Что же делать?»

Тут удары прекратились, и из-за двери послышался громкий голос:

– Сосед, ты живой? Дома есть кто? От тебя дымом несёт! Спишь, что-ли? Чего там сжёг?

Матвей подскочил на месте: «Сковорода с яичницей! Сгорело всё! Забыл ведь!». Бросившись на кухню, крикнул в ответ:

– Я дома, дома! Ужин сгорел!

А на плите и в самом деле густо дымила сковорода – яйца превратились в чёрные, скрученные угольки. Схватив полотенце, быстро перенёс бывший ужин в раковину, открыл воду, и заспешил к двери – за дверью стоял сосед с верхнего этажа:

– Матюха, ты чего тут затеял? Мы уж было перепугались, думали горишь! По вытяжке гарью завоняло, моя в пожарку звонить затеялась.

– Да нет, нет, Владимир Николаевич, я сковороду с яйцами проворонил, по телефону заговорился – мама позвонила, а я только-только на плиту поставил, ну и – всё! Совсем из головы выскочило! Вы уж извините, сейчас проветрю. Как-то быстро подгорело, масло же! Не надо пожарных. Всё в порядке.

Мужчина покачал головой:

– Чем вы, молодёжь, думаете, вообще не понятно! Теперь вот и дымом надышишься, и ужин – тю-тю! Есть ещё чё пожрать-то? А то давай ко мне – борщец ещё не остыл. Да и по соточке глотнём, а?

Матвей прижал руки к груди:

– Да не, спасибо большое, не беспокойтесь, всё есть. Простите, что побеспокоил, первый раз так вышло. Больше не повториться, чесслово!

– Ну смотри, как хочешь, – сосед развернулся, и пошёл к себе.

Оставшись за закрытой дверью, Матвей, почувствовал, что силы уже совсем оставили его, сел прямо на пол, и обхватил голову руками: «Что произошло? Кто вклинился в разговор? Я что, схожу с ума? Когда это кончится? С утра началось. На самом деле призрак? Хрень и ерунда, такого не бывает. Так, ладно, надо на кухне убраться, уборка успокаивает. Всё, Архипов, пошёл!»

Получив от самого себя команду, он отправился на кухню, распахнул на полную окно, и вытащив совок с ведром, собрал с полу лопнувший арбуз. Протерев пол, занялся сковородкой. Закончив с разрухой, вскипятил чайник, и поел немного крекеров. Выкурив у открытого окна две сигареты, отправился спать.

Укладываясь, Матвей ожидал столкнуться с бессонной ночью, перевёртышами с одного бока на другой, но неожиданно для себя, провалился в сон почти сразу. Приснилась студия, кладка стен из чёрного гранита, бронзовые скобы по ним, державшие связки цветных кабелей, потолок, собранный из строганого бруса, и – он летал! Что-то привлекло внимание в дальнем углу. Приблизившись, заметил в сопряжении стен явное несоответствие, решил рассмотреть это вблизи, и тут почувствовал, что он в студии не один. Прямо перед ним кто-то был! В тот же миг сознание вернулось в реальность, и в ушах раздалось ритмичное буханье сердца. Подождав несколько секунд, Матвей открыл глаза, и у него в тот же момент перехватило дыхание – прямо перед его лицом был белёсый, мучной лик с чёрными, водянистыми глазницами!

Не издавая ни единого звука, призрак внимательно смотрел на него. Чувство холодного ужаса заползло в душу. Дрожь пробегала по волосам, а глаза с бессмыслием страха были устремлены на мертвенное лицо. Матвею было не просто страшно – ему было ужасно страшно. На лбу выступил холодный пот, появилась мысль оттолкнуть жуткую мерзость подальше, и убежать, но его словно парализовало. Одеяло душило, словно удав, от которого невозможно скрыться. Он чувствовал себя невыносимо, чувствовал тяжесть страха, нависшего над ним в черной тьме ночи. Но существо не спешило действовать. Его слепые глаза видели, чувствовали беспомощность лежавшего перед ним человека. В сознании появилось понимание, что нависшее над ним существо питалось страхом, и это доставляло ему удовольствие. Тварь упивалась чувством безысходности, которое испытывал Матвей. Лежавший на кровати, он чувствовал, что не может вырваться из его цепких когтей, и понимал, что обречен. Всей душой понимал, что это конец. Внезапно что-то произошло, и лицо упыря исказилось страшной животной злобой. С беспощадной уверенной силой он схватил его липкой ладонью за лицо и страшно сжал, скомкал, так, что слюна и кровь облепили пальцы. С секунду они смотрели друг другу в глаза, в упор, как бы сливаясь в один острый взгляд, и он был страшен, нечеловечески дик… Чувство холодного ужаса охватило Матвея в этот момент. Дрожь пробегала волнами по всему телу, а глаза с бессмыслием страха были устремлены на лик, явившийся, казалось, из преисподней. С огромным усилием пытаясь пошевелить губами, он промолвил:

– Чего ты от меня хочешь…

В ответ прозвучало:

– НАЙДИ…

Глава 6

Глава 6

Наутро, совершенно не выспавшийся Матвей отправился в студию – что бы не происходило вокруг, работу никто не отменял. Несмотря на прохладу раннего утра, молодой человек буквально обливался потом, в висках стучало. Ночные мучения не отпускали – от усталости и бессонной ночи у него кружилась голова, и минутами всё заплывало туманом, но мысли и чувства были ярки до болезненности. Матвей не понимал, что восприятие окружающего мира у него неведомым образом переключилось на иную настройку, и всё, что он видел вокруг, приняло искажённые, уродливые формы. Мысли в голове путались, и воспринимались теперь, как голос постороннего:

– «Неизвестно, что страшнее, – жизнь, когда все видишь и чувствуешь, но ничего не можешь изменить или смерть, когда уже ничего не чувствуешь. Почему я раньше не задумывался об этом? А напрасно, об этом надо думать. Жизнь омерзительна, хотя старается казаться другой. Так же омерзительны люди вокруг, и они страшны непредсказуемостью, и тягой к насилию. Вокруг – духовный распад, моральная грязь.

Теперь у меня есть цель, я это точно понял. Впервые в жизни я знаю, для чего стоит жить. Спасибо, ночной гость направил меня. Как хорошо, что я познакомился с ним, и наконец, почувствовал это. С этого дня ясно вижу, что эти люди вокруг, что совершенно безо всякой цели молча шагают непонятно куда, омертвели от усталости и зноя, уже качаются и скоро упадут на землю, и будут окончательно поглощены ею. Да они безумны! Они не знают, куда идут, не знают, зачем это солнце, они ничего не знают. У них не головы на плечах, а странные и страшные шары. И никто этого не понимает, я один попал между двумя этими маркерами: с одной стороны – страшный мир, в котором господствует смерть, с другой – человек, который не может управлять своими природными порывами и открыт не для добра, а исключительно для уничтожения себе подобных. Им всем нужно лечение, и я бы смог объяснить, какое. Впрочем, моя цель отныне не в этом – мне нужно быстрее найти ключ. Для этого нужно попасть в его мир, проникнуть туда, несмотря ни на что. Вот только как? Пока только одни соображения. В этом ещё предстоит разобраться».

Рассуждая таким образом, Матвей зашёл в двери «Колумбии». В небольшом холле административного корпуса, на месте администратора сидел Герасимов, и что-то правил в разложенных на столе бумагах. Услышав, что кто-то вошёл, поднял голову, и увидев Матвея, с улыбкой поприветствовал его:

– Матюша, доброе утро! Как самочувствие?

– Здравствуйте, Виктор Павлович, вроде нормально, – о возникшем недавно мироощущении, Матвей решил никому пока не сообщать, решив, что для этого время ещё не пришло, ведь у него оставалась невыполненная задача, которую он должен был исполнить – найти ключ. Неожиданно ему пришло в голову, что Герасимов, может быть, сможет что-то подсказать, пусть даже неосознанно – хотя бы просто поделится воспоминаниями. Изобразив глупую физиономию, спросил:

– Ничего там с гитарой не прояснилось? Ну, на которую я вчера наткнулся?

Оторвавшись от текста, Главный продюсер глянул на него:

– Что ты говоришь? Про гитару? Да, у меня был разговор вчера поздно вечером, по телефону. Я позвонил Саше Митяговскому, директору «Старых мелодий», это группа, которая сегодня будет записываться. Он мне сказал, что вчера отправлял к нам своего настройщика с несколькими инструментами, и тот должен был акустику помещений поизучать. Вот может быть, это он и был? Только насчёт гитары ничего толком не сказал, говорит, что не знает, какие именно он с собой брал. А у музыкантов группы Такамин есть, но только вроде шестиструнный, хотя Саня в этом уверен не был. По крайней мере, так сказал.

– Понятно, наверное, это настройщик и был. Тогда администратор должен был видеть его. Тем более, что он несколько кофров с собой нёс.

– Не Матюш, мог и проскочить. Тут, когда запись идёт, столько людей бегает, что он мог и незаметно прошмыгнуть, и также точно выйти. Я у неё спрашивал – не видела такого. Слушай, у меня ещё минут пять есть, если что-то ещё, то спрашивай, а то после будет совсем недосуг.

– Да Виктор Павлович, ещё немного спрошу, большое спасибо. Расскажите про Шуйло ещё что-нибудь, как он играл, как инструментом пользовался.

Герасимов задумался на мгновение, затем вздохнул, и заговорил:

– Я уже, кажется, говорил тебе, что очень он трудный был человек. А в последние годы – почти невозможный. Но он не всегда был таким. По молодости вполне приличный парень. На гитаре играл хорошо, но не более того! А виртуозом стал с того момента, как этот Такамин появился!

Звучала странная история о появлении этой гитары у Шуйло. Он мне признавался, что ни рубля за неё не платил. Тот самый знакомый музыкант, что привёз гитару из Японии, ему просто так её отдал. Подарил, так сказать. И в свою очередь, поделился секретом, что ему в Японии этот Такамин тоже даром отдали. На эти гастроли поехал с русским народным хором, и вообще-то, он – балалаечник. Говорил, что какой-то сумасшедший пожилой японец толокся за кулисами в коридоре, и увидел его, когда он с балалайкой в руках шёл туда после концерта. Подскочил, и без конца повторял: «Гифуто, гифуто, гифуто», при этом протягивая кофр с гитарой. И добавлял ещё: «Плиз, плиз!». Это слово музыкант знал, понял, что дедушка о чём-то его просит, ну, то есть: «Возьми, пожалуйста!» Ну, тот в конце концов и взял. А почему нет? Мы тогда, при совке в этом плане очень бедно жили, инструментов в магазинах совсем не было, а то, что продавалось, – даже говорить стыдно, – такое говнище! А тут – роскошный инструмент, да ещё – «пожалуйста возьмите!» Короче, взял. Думал, что освоит, но не пошло. Бывает такое – не идёт игра, и всё! А тут Яша в городе оказался, приехал в Питер с какой-то группой из Новосибирска. Вот, когда они бухали, тот ему и предложил, – Забери, говорит, этот инструмент, ты же как раз гитарист. Яша спросил, – а почему не продашь? Ответил, что продавать не умеет, да и сам за него не платил.

Так этот Такамин у него и оказался. И он, Яша, сразу после нескольких заходов, заиграл. Да так заиграл, что все диву давались. Я ни разу после него не слышал, чтобы кто-нибудь так инструментом владел! Люди при его сольной игре и плакали, и от души смеялись – бывало такое. Я у него тогда спрашивал, – как ты, Яков, научился такие сложные партии исполнять? Он всегда отвечал, что занимался днями и ночами, утверждал, что инструмент этот прямо в душу ему «влез», заставлял работать! Очень любил Баха исполнять – играл его фуги часами. Помню, как-то раз репетировали новый репертуар, до самого позднего вечера, а как разошлись, он один остался, сказал, что хочет ещё порепетировать. Уже темно за окном было, и Яша начал играть баховскую прелюдию, по-моему, в си-миноре. Я минут двадцать не мог уйти – заслушался. А он просто растворился в музыке, было даже видно, что парень в этот момент где-то не здесь, а витает в музыкальных эмпиреях, полностью от окружающего отключился. Потом я ушёл, а Шуйло остался. И играл до утра! Такамин в его руках просто искрился звуком, и пел, наверное, как лира у Орфея в Аиде. По сравнению с другими «банками», какие в студии появлялись, его инструмент звучал почти как аккордеон, а местами напоминал даже орган, честное слово! А может, Яша обуздал его, и подчинил – есть такое поверье у музыкантов. Может быть, поэтому, инструмент и звучал на все свои возможности. И ещё один момент – до появления этого Такамина Яшу все звали ласково, – «Яша», а вот после появилось прозвище «Шуйло». И это совсем не производное от фамилии Шувалов, совсем нет. Прозвали так из-за его мерзкого характера, проявившегося в то время. И кличка немного по-другому звучала – первую букву, сам догадываешься, какую, просто заменили на «Ш», потому что люди в то время немного скромнее были, не как сейчас.

Герасимов поднялся из-за стола, держа в руках стопку бумаг:

– Ну всё, Матвей, мне топать надо, времени уже в обрез.

Архипов прижал руку к груди:

– Огромное спасибо, Виктор Павлович, так много рассказали. Извините, что отвлёк. А, ещё вот что скажите, а он в какой студии предпочитал записываться?

– Только в «первой». Говорил, что именно там его Такамин раскрывался на все свои возможности. Во «второй» категорически отказывался!

В этот момент раздался звон колокольчика входной двери – появился Модест. Увидев его, продюсер принялся обрадованно раздавать распоряжения:

– Вот как хорошо, что я вас обоих вместе с утра пораньше застал! Значит так, слушайте внимательно – сегодня прибудет довольно сложный клиент. Он гитарист, и на днях сломал ногу. Нога в гипсе! Слава богу, ногами не играют на гитаре. Вам двоим надо будет сделать всё, что он попросит, нужно его удобно устроить «за стеклом». Он ногу вытянет вперёд, а вы подло́жите.., не знаю, короче, что вы там подложите под гипс, но чтоб ему было удобно! Отличный музыкант, надо обязательно помочь. Понадобится диван, берите у меня в кабинете! Понятно?

Модест с Матвеем испуганно закивали:

– Да, конечно, сделаем всё в лучшем виде, как скажет, так и будет, не беспокойтесь, Виктор Палыч!

А Герасимов продолжил:

– Он появится после обеда, а сейчас, тебе, Модест, надо привести в порядок «двойку», что делать, ты знаешь. Как закончишь, беги помогать Старых готовить консоль к записи, а тебе, Матвей, большая задача – ступай в «первую», убери всё лишнее, что в зале наставлено, если мусор какой увидишь – тоже, ну и лавки, что стоят в левом дальнем углу, вытащи примерно на середину, клиенты сегодня хотят бэк-вокал почему-то в положении сидя записывать. Ну вот. Пока вроде всё. Пойду бумаги доделаю, вперёд!

Тряхнув стопкой документов, Герасимов удалился к себе.

Как только шеф исчез из виду, Модест сжал предплечье приятелю, и с волнением заговорил:

– Матюха, пойдём быстрее в кабинет, я тебе что расскажу! Очень интересно! Пойдём! Успеем ещё поработать, весь день впереди! По чашечке кофе имеем право?

Медленно соображавший этим утром Матвей кивнул, и они отправились в свой кабинет. Захлопнув дверь, Модя, включив чайник, принялся возбуждённо рассказывать свои новости:

– У меня вчера никак из головы не выходило – кто это тебе привиделся в студии? Весь день голову ломал, а когда дома оказался, то сразу в интернет занырнул, и до полночи японскую мифологию изучал!

Матвей свёл брови:

– Почему?

– Ну как почему? Гитара-то родом из Японии! Сам то подумай! А там оказалось, что у них ду́хов – целый отряд, у каждого есть своя задача, и отдельный набор функциональных возможностей! Это я тебе на техническую трактовку перевёл, ну чтоб понятнее было! Врубаешься?

Архипов пожал плечами:

– Пока всё равно ничего не пойму, давай покороче.

– Хорошо, сейчас будет короче, – с этими словами Модест вытащил из кармана в несколько раз сложенный лист бумаги, и заглядывая в него, принялся излагать свою теорию:

– Я исходил из того, что ты, Матвей, сказал, что встретил вполне обычного человека. То есть, не прозрачного призрака, и не тролля в зелёном колпачке. Так?

– Верно, так и было.

– И там стояла гитара фирмы Такамин?

– Тоже верно. И я даже сыграл на ней пару аккордов.

Модя округлил глаза:

– Что, правда?

– Ну да. А чего бы мне врать?

– Да я верю тебе. Но дело не в этом. А вдруг это опасно? Просто можно предположить, что гитара, – это воплощение злого духа по имени Аякаси!

– Модя, ты чего придумываешь?

– Сейчас всё объясню. Исходя из того, что ты увидел человека, то это значит перед тобой был демон из большого отряда духов под общим названием Ёкаи. И среди этих Ёкаев имеется подотряд, который носит название Юрэй. А это – именно духи умерших людей. Они в основном безобидные существа, но, если кто-то из них исполнен определённых чувств, то может превратиться в злобного духа, которого называют Мононокэ. И он является людям как раз не в виде призрака, а вполне материальным человеком. И вот эти Мононокэ намного сильнее обычных Ёкаев, так как эти люди в момент смерти обратились в духов под действием обуревающих их сил, таких, как ненависть, злоба. Или ещё – зависть и месть. А по рассказам тех, кто знал Шуйло при жизни, он именно такой и был – злобный, завистливый.

Матвей с сомнением покачал головой:

– Ну и бред. Я уже запутался. Ты ещё про каких-то Аякусей говорил.

– Да не Аякуся, а Аякаси! Как раз к ним и подбираюсь, чтоб ты понял идею! Аякаси по их мифологии, является хозяином, или властелином мононокэ. И я предполагаю, что Аякаси сумел вселиться в Такамин, потом через его звук овладел сознанием Шуйло, и в итоге довёл до смерти через пьянку и скверный характер. А в момент смерти обратил в мононокэ. Ну и теперь ищет себе новую жертву, являясь в облике мёртвого гитариста.

Матвей отпил из чашки глоток кофе, заваренный приятелем:

– Интересно, конечно, ты напридумывал, только всё равно это ерунда на постном масле. Такого не бывает. Сказки.

– Да всё возможно! Ходит же байка, что от этого Такамина в Японии кто-то избавился.

Архипов насторожился, он намеренно не говорил Модесту о своём разговоре с Палычем, и о том, что тот рассказал ему историю появления гитары у Шувалова. Он не хотел, чтобы кто-нибудь мог помешать в предстоящих поисках. И счёл необходимым прекратить разговор – повод для этого был:

– Ладно, Модик, давай потом договорим, а то время идёт, а мы всё языки чешем. Пойдём работать.

Тот согласился:

– Тут ты прав. Нужно идти. Кстати, как себя чувствуешь? Видок у тебя, как не спал. Всё нормально?

– Да Модя, всё в порядке. Спасибо, что спросил. Пошёл я в «первую». Встретимся ещё.

– Хорошо, пока.

И они разошлись, Модест зашагал в «двойку», а Матвей открыл дверь в «Студию номер один». В помещении никого не было. Беспорядок со вчерашнего дня «клиенты» оставили знатный – повсюду, как попало стояли пюпитры, стулья, какие-то картонные коробки, на полу валялись обёртки от шоколадных конфет и пустые «полторашки» с остатками воды. Сделав глубокий вздох, приступил к делу – расставил вдоль стены стулья, вынес коробки в мусорные баки, и почистил пол от мусора. Закончив, отошёл в центр зала, и осмотрелся: «Ну и где тут можно искать ключ? Тут пусто, никаких подходящих мест не вижу. Ладно, пока лавочками займусь, что Герасим говорил, потом что-нибудь придумаю по ходу».

Деревянные лавки стояли в левом углу, шесть штук парами. Составлены ровной этажеркой вдоль стен. Когда Матвей убрал первые две, то заметил, что в следующей стопе самая нижняя своим краем заходит прямо в стену. Недоумённо остановился: «Как так вышло? Ничего не пойму». Только подойдя ближе, и начав оттаскивать лавки в сторону, он догадался о причине возникновения зрительной иллюзии, – доска своим краем заходила прямо в эхоловушку, – специальное устройство в конструкции комнаты, сделанное для того, чтоб звук не резонировал, не давал эхо, а «ловился» в неё. Стены состояли из двух рядов каменных блоков, внутренний слой кладки не доходил до поворота вплотную, а заканчивался примерно в пятидесяти сантиметрах от самого угла. Этот «карман» совсем не заметен для взгляда со стороны. Матвей подошёл поближе – внутри просматривался ещё один поворот, ловушка оказалась сконструированной в форме буквы «г».

Протиснувшись внутрь, достал мобильник, нажал на клавишу фонаря, и увидел перед собой чуть приоткрытую дверь. Толкнув её рукой, шагнул в открывшийся перед ним широкий створ. Когда оказался по ту строну, сознание неожиданно ослепила яркая вспышка, – и среди душевного мрака, в котором он пребывал последние дни, – мозг его вдруг воспламенился, и с необыкновенным порывом напряглись разом все жизненные силы. Ощущение полноты жизни, самосознания, почти удесятерились. Ум и сердце озарились светом, все волнения исчезли в один миг, разрешившись в какое-то высшее спокойствие, наполненное уверенностью и надеждой.

Глава 7

Глава 7

Защищаясь от вспышки, Матвей машинально прикрыл лицо ладонями, а когда убрал их, и глянул вперёд, то у него подогнулись колени от ужаса перед той мерзостью, что он увидел. Две седые старухи, полуголые, косматые, с отвислыми грудями, суетливо возились возле пылающей старинной печи. Над большим казаном они руками раздирали чьё-то тщедушное, голое тельце, и тут же пожирали куски, да так, что ломкие кос­точ­ки скрипели у них на зубах и кровь стекала с иссохших губ. В тяжёлой тишине явственно слышался жуткий хруст рвущейся плоти, – он видел белокурые тонкие волосы, измазанные кровью. Матвей окаменел. Хотел закрыть глаза руками – и не мог. Хотел убежать отсюда подальше – и… не мог. За гнусной, страшной своей работой ведьмы заметили соглядатая, и стали потрясать окровавленными кулаками, беззвучно ругаясь, но было понятно, что проклятия их – грязные и вульгарные слова. Ему стало тошно, противно, как никогда. В страхе Матвей рванулся с места и, скользнув спиной по непонятно откуда появившейся грубо обработанной колонне, упал навзничь, – омер­зительный гнусный шепот все еще стоял у него в ушах, и ледяной ужас по-прежнему сковывал его, – и… очнулся у пустой бетонной стены, лежа боком на грязном полу, головой прислонив­шись к округлому камню, а вокруг никого уже не было.

Оглянувшись по сторонам, увидел простирающийся в оба края бесконечный коридор, по стенам которого, по обоим сторонам вдаль уходил ряд закрытых дверей. Явственно ощущался запах тухлой рыбы. Издалека послышались шаги. Как можно было понять, шел кто-то один, ступая уверенно и легко, явно знакомой дорогой среди царившей всюду тьмы и, возможно, освещая путь фонарем. Но напряжённо вслушивавшийся в эти звуки Матвей, представлял его осторожно крадущимся во тьме. Этот «кто-то» явно шёл, присматриваясь и оглядываясь. И Архипов не мог понять, почему вообразил это. Он, скрючившись, сидел в оцепенении, как бы схваченный издали концами гигантских щипцов. Весь налился ожиданием – до боли в висках, тре­вога охватила его, отнимая всякую возможность противодействия. Было бы гораздо спокойнее, если бы шаги удалялись, но они слышались все яснее, все ближе к нему. И он терялся в сообра­же­ниях относительно цели этого пытающего слух томительного, дол­гого перехода по пустому коридору. Уже предчувствие, что не удаст­ся избежать встречи, мерзко коснулось сознания, он встал, затем сел снова, не зная, что делать. Пульс точно следовал отчетливости или перерыву шагов, но, осилив наконец мрачную тупость тела, сердце пошло стучать полным ударом, так, что Матвей чувствовал свое состояние в каждом его толчке. Намерения смешались – отключить фонарик, или оставить его гореть, причем не разумные мотивы, а вообще возможность произвести какое-либо действие казалась ему удачно придуманным средством избегнуть опасной встречи. Он не сомневался, что встреча эта опасна или тревожна. Успокоенность же не наступала. Матвей приподнялся на ноги, сделал по нескольку шагов в разные стороны, и снова опустился на грязный пол. Но это не принесло успокоения, и он решил заглянуть за одну дверь, которая была ближе всего к нему. Она оказалась не заперта, и он приоткрыл её. Стараясь ступать неслышно, сделал шаг внутрь помещения с целью посмотреть, в каком месте можно спрятаться, как будто зная, что та комната, куда он тихо зашёл, намечена к посещению, и кто-то знал, что он находится в ней. Решил заглянуть в другие двери, что убегали вдоль стены в разные стороны, но, собравшись на короткий миг с мыслями, понял, что делая переходы, поступит, как игрок в рулетку, который, переменив номер, видит с досадой, что проиграл только потому, что изменил покинутой цифре. Разумнее всего следовало сидеть и ждать, выключив фонарь. Так и поступил, закрыл за собой дверь, ожидая во тьме.

Между тем не было уже никакого сомнения, что расстояние между ним и неизвестным пришельцем сокращается с каждым ударом пульса. Приближавшееся существо находилось теперь не далее, как за пять или шесть комнат от него, перебегая от одной двери к следующей со спокойной быстротой легкого тела. Матвей сжался, прикованный его шагами к налетающему моменту взаимного взгляда — глаза в глаза, и принялся молиться, чтобы то не были зрачки с бешеной полосой белка над их внутренним блеском. Он уже не ожидал, – знал, что увидит, – инстинкт, заменив в эти минуты рассудок, говорил истину, тычась слепым лицом в острие страха. Среди пространства тёмной комнаты появились мороки нежити, вошли в тьму. В тёмном углу он видел мохнатое существо, которого так боялся в детстве, возле двери – мерцание сумеречного фантома. А страшнее всего, даже ужас­нее падения с высоты, Матвей ожидал, что у самой двери шаги смолкнут, там никого не окажется, и что это отсутствие заденет по лицу воздушным толчком. Представить такого же, как он, человека, уже не было времени. Встреча неслась, и скрыться беглец уже никуда не мог. Вдруг шаги смолкли, остановившись близко от двери, и он так долго ничего не слышал, кроме непонятного шуршания в углу напротив, что едва уже сдерживал крик. Ему показалось, что некто, согнувшись, крадется неслышно через внутреннюю дверь соседнего с ним помещения, с целью схватить. Оторопь безумного восклица­ния, огласившего тьму, бросила его вихрем вперед с протянутыми руками — он отшатнулся, закрывая лицо. Засиял свет, швырнув из дверей в двери всю доступную глазам даль. Стало светло, как днем. Матвей, едва задержавшись, прошел вперед. И тут за ближайшей стеной с безучастной интонацией прозвучал женский голос: „Идите сюда“. Затем раздался тихий, задорный смех, и послышался отчётливый звук ударов по дереву – кто-то стучал в дверь комнаты. Волосы явственно зашевелились у него на голове.

На какое-то мгновение он затаил дыхание и замер на месте. Казалось, минула целая вечность, но вдруг ноздри тут же подсказали ему, что везде­сущий и тошнотворный рыбный запах как-то внезапно окреп, словно сгустился, обретя особую резкость и отчетливость. Вскоре стук повторился – на сей раз это были уже более громкие и продолжитель­ные удары. Матвей понял, что настало время действовать, быстро отодвинул засов двери, что была слева от него, и всем телом обрушился на нее. Во входную дверь между тем уже отчаянно барабанили, и он надеялся на то, что эти звуки заглушат производимый им грохот. Начав свои попытки взломать дверь, он уже не мог остановиться, сокрушая тонкую перегородку и совершенно не обращая внимания на боль в левом плече и сотрясение всего тела. Прочность этой двери превзошла все ожида­ния, однако Матвей настойчиво продолжал свои попытки. Барабанный грохот во входную дверь между тем все усиливался.

Наконец, преграда не выдержала, хотя произошло это с таким оглушительным шумом, что снаружи его просто не могли не услышать. В тот же момент под сокруши­тель­ными ударами заколыхалась и дверь его комнаты, и в тот же момент в замочной скважине входа зловеще заскрежетали ключи. Ворвавшись в смежное помещение, Матвей первым делом устремился ко входу, и успел защелкнуть задвижку прежде, чем находившиеся в коридоре существа успели отпереть замок; однако даже сделав это, он не мог не расслышать, как наружный замок уже третьей двери, – той самой, из которой он намеревался убежать из этого жуткого места, – также пытаются отпереть ключом.

Сознание погрузилось в полное отчаяние, поскольку очутиться в замкнутом помещении, вообще лишенном окон, а именно такой и оказалась нынешняя обитель, – представлялось пол­ней­шим поражением. Матвея захлестнула волна почти безумного, непе­ре­даваемого страха, но в тот же момент взгляд упал на следы, оставленные на пыльном полу тем самым таинст­венным взломщиком, который не так давно пытался проникнуть отсюда в комнату. Вслед за этим он, все еще не избавившись от ощу­щения охва­тившей без­на­дежности, машинально рванулся к про­ти­воположной соединитель­ной двери, чтобы обрушиться на нее, сокру­шить так же, как и ее пред­шественницу, и, если задвиж­ка на ней окажется цела – успеть запереться изнутри, прежде чем ее успеют вновь открыть ключом из кори­дора.

Судьбе было вольно дать ему небольшую передышку, поскольку соединитель­ная дверь была не только не заперта, но и вообще распах­нута настежь. Через какую-то секунду он влетел в третью комнату и тут же подпер её плечом и бедром, так она как раз начала было слегка приоткрываться вовнутрь. Неожиданное сопротивление явно застигло взломщика врасплох – он резко отпрянул, так что Матвей смог без труда вставить задвижку в полагавшееся ей место на косяке двери. Остановившись, и пытаясь хотя бы немного отдышаться, он услышал, что удары по двум соседним дверям несколько ослабли, зато послышались возбужденные голоса со стороны боковой двери. Он понял, что преследователи все же ворвались в соседнюю комнату и теперь энергично пытались взломать соединитель­ную дверь между нею и нынешним укрытием. Однако одновре­мен­но с этим несчастный вновь услышал характерный звук поворачиваемого ключа, причем доносился он уже со стороны входной двери следующей комнаты, расположенной в правую сторону от него, и тут же понял, что именно отсюда исходит наиболее реальная угроза.

Левая же соединительная дверь была широко распахнута, но у беглеца не было времени проверять положение задвижки у входа, поскольку в замке его уже также начал поворачиваться ключ. Все, что остава­лось сделать, – это захлоп­нуть обе соединительные двери справа и слева, и придвинуть к ним стоявшие тут предметы: к одной комод, а к другой каркас кровати. В дополнение ко всем этим мерам Матвей подтянул ко входной двери массивный шкаф. Разумеется, он отчетливо осознавал всю ненадежность подобного рода укреплений и все же надеялся на то, что они хотя бы недолго продер­жатся и таким образом появится воз­можность выбраться. Однако даже в столь отчаянный момент самый жуткий страх в душе вызывали отнюдь не сомнения в надеж­ности временных бастио­нов — нет, его буквально начало колотить при одной лишь мысли о том, что за все это время никто из преследователей не произнес и не пробормотал ни одного членораз­дельного слова на фоне непрерывного, запыхавшегося сопения, ворчания и приглушенного, завывающего гавканья.

В момент высшего напряжения его душевных сил вдруг всё стихло. Стихло до звенящей пустоты в ушах. Послышался скрип отворяемой двери, и она полностью открылось. Чернота пространства за ней постепенно перетекла в его комнату, везде воцарился полумрак, затем, под покровом загадочной тишины он, казалось, вдруг услышал невнятный шепот, подобный вздоху погребенного на недосягаемой глубине. Ощущался появившийся еле заметный привкус влаги, и почти неуловимое дуновение ветра. Самым странным было присутствие необъяснимого запаха, напоминающего одновременно логово животного и специфический дух мёртвой плоти. Матвей сделал шаг вперёд.

То место, где он оказался, оказалось не заполненным ничем – ни чёрным мраком, ни белым светом. Страх сковал его – это была пустота. Вокруг не было ничего, за что могло бы уцепиться сознание. В мыслях неожиданно возникло желание пойти дальше. Он так и сделал, ступая ровно до того момента, как понял – нужно остановиться. Оглянувшись вокруг, ощутил окружающее небытие и полную бессмысленность его появления здесь: «Я умер – какой ещё можно искать смысл в этом месте?»

Когда несчастный принял это, в его мыслях раздался негромкий голос:

– Весь замысел не знает никто. А смысл в том, что ты нашёл ключ, и теперь осталось совсем немного.

Закинув назад голову, Матвей сосредоточился на ответе:

– Мне казалось, что теперь, когда он вновь становится твоим, ты сам распорядишься силой, а я пойду дальше. Не страши меня, прошу тебя!

Голос злобно заскрежетал:

– Ты сам должен принять ключ! Выполнияй мою волю, презренный мононокэ! Если ты не согласишься, я умертвлю тебя прямо здесь.

– Но я ведь сделал всё, что ты хотел, и тебе теперь известно, где ключ!

Голос продолжал настаивать:

– Но не сделал самого главного – ты до сих пор жив!

– Но этого ты сам не хотел.

– Ты ничего не понял.

От нахлынувшего страха внутри Матвея заклокотало. Он с трудом сформулировал свою мысль:

– Тогда объясни.

– Предыдущий ёкай нарушил традицию – не передал Такамин перед своей смертью, и по этой причине дух Аякаси потерял свою безмятежность. Отныне он не может заполнить пространство своей сущностью. Если согласишься принять ключ, то вернёшь Аякаси в мир.

– А что станет со мной?

– На мгновение ты почувствуешь во всей полноте иной мир. Не далёкий, но просто другой. Там всегда творится всё самое важное, хоть в нём и обитают страшные сущности. По сравнению с их делами, расцвет и упадок великих империй, грозных армий – прах и пыль под ногами. Ты – пустое место, и через время состаришься и умрёшь. Никто этого даже не заметит. И ничего вокруг после твоей смерти не изменится. Только в момент самой смерти ты увидишь всё величие замысла создателя. Так зачем ждать долго? Ключ – это ты сам и есть. Прими это, и стань великой пустотой. Тогда Аякаси сможет вернуться. Не сделаешь этого – до конца дней будешь трястись от страха.

– Хорошо. Я согласен.

– Повтори.

– Я согласен с тобой.

– Теперь возвращайся.

Глава 8

Глава 8

…Матвей подошёл поближе – внутри просматривался ещё один поворот, ловушка оказалась сконструированной в форме буквы «г». Протиснувшись внутрь, достал мобильник, и нажал на клавишу фонаря, и, глядя прямо перед собой, замер, как громом поражённый – перед ним стоял двенадцати струнный Такамин! Именно тот самый, что он и искал! Матвей не мог поверить своим глазам – инструмент всё это время находился здесь, со дня смерти Шувалова! Мысли роились в голове: «Кто догадался его туда задвинуть – одному богу известно! Очевидно, сам Шуйло и спрятал. Может быть, нужно было сбегать за водкой, или сигаретами, а таскать с собой гитару, конечно же, не хотелось. В тот день в «единичке» была запись большого коллектива – людей много, вот он и побоялся, что Такамин кто-нибудь в руки возьмёт. Ну и спрятал. И, скорее всего, забыл. Память, видать, уже совсем пропил. Ну и всё, потом истерику устроил, кидался на всех, Стара вон, чуть не задушил».

Матвей протянул вперёд руку, взял инструмент за гриф, другой рукой подхватил стойку, и вынес в зал. Оглядевшись, увидел стоявшие вдоль стены стулья, взял один из них, поставил рядом со стойкой и присел. Затем взял гитару в руки – пальцы сами собой, бегло пробежали по струнам: «Как легко получается, будто всю жизнь на нём играл!» Неожиданно для себя уверенно сыграл «чёрный блюз», который никак не поддавался ему на домашнем «Корте» в последние дни. Начал сначала, затем прошёл ещё раз – игралось удивительно легко! Попробовал пьесу посложнее, и она также получилась с первого раза! Воодушевлённый, принялся было обдумывать, и вспоминать, что ещё можно попробовать исполнить, как в голову неожиданно пришла мысль: «Что же ты сидишь, нужно посмотреть, что там ещё есть за поворотом, а вдруг найдётся что-то поинтереснее Такамина?» Поднявшись со стула, поставил гитару в стойку и направился в угол.

Перед тем как Матвей сделал шаг за поворот звуковой ловушки, он вдруг остановился, прижал руки к груди, и почувствовал, что не может двинуться с места. К горлу подкатила тошнота, в голове возникло ощущение болтанки. Вдруг, непроизвольное сокращение лицевых мышц исказило черты его лица, глаза закатились к верху так, что стали видны одни белки. Затем тело согнулось позвоночником внутрь, будто гигантская рука пыталась выжать туловище, как мокрую тряпку. Через секунду он рухнул на пол в судорогах, которые не прекращались.

В этот момент в студию зашёл Модест, и сразу увидел Матвея, дёргающегося в конвульсиях на полу. Он подбежал ближе, и глазам его предстала ужасающая картина – у страдальца было перекошенное лицо и уродливо растянутый рот, а глаза будто на верёвочках, дёргались то в одну, то в другую сторону. Модя со страхом смотрел на мучения приятеля. Тут по лицу упавшего пробежало несколько жутких гримас, голова неестественно закинулась назад, зубы с громким скрежетом стиснулись, в глотке послышалось клокотание, хрип, и изо рта потекла окрашенная кровью слюна. Модест совершенно растерялся, и не мог двинуться с места, продолжая с ужасом смотреть на корчи лежавшего перед ним. Тут тело Архипова расслабленно обмякло, а Модя облегчённо вздохнул, и присел над ним, тронув за плечо:

– Матюша, Матюша, что с тобой?

Внезапно, безжизненное тело вновь затряслось в судорогах, лицо посинело. Из-за спины Модеста раздался крик вошедшего Стара:

– Что происходит?! Что с ним?

Модя растерянно обернулся:

– Я не знаю. Надо, наверное, скорую вызвать, да?

Старых бросился к выходу:

– Сейчас от администратора позвоню, а ты найди какую-нибудь деревяшку, вставь ему промеж зубов, чтоб язык не откусил! Похоже, эпилепсия!

Оглядевшись, Модест заметил на полу потерянную кем-то барабанную палочку, поднял, и в момент, когда челюсти у Матвея на мгновение расслабились, заложил её между зубов. Увидев, что руки и ноги его опять начали дёргаться, попытался прижать их. Тут дверь в студию распахнулась, и к нему подбежали Герасимов со Старых, администратор Наталья, и ещё двое ребят из техников. Увидев, что Модя пытается сдержать конвульсии, Виктор Павлович громко скомандовал:

– Так, держите ему руки с ногами, на каждую конечность по человеку! Подложите что-нибудь ему под голову, не то расшибёт! Держим, держим! Не дадим покалечится.

Появившиеся в дверях музыканты с изумлением глядели на группу людей, навалившихся на человека, который извивался, и издавал надрывные хрипы. Судороги продолжались долго, затих несчастный только после укола, сделанного медиками прибывшей скорой. Врачи деловито замотали туловище больного ремнями, уложили на носилки, и почти бегом понесли в карету.

Распоряжением главного продюсера студии, работа в этот день была остановлена, а техники отправлены по домам. Остались лишь Герасимов, Старых, и Модест. Расположились в «единичке», с единственным желанием – немного расслабиться. Пережитое напряжение требовало выхода. Палыч сходил в свой кабинет, достал из сейфа презентованную кем-то из клиентов бутылку водки, Модест сбегал в ближнее кафе за бургерами, а Прохор взял на себя обязанность по организации «походного стола» – перенёс из «двойки» барабанный том, который сверху накрыли афишей. На ней и сервировались. Палыч на правах старшего по статусу расставил пластиковые стаканчики, разлил всем по два пальца самого «разговорного» напитка в мире, и предложил выпить за здоровье пострадавшего. После короткого перекуса, обсуждали, конечно же, сегодняшнее происшествие с Матвеем.

Утерев губы салфеткой, Модест покачал головой:

– Ну дела… И вроде не жаловался никогда. Да и вообще, всегда бодрый, весёлый. А тут такое… Бедный Матюха.

Прохор возразил:

– Да эпилепсия, бывает, что проявляется неожиданно, человек и сам может не знать.

Модест кивнул:

– Наверное, ещё и переутомился, в последнюю неделю суеты много было. А где тонко, там и рвётся.

Молчавший Герасимов поднял брови, обратившись к говорившему:

– Модя, а ты телефон родителей его знаешь?

– Да нет, но думаю, в кадрах должен быть.

– Да, конечно, анкету ведь он заполнял. Надо будет им сообщить, должны же знать.

Модест согласился:

– Обязательно. Мать ему каждый вечер звонила, он мне сам говорил.

Старых повернул голову в сторону того места, где Матвей упал:

– Модя, а что он в углу делал?

– Наверное, лавочки переносил. Они всегда этажеркой стояли, одна на другой. А сейчас, видишь – вдоль стены.

Герасимов уточнил:

– Это я ему команду дал. Подпевка хотели сидя для записи петь.

Прохор покачал головой:

– Про лавочки я знаю, но там, вообще-то проём есть.

– Какой ещё проём?

– А ты что, не знал? Можешь подойти, глянуть.

– Да, точно! Это же эхоловка! Я и забыл, что они тут в углах имеются. Сейчас посмотрю, что там.

Модест положил на барабан недоеденный бургер, поднялся, и подошёл к углу. А когда заглянул внутрь, обернувшись, с удивлённым лицом воскликнул:

– Виктор Павлович, Прохор Викентьевич, подойдите сюда, гляньте!

Герасимов досадливо отозвался:

– Ну что там ещё? Скажи сам!

– Да вы подойдите, не пожалеете.

Поняв, что парень не придуривается, Палыч поднялся, – и, на ходу, помаячив головой Старых: «Пойдём, посмотрим», – подошёл к Модесту. А заглянув в угол, обернулся, округлив от удивления глаза:

– Вот это да! Сколько лет прошло!

Модя даже подпрыгнул на месте от нетерпения:

– Это и есть тот самый? Такамин? Который Шуйло потерял?

Прохор с укоризной ответил:

– Модулятор, ты читать умеешь? Видишь надпись на головке? Это он и есть, любимый шуваловский инструмент! Вытаскивай быстрее, ты тут самый худой из нас.

Модя боком протиснулся вглубь конструкции, прихватил гитару за гриф, сделал шаг назад, и подал её Прохору. Затем вытащил стойку. Уже втроём принялись осматривать находку с разных сторон:

– Гриф ровный, колки целенькие. Шуйло за инструментом следил, посмотрите – ни одной царапинки на деке! – отметил Палыч.

– Красота, всё как положено – накладка из эбена, лады стальные. Дека ровная. Логотип – золотом. Прекрасный инструмент! – добавил Старых, разглядывая мелкие детали, – Что с ним делать будем?

Герасимов пожал плечами:

– Инструмент просто отличный. Говоришь, куда его девать? А чёрт его знает – хозяин то умер.

Прохор, задумчиво глядя на находку, заметил:

– Ну раз Матвей нашёл, пусть теперь он и владеет.

В этот момент Модест, только что проглотивший последний кусок своего бургера, возразил:

– А если в этом инструменте вселившийся дух?

– Какой ещё дух? Ты чего гонишь? – воскликнул Старых.

Модя приосанился, кашлянув, прочистил горло, и поделился с коллегами своими знаниями:

– Я после того, как Матвей натолкнулся на того старика, в интернете покопался, изучал вопрос. Ну так вот – в японской мифологии есть упоминания о злом духе, которого зовут Аякаси. Он постоянно стремиться получить молодое тело, и этим продлевает свою жизнь. А для того, чтобы сделать такое злодейство, атакует ум и сознание жертвы, нагоняя на него страх. Ему необходимо довести человека до безумия, так как получить согласие от здорового рассудка он не может. Такой договор похож на добровольное согласие о самоубийстве. Кто же в здравом уме на это пойдёт? А инструмент – удобная вещь для перемещения. Он мог в него каким-то образом «подселиться», – при этих словах Модя скрючил по два пальца на каждой руке, изображая кавычки, – Так и находить своих «агнцев». Помните, как Матвея какой-то гитарист с Такамином напугал?

Прохор махнул рукой:

– Товарищ Дульев, не придумывай глупостей. Насчёт гитариста Палыч вроде выяснил – это настройщик приходил. А про Матюхины видения надо у врачей спрашивать – может это «глюк пришёл» в преддверии припадка, кто знает? Ты же сам видел, как его колбасило.

Модест удручённо кивнул:

– Ну вот, всё сразу упростили. А трясло Матвея знатно, ничего не скажешь. Наверное, когда гитару увидел – испугался.

Герасимов поднялся со стула:

– Трясло его совсем от другого. Ну всё, давайте сворачиваться. Завтра работаем. И наведите здесь порядок, уже с утра людей много будет – сегодняшний день пропал, придётся навёрстывать. Гитару я пока в свой кабинет поставлю, потом посмотрим. Сейчас Матвея пролечат немного, позже поговорю с врачами – можно ему на гитаре играть, или нет. Если они разрешат, то отнесу ему. Расходимся.

Глава 9

Глава 9

Время шло. В «Колумбии» всё шло своим чередом, а Матвей понемногу проходил курс лечения в психоневрологическом отделении областной больницы. Процесс лечения затянулся, и только через две недели после интенсивного применения сильнодействующих медикаментов, он, наконец, пришёл в себя, но первые несколько дней, находясь в сознании, он, тем не менее, оставался молчаливым и не вступал в контакт ни с кем, кто бы ни находился рядом. Просто молча лежал, и бездумно смотрел перед собой в пространство. Лечащий врач пожимал плечами, но изменения в методику курса не вносил. В ответ на все вопросы пожимал плечами, и сухо реагировал:

– Подождём ещё. Посмотрим. Кризис был тяжёлый, но организм тоже борется. А ему нужно время.

И в один прекрасный день Матвей, наконец повернул голову в сторону проверяющей оборудование медсестры, и ясным голосом произнёс:

– Что случилось, как я тут оказался? Зачем вы меня в ремнях держите?

Немедленно собравшийся консилиум лечебной комиссии после проведения необходимых тестов с облегчением единогласно выдохнул: «Пациент пошёл на поправку, сознание ясное, физиологические реакции соответствуют выздоравливающему организму в стадии ремиссии. Рекомендуется покой, встречи с близкими, и практика занятий с успокаивающими и привычными действиями». После оглашения положительного вердикта Матвея перевели из реанимации в обычную палату, согласно условиям текущего протокола лечения – одноместную.

Первым посетителем была его мать. К большому удивлению персонала отделения, сопровождавшемуся её горькими слезами, пациент наотрез отказался с ней встречаться, безо всяких объяснений со своей стороны. Мать всё-таки прошла в палату, выйдя через пять минут совершенно обескураженной. На вопрос, – О чём поговорили? – смогла только лишь пожать плечами, и пробормотать, – О чём могут говорить посторонние люди? Мой мальчик, похоже, умер.

Лечащий врач пояснял такие изменения в психике больного непредсказуемостью в определении временного интервала для реабилитации адекватного осознания: «А что вы хотите – сознание несколько раз переходило из рая в ад, и обратно! Такова природа эпилепсии. Нужно ждать!»

Со всеми остальными Матвей встречаться не отказывался, даже наоборот – просил позвать коллег по работе, объясняя это общностью профессиональных интересов. В число желаемых визитёров попал и Виктор Павлович. Однажды, он появился в клинике, записавшись регистратуре. По регламенту, медсестра была обязана спрашивать у пациента о его желании встречаться с очередным гостем. Что она и выполнила, ласково глядя больному в глаза. На её вопрос он бодро и весело отреагировал:

– Палыч подошёл? Конечно, заводи сюда, да быстрее, чувствую, он с хорошими вестями пожаловал!

Герасимов зашёл в палату, держа в руках гитарный кофр. Аккуратно поставил его рядом с тумбочкой. Присел рядом с кроватью, улыбнулся:

– Как себя чувствуешь, Матюша?

– Жить буду, не переживай!

Палыч кивнул:

– Ну значит, на поправку пошёл. Это хорошо. Вот, зашёл попроведать. Еды никакой не принёс, сказали у тебя пока диета. А когда с врачом разговаривал, он посоветовал в целях восстановительной терапии заняться тебе каким-то хобби, или привычным делом. Я с ребятами в «Колумбии» разговаривал, и Модя мне сообщил, что ты на гитаре любишь играть. Ну, мы после это всё обсудили, и решили – раз ты Такамин нашёл, то тебе его и передать. Будешь играть?

Матвей заулыбался:

– Разумеется. Ждал, когда ты это скажешь. Думал, что спрашивать придётся.

– Тогда держи – владей, играй.

И, вскрыв защёлки на кофре, Палыч протянул ему Такамин. Криво улыбнувшись, Матвей ухватил гитару за гриф, и погладил ладонью корпус:

– А то, кому же ещё? Это мой инструмент, конечно же. Давно его жду, сразу догадался, что ты там принёс! Помоги сесть, лёжа много не поиграешь, верно?

*****

С того дня, как Герасимов передал в больничной палате гитару Матвею, прошёл ровно один год. В студии «Фонограф Колумбия» всё шло по-прежнему – появлялись музыканты, записывали музыку, Герасимов организовывал работу, Прохор колдовал за пультом. Модест с недавних пор стал его первым помощником. Один день сменял другой, не предвещая никаких изменений. И вот однажды, после окончания очередной сессии звукозаписи, Модест и Прохор, прослушав последний на сегодня, обработанный фрагмент очередного музыкального опуса, болтали о текущих делах, перебирали разные случаи из прошлого, и Прохор вспомнил Матвея:

– Модя, а ты когда последний раз его видел?

– Да сто лет уже не встречал. С матерью по телефону разговаривал. Не так давно, кстати – недели две назад.

– С его матушкой? Интересные дела, а как она тебя нашла?

– Сам не знаю, но как я из её объяснений понял, номер ей Палыч дал. Когда Матюха с припадком в больницу угодил, он ей об этом сообщал, вот у него похоже и мой телефон узнала.

– Тогда понятно. Про Матвея говорила?

– Ну, конечно. Жаловалась без конца. Я даже утомиться успел.

– А на что жалобы?

– Ни на что, а на кого. На него. Говорит, сильно изменился. Хотела, чтобы я с ним поговорил. Я ей ответил, что он у нас теперь не работает, и что я его совсем не вижу, и не знаю, где он живёт. А она мне тогда выдала, что сама не знает, где его искать, – он с той квартиры давно съехал, – разругался с хозяином, хотя тот его старый друг был.

– А чего?

– Как она мне сказала, он пить стал.

Проход при этих словах сразу оторвался от ползунков на микшере, и ошарашенно глянул на Модеста:

– Да ты что? Правда?

– А чего мне врать то? Мать так сказала, – бухать начал, гулянки дома затевать. Соответственно, шум появился по вечерам. А кому понравится? Однажды с соседом драку начал. Тот, конечно, пожаловался. Оказалось, хозяин квартиры какой-то чин большой, вроде как дипломат, и живёт за границей. Так он по своим каналам «порешал» в полиции, и Матвея выселили. Вот мать теперь и переживает.

– А где он живёт теперь?

– Да я понятия никакого не имею, единственное, что ей известно – вроде бы в какой-то общаге, на Металлургов, что ли. В общем, она хотела, чтоб я его нашёл, и побеседовал с ним. Ну, чтоб он пить перестал, и всё такое. Говорит, что Матвей не хочет разговаривать. Ни с ней, ни с отцом. Я как мог, объяснил, что попробую поискать, но где ж я его найду-то? И потом, какой из меня проповедник? Мы с ним близко и не дружили никогда. Так, болтали ни о чём на обеде. Он сколько в «Колумбии» проработал?

– Да недели три, не больше.

– Вот я про это и говорю. Слушай, Прохор Викентьевич, там на входе сигнал, сюда пройти кто-то хочет.

Старых посмотрел на панель – действительно, сигнал от администратора поступал, лампочка моргала. Повернулся в сторону Модеста:

– Да, кто-то есть., – и подняв трубку, ответил, – Открываю.

Дверь в аппаратную открылась, и их взору предстал улыбающийся молодой человек с гитарным кофром в руке. Одет он был в джинсовую пару, на голове красовалась короткополая шляпа, из-под которой выбивались длинные волосы, а в зубах дымилась сигарета.

Глядя на вошедшего в аппаратную гостя, Модест и Прохор в один голос воскликнули:

– Матвей! Ты что ли?

Это был действительно Матвей Архипов, привычный облик которого путал необычный головной убор, да несколько утомлённое, с тёмными кругами вокруг глаз, лицо.

Вошедший правой рукой швырнул окурок на пол, и поглядев на Прохора с Модей, криво ухмыльнулся:

– Чё, соскучились?

Модест, поднимаясь со стула, нахмурился:

– На пол окурки не кидай, и вообще тут не курят. ­

Матвей, глянув ему прямо в глаза, безапелляционно ответил:

– А ты метлу возьми, и наведи порядок. Может вы тут и не курите, но я-то курю! Ну что, пошли в студию? Жопы от стульев оторвите, у меня сегодня запись. Договор от областной филармонии получили?

Старых, прищурившись, посмотрел на него:

– Матюша, а ты сильно изменился. Хочешь записываться? Уверен, что договор есть?

Матвей снял шляпу, и хамским тоном заявил:

– А ты дружок, у администратора уточни по времени, кто сейчас на запись подходит, а если и он не знает, то юристу звякни! Не сиди, двигай булками!

Прохор поднялся, и покачав головой, вышел из аппаратной. Через несколько минут возвратившись, дурашливо поклонился:

– Извините, господин Архипов, сейчас должен подойти другой музыкант.

Матвей жестом руки перебил его:

– Стоп-стоп-стоп, умник, не напрягайся. Я тебе помогу. Слушай меня внимательно – записываться сегодня будет гитарист Дюк Матео! Верно? Тебе так сообщили?

Старых медленно кивнул:

– Ну да, именно так.

– А что тон неуверенный? Сомнения есть? Так ты договор-то возьми в руки, Суперстар недоделанный, да прочитай по складам. Там всё расписано, всё есть – и имена, и псевдонимы!

В этот момент за его спиной появился Герасимов:

– Прохор, всё в порядке. Я уже общался с филармонией. Договор нормальный, предоплата есть. Все успокойтесь, и давайте работать.

Дождавшись последних слов, Матвей, дурашливо хохотнув, сделал книксен, и добавил:

– Позвольте представиться – Дюк!

После этих слов снял шляпу, и картинно поклонился присутствующим. Выпрямившись, ехидно уточнил:

– Ну что, звукари, «единичка» освободилась? Записываться буду только там. Все за мной!

Зайдя в студию, командным голосом окрикнул Модеста:

– Эй, служивый, стул принеси!

Когда стул оказался рядом, Дюк сел, пододвинул микрофон поближе, открыл кофр, аккуратно достал из него двенадцати струнный Такамин, затем поднялся, пафосно поклонился, и прижимая руку к груди, насмешливо объявил:

– Иоганн Себастьян Бах, сюита ми мажор! Ну как, все готовы? Тогда поехали!

КОНЕЦ