Таежные байки от Степаныча.

Глава 1

Байки от Степаныча. Множество баек еще и здесь Медведиха

Двое в тайге – это тяжело.

Случись что с одним, нагрузка на другого увеличивается в сотни раз. Виктор идет впереди... Сделали «челнок» (туда-обратно) на Саянский хребет, возвращаемся к табору, а до него еще идти и идти.

Вообще, надо сказать, у нас есть ружье. Но и не ружье это, признаемся честно, пукалка какая-то, восемнадцатый калибр! Только белок, и то ручных, можно стрелять. Ну, кабаргу, если близко из любопытства выскочит. Есть нечего, и мы жаждем мяса!

Вдруг слышу впереди, там где идет Виктор, - ба-бах! Неужели кабарга? С радостью спешу на выстрел и... вижу испуганное лицо Виктора, - Это медвежонок был! А ведь, защищая своих малышей, медведица даже на бронетранспортеры кидается.

Вмиг тайга теряет свое обаяние. За каждой кедрой мерещится черная масса (медведи в Саянах, в Тофаларии, черного цвета, кара-бурень называются), звук сломанной веточки кажется грозовым разрядом.

Идем по тропе с оглядкой. Виктор впереди, водит своей «пукалкой» из стороны в сторону, я сзади, т.к. у меня станковый рюкзак, кинется медведица, станок отсрочит мой конец на пару мгновений.

Позади раздается треск, вот он все громче... Мы убыстряем шаг, но ужас парализует конечности. Пот заливает глаза. Постоянно жду нападения сзади. Виктор вглядывается в чащу. Чем он собирается отпугнуть зверя, прикладом? Напряжение достигает предела.

И вдруг впереди по тропе – овраг! Рванули к нему. Вниз, вверх, мы уже на той стороне. Задыхаясь, падаем на краю оврага в траву лицом к зверю... Направляем нашу пукалку на лес на том берегу... Напряжение волнами идет по телу.

И вот она - хозяйка тайги. Огромная, черная и взъерошенная. Выходит на край оврага, царапает лапой землю, встает на задние лапы, гнет березку, нюхает воздух... Но ветерок нам в лицо. Не дышим, трава скрывает нас.

Еще раз обнюхав воздух, медведица направляется обратно в лес. Треск постепенно стихает...

Дождавшись полной тишины на той стороне, срываемся и бежим, бежим, бежим! Добежали до нашего табора в полчаса. Без сил валимся на землю.

Ушли!

Спустя несколько минут, едва отдышавшись, Виктор прошептал: - Наверное, я в него не попал!

Восточный Саян.

Тофалария.

Река Кара-Бурень.

***

На солонцах

Саяны. Тофалария.

Ночь, холод, сырость... Мы в скрадке. Двое.

Я в скраде первый раз. Гена местный житель, потому не верить ему, что он родился в скрадке, не могу.

Форма одежды – с миру по куртке... Разговаривать можно только шепотом и то «скрадчиво». Носки нескромно пахнут. Сапоги надо обязательно снимать, скрипят они, подлые. Будто вонь носков притягивает зверя, как же. И вот лежим, «дрожжи продаем»... Холод. Сырость. Тишина. Гена даже матом не ругается. Курим в рюкзак. Говорят, мастера в таких случаях курят сигареты фильтром наружу...

Стволы винтовок нацелены... не видно ни хрена, но Гена говорит, что на то место, где зверь должен лизать соль, встав на колени. Бывает, что иногда он к скраду поворачивается задом и, поднатужившись... Понятно, что это выдумали неудачники. Нам это не грозит (я надеюсь).

Кругом шумят ручьи, в них явно слышны и плач детей, и стук копыт, и рев медведя и все, что хочется услышать...

В скрадке еще чем-то противно пахнет, Хочется думать, что зверем. Нет, это отработки грузинского чая...

Идет четвертый час ночного бдения. Все, что могло замерзнуть, замерзло; все, что могло отсыреть, отсырело; все, что могло надоесть, надоело...

Вдруг что-то мелькнуло... Луна еще эта... Гена делает собачью стойку, насколько позволяет скрадка... Ба-бах! Вслед за лезвием огня мат, дым, вскакивание, выплевывание какого-то мха!

Ничего не видно, дымом и ругательствами заполнена вся поляна, Гена мечется от дерева к дереву... Раздаются клятвы, что были и зверь, и меткий глаз, и свинец в патроне... Потом враз – тишина...

Уходим тяжело, с обидой. Сорвали охотку до следующего раза.

Дома Гена безжалостно валит на меня все, что можно: и что я спугнул, и что я храпел во сне, и что курил как паровоз, и что ружье у меня кривое...

Я молчу. Позавчера мы ходили за кабаргой, он тоже промазал. А я нет. Теперь мстит мне, как может. Но кабаргу мою ест, значит, скоро придет извиняться и звать опять на солонцы.

Примечание: в Саянах зверем называют лишь одно животное – изюбра. Скрадка, скрад – малюсенькая избушка (землянка) напротив солонца (место выхода соли, куда ночью приходят травоядные ее лизать).

Восточный Саян.

Алыгджер.

Золотой нимб.

Байкал.

Мы отсыреваем на железной верхней палубе теплохода «Комсомолец». Он пыхтит, плюется дымом и довольно часто оглашает окружающее безмолвие своим сиплым, простуженным гудком.

Нас много. В годы повального увлечения диким туризмом молодой народ рвался в тайгу, на горные вершины, в речные пороги, туда, куда опостылевший быт не мог дотянуться до нас своими липкими лапами. Для кают, конечно же, не хватало финансов, да нам не привыкать. Путь от порта Байкал (низ Байкала) до Нижнеангарска (верх Байкала), куда мы и движемся, занимает двое суток.

Бывший рудовоз, приспособленный для перевозки первопроходцев БАМа, медленно ползет вперед, ориентируясь в священном море по локатору.

В этот раз Байкал плотно укрыт туманом, потому берега мы видим только в те минуты, когда приходится приставать для высадки-посадки пассажиров. Конечно, туман уюта не добавляет. Сыро и холодно.

Все уже пересказано и перепеты все песни. Промокли и спальники, и палатки, и одежда. Солнышко едва просматривается сквозь серое марево.

И вдруг крик с правого борта – Все сюда!

Бежим на зов и видим то, что можно увидеть только раз в жизни.

Золотой нимб!

Солнце, прорвалось сквозь туман и освещает нас сзади. Моя тень колышется на струях тумана у самой воды, а вокруг тени моей головы сверкающий золотой круг, как на иконе! Каждый, кто в это время стоял со мной у борта, видел то же самое над своей тенью. Впечатление, как нынче сказали бы, обалденное.

Удивляло, что нимб есть только над головой.

Явление продолжалось недолго, две-три минуты. Те, кто блаженствовали в теплых каютах, так и не успели стать «святыми». А мы, замерзавшие и мокнувшие на железной палубе, стали ими.

Солнце снова спряталось в тумане, нимб растворился во влажном мареве.

Можно понять, почему после этого настроение у нас резко улучшилось, и мы с восторгом встретили появление из тумана долгожданного причала Нижнеангарска, где на заборе белой краской было написано: «Привет строителям БАМА!».

Мы впоследствии часто спрашивали местных жителей, видели ли они что-то подобное. Но, оказалось, что это произошло только с нами.

Добрый знак?

Байкал. Борт теплохода «Комсомолец».

Камень Любви

Стою на скалистом мысу, вода мчит прямо на меня, ветер в лицо - красота! Удивительнейшее природное создание - этот скалистый мыс!

Напротив, на фоне голубого неба и нашей Царь-горы, рельефно смотрится крутой речной берег, кристальной чистоты вода плавно обтекает камень, торопясь к порогу Кипяток. С Фестивальной поляны доносятся звуки гитар.

В девяностые годы прошлого века, когда с Камня убрали дебаркадер, школьники-выпускники, встречающие на нем первое утро взрослой жизни, сумели найти для удивительного мыса самое лучшее название - Камень Любви! Лучшего места, чтобы бросить в реку венки с запрятанными в них записками о своих мечтах, пожалуй, и нет.

...Неожиданно мои восторженные мысли были прерваны чьим-то робким голосом.

Вы не скажете, почему такое название - Камень Любви?

Две тетеньки, явно приезжие, во все глаза смотрят на меня, ожидая романтическую легенду об образовании такого душещипательного названия. От неожиданности в голову ничего путного не приходит, я заполошно осматриваюсь...

И вдруг...

А вы разве не видите эти следы любви?

Тетеньки ошарашенно смотрят под ноги на вымытые в скале каверны, по форме напоминающие вмятины, похожие на те, что оставляют на песке загорающие купальщики.

Неужели?!

Тетеньки переводят взгляд на меня, в их глазах величайшее недоумение, но я знаю, что такая версия названия им по нраву и останется в памяти у них навсегда.

Боясь дальнейших расспросов, быстро ухожу, а мысленно добавляю: " Эх, вы еще не видели аэрофотоснимок нашего Камня Любви!"

...Кстати, а вы видели?

Горный Алтай. Турачак.

***

Малина от медведя

Восточный Саян, река Урик. Поход на выживание. Из всей еды на четверых три килограмма риса и три килограмма сахара. На месяц.

Идет пятнадцатый день сплава, сплошные пороги, шиверы, прижимы... Прибрежные скалы острые как бритва, баллоны катамарана приходится клеить, не переставая. Как назло все время дождь, река дурит. Рыбы нет, зверь ушел в горы.

Поедается все, что имеет негорький вкус: заячья капуста, побеги камыша, лиственичная хвоя, грибы, черемша...

Идем по реке.

Издалека видим, что на приближающемся речном мысу, чуть выше, у скал, расположились огромные заросли малины.

Немедленно пристаем и по приказу капитана вдвоем с Юрой лезем с котелком вверх за малиной. Идти тяжело, сплошные завалы из стволов, травяные джунгли. Добравшись до куста, забываем обо всем, котелок в сторону и горстями поедаем тающую сладкую мякоть. Юрка зашел с другой стороны, чавкает и урчит от блаженства.

С огромной скоростью сдираю ягоды, забираюсь все выше и выше, раздвигаю ветки, а перед моими глазами, почти в упор... огромная медвежья морда!

Как я летел вниз, к реке, не помню. Именно – летел, потому как не тормознул ни перед одной корягой!

Выскочил на берег, задыхаясь, показываю на куст, изо рта одни междометия, и на самом высоком нервном взвизге вдруг слышу голос капитана, - А Юрка где?

Хватаем ружье, лезем по корягам (странно, их же не было, когда я бежал вниз!), подкрадываемся, огибаем куст и видим... Юрку, все так же в спешке поедающего малину.

– А где медведь?

Юра делает большие глаза: - Какой медведь?

Пробираемся к месту встречи с косолапым и видим огромную кучу говна (медвежьего!). А вверх и вниз от этого места прямые коридоры примятой травы, один мой, другой, сами понимаете, чей.

- А я слышал треск слева и справа, думал это так у меня з-з-за ушами трещит! Еще подумал, что это так воняет? - Юрка аж до икоты дошел от смеха.

Мы валяемся от хохота, и уже ни дождь, ни холод не могут нам испортить хорошее настроение до самого вечера.

Только иногда со смехом обсуждаем, - А каково было медведю?

***

***

На солонцах

Саяны. Тофалария.

Ночь, холод, сырость... Мы в скрадке. Двое.

Я в скраде первый раз. Гена местный житель, потому не верить ему, что он родился в скрадке, не могу.

Форма одежды – с миру по куртке... Разговаривать можно только шепотом и то «скрадчиво». Носки нескромно пахнут. Сапоги надо обязательно снимать, скрипят они, подлые. Будто вонь носков притягивает зверя, как же. И вот лежим, «дрожжи продаем»... Холод. Сырость. Тишина. Гена даже матом не ругается. Курим в рюкзак. Говорят, мастера в таких случаях курят сигареты фильтром наружу...

Стволы винтовок нацелены... не видно ни хрена, но Гена говорит, что на то место, где зверь должен лизать соль, встав на колени. Бывает, что иногда он к скраду поворачивается задом и, поднатужившись... Понятно, что это выдумали неудачники. Нам это не грозит (я надеюсь).

Кругом шумят ручьи, в них явно слышны и плач детей, и стук копыт, и рев медведя и все, что хочется услышать...

В скрадке еще чем-то противно пахнет, Хочется думать, что зверем. Нет, это отработки грузинского чая...

Идет четвертый час ночного бдения. Все, что могло замерзнуть, замерзло; все, что могло отсыреть, отсырело; все, что могло надоесть, надоело...

Вдруг что-то мелькнуло... Луна еще эта... Гена делает собачью стойку, насколько позволяет скрадка... Ба-бах! Вслед за лезвием огня мат, дым, вскакивание, выплевывание какого-то мха!

Ничего не видно, дымом и ругательствами заполнена вся поляна, Гена мечется от дерева к дереву... Раздаются клятвы, что были и зверь, и меткий глаз, и свинец в патроне... Потом враз – тишина...

Уходим тяжело, с обидой. Сорвали охотку до следующего раза.

Дома Гена безжалостно валит на меня все, что можно: и что я спугнул, и что я храпел во сне, и что курил как паровоз, и что ружье у меня кривое...

Я молчу. Позавчера мы ходили за кабаргой, он тоже промазал. А я нет. Теперь мстит мне, как может. Но кабаргу мою ест, значит, скоро придет извиняться и звать опять на солонцы.

Примечание: в Саянах зверем называют лишь одно животное – изюбра. Скрадка, скрад – малюсенькая избушка (землянка) напротив солонца (место выхода соли, куда ночью приходят травоядные ее лизать).

***

Вотка - карашо!

Ночь. Прохладно, даже холодно. От горной реки Бии разит сыростью. Скала «Бык» шумит, борясь с водой. Ветерок раздувает костер, но сырые дрова горят плохо. В палатке совсем неуютно, потому мы с Андреем сидим у костра и травим байки.

Неожиданно послышался звук мотора, и вскоре из леса на огонек вышли трое, двое мужчин и женщина. Один из мужчин был худой и длинный, кроме того, он оказался американцем. Его земляки где-то блудили по реке на катамаране, а самого с воды прогнали, оставив в автобусе без одеял и теплого общения. Отличался он еще и тем, что его крупно трясло от холода, потому что на холодном железном полу автобуса крутому янки ночевать оказалось трудно. Что русскому хорошо, то американцу смерть.

Мы укрыли гостей всем, что у нас было, но Джона, так звали американца, продолжала сотрясать дрожь.

Неожиданно Андрей, кстати сказать, барражировавший вокруг гостей босиком, вспомнил, что у нас где-то осталась початая бутылка водки, сбегал в палатку и налил Джону полстакана. Но уговорить парня выпить оказалось трудно. Трясясь и заикаясь, он пытался что-то сказать, но перевести его слова оказалось совсем непросто. Женщина знала немного испанский, который и американец немного знал, а это «немного» превращало разговор в беседу глухих. Потому разговор шел натужно, с хорошего русского на плохой испанский, с него на американский и наоборот.

Но в Андрее проснулся талант дипломата, и он все же уговорил янки пригубить зелье.

Сделав хороший глоток (халява, хоть и мерзкая!), Джон разинул глаза, закашлялся и повалился на землю. Спас его только крутой соленый огурец, да и то пришлось руками разжимать рот и толкать насильно.

Спутники американца решили, что старуха с косой уже недалече и помчались в автобус за «Кока-Колой», привезенной в немытую Россию аж из самой Америки.

Но пока они бегали, Джон неожиданно ожил, схватил вечно расстроенную гитару, умело пробежался по струнам длинными пальцами музыканта, содрогнулся от ее жуткого звучания, отбросил в сторону и пропел что-то героическое.

Прибежавшие, увидев своего подопечного живым, стали укорять нас, что мы необдуманно упоили дорогого гостя. Но Джон, перестав дрожать, и совершенно без икоты стал беспрестанно говорить и размахивать руками. Женщина перевела, что парень хочет холодной чистой воды. Мы быстренько сбегали к реке и вручили жаждущему ведерко воды из Бии. Вылакав несколько кружек, Джон спросил у женщины, откуда вода. Когда же он узнал, что вода сырая и взята из реки, то в ужасе начал орать на нас.

– Отравили! Неисчислимая армия микробов заполнила американское брюхо! – Перевела женщина.

В гневе забугорный дикарь помчался к автобусу, решив, что последние часы перед смертью лучше провести на железном полу...

Утром за палаткой слышу голос Андрея:

Хаваю еду, Джон!

Выползаю и вижу худого, длинного, рыжего, едва живого, трясущегося всеми членами, замотанного во всевозможные тряпки «немца под Москвой». Это «чудо» протягивает свой стакан Андрею, и мы слышим корявую, но хорошо понимаемую фразу:

– Вотка - карашо! Карашо - вотка!..

Горный Алтай. Река Бия.

***

Вы не сдали!

Восьмидесятые годы… То, о чем я хочу рассказать, не имеет временных ограничений, потому, думаю, рассказ этот будет «строкой в лыко».

Однажды, мне посчастливилось присутствовать на экзаменах по автоделу в УПК (учебно-производственный комбинат, старших школьников обучали основам производства), где я столкнулся с необычайным случаем, о чем и хочу рассказать.

Накануне, незадолго до сдачи экзаменов, в УПК по автоделу был принят новый преподаватель. Седовласый мужчина, по слухам древний старик, хотя по виду ему никак не дашь не то, что восьмидесяти, а даже и шестидесяти лет. Говаривали, что он был «голубых кровей», сыном предводителя губернского дворянства, вместо бегства за границу переметнувшийся к революционерам, за храбрую службу среди которых угодил в ГУЛАГ. Но мало ли что говорили…

Вождение – часть экзамена с проверкой умения вращать баранку – принимал он, и нынче предстоял «разбор полетов».

Надо отметить, что вождение происходило прямо на городских улицах, в кузове учебного грузовика лежало не меньше тонны груза, то есть в обстановке «приближенной к боевой».

В предвосхищении скорого получения водительских корочек старшеклассники и мы, члены комиссии, поглядывали на дверь в ожидании преподавателя.

В кабинет вошел высокий, статный, совершенно седой мужчина. Слегка сутулясь, он подтянул к себе стул, сел и раскрыл тетрадь.

То, что началось после этого, навсегда впечаталось в мою память.

– Иванов! – Парень встал, вальяжно улыбаясь и оглядываясь на корешей. – Вы не сдали вождение. Пересдача завтра. Петров! Вы не сдали вождение. Пересдача завтра. Сидоров! Вы тоже не сдали вождение. Пересдача послезавтра…

В кабинете стало очень тихо.

Обычно экзамен по вождению никогда не вызывал затруднений, ребята с увлечением катались и баранкой владели неплохо. А здесь из двадцати человек вождение сдали единицы.

– Жду вопросов. Кто первый? – Мужчина спокойно оглядывал ряды сидящих. – Иванов? Пожалуйста, слушаю.

Иванов с нервной гримасой от удивления и возмущения на лице встал и уставился на преподавателя.

– Почему я не сдал? Я все помню, могу знаки перечислить.

Преподаватель снова открыл тетрадь и выдал такое, от чего в кабинете сгустился воздух.

– Да, знаки вы прошли верно. Но на перекрестке не уступили дорогу старушке. Мало того, вы облили ее грязью, не притормозив перед лужей. Следующий!

Тут же вскочил Сидоров. – А я? Почему я не сдал?

Вы не вовремя сделали перегазовку.То есть, как не вовремя?Рядом, на тротуаре, стояла мамаша с ребенком, ребенок испугался да еще и дыма наглотался. Следующий!А я?А Вы, правильно тормознув перед «зеброй», не показали девушкам, что они могут идти, вышла заминка.

У парня от удивления вытянулось лицо, но преподаватель продолжил.

– Если Вы думаете, что перед «зеброй» все тормозят, как положено, то Вы ошибаетесь. Людям иной раз трудно решиться перейти по «зебре», потому что они не уверены в честности шоферов. Предложить им перейти улицу не помешало бы.

И тут началось! – А я? А у меня? А что я не так сделал?... Могу вас заверить, что каждый получил четкий и не терпящий возражений ответ. Один из сдающих гуднул в спину мужчине, замешкавшемуся на переходе, другой не притормозил перед колдобиной, забрызгав рядом идущий автомобиль, третий не помог женщине с коляской, застрявшей перед бордюром… Было отмечено даже и то, что после остановки ни один из сдающих не сказал преподавателю «спасибо».

Спокойный, чуть властный голос преподавателя, его пронзительный взгляд не давали ни малейшей возможности никому из нас прервать этот, как нам казалось, абсурд.

Вы же, наверное, знаете, как в те годы расценивались вышестоящим руководством неважные итоги экзаменов? Вот и сейчас дело все шло к тому, что завтра мы уже не увидим в педколлективе этого преподавателя, его уволят «за несоответствие».

Думаю, что это понимал и преподаватель, но ни в одном из моментов разбора экзамена у него не дрогнул голос.

Подытоживая разговор, учитель сказал следующее:

– Если вы думаете, что знание знаков и умение крутить баранку - главное, то вы не шофер. Главное – быть человеком!

…Больше этого преподавателя я не видел. Он был уволен на следующий же день «за несоответствие занимаемой должности», зато в течение пары дней вождение всеми учащимися было принято с высокими оценками, о «перегазовке невовремя» никто уже и не вспоминал.

Спустя некоторое время, садясь в такси, я неожиданно приметил в лице «командира» знакомые черты, это был тот Иванов, что сдавал когда-то экзамен по вождению. Мы разговорились, и он поведал мне, что сразу после школы сел за баранку и крутит ее до сих пор.

На прощание, взяв с меня положенную плату, он сам открыл мне дверь и произнес:

– Спасибо за поездку!

Зауралье. Далматово.

***

Попадете в Турочак, рыбу не ловите!

В одной из самодельных песенок про Турочак поется: «На реку на Лебедь двое шли рыбачить. На скалу взобрались и сорвались, значит. Спиннинг за березу и не долетели... Долго эти двое на блесне висели!»».

Но строка в лыко оказалась!

Как-то ранним летним утром захотелось наскоро наловить малявы, чтоб потешить свою кошку рыбкой. Приезжаю на песочек возле подвесного моста и начинаю баловство.

Недалеко от меня расположился рыбак совсем другого толка: фирменная рыбацкая одежда, семиметровые удочки, сетчатый садок и стульчик со спинкой.

Приезжий.

Но утренняя красота нашей реки совсем не отражалась во взгляде крутого фишмэна. С тоской во взоре он глядел то на неподвижные поплавки, то на меня, как бы спрашивая: «А рыба в этой реке есть?».

Что я ему мог сказать?

А напротив нас живописные скалы были так прекрасны, что я, снимая с крючка очередного ерша, все время поглядывал на них. Мой сосед уже совсем бросил наблюдать за своими поплавками, безотрывно смотрел на меня и, наконец, с хитрой улыбкой тоже воззрился на противоположный берег. Затем быстро смотал свои снасти и ринулся к подвесному мосту.

Мост натужно закачался под торопливыми шагами нетерпеливого любителя ухи.

Как «назло» я поддел леща и потому надолго отвлекся от созерцания природы. Уже пакуя блестящего красавца в садок, вдруг услышал с того берега треск сучьев и громкий мат явно не местного разлива.

Правильно думаете – крутой гость, взобравшись на скалы, решил сократить путь и начал спускаться напрямую. Ближе к скалам земля под ним сорвалась, ну, и он за ней.

Мат стоял такой, что комары зажали уши своим комарихам, и те ненадолго отвлеклись от сытного завтрака, в качестве первого блюда которого пришлось быть мне.

Надо спасать неудачника! За мостом мимо проезжал «Запорожец», и мы с его хозяином ринулись на помощь.

Спасработы велись долго.

Дядька оказался совершенно неподъемным, городского жира в нем было немеряно, за сучки зацепилось все, что было на нем надето, включая подтяжки и пристегнутый воротник. Плюс ко всему в рубаху накрепко вонзились крючки от застрявших вверху удочек, а сами прекрасные удочки стали пригодны разве только для колышков, потому что, летя вниз, рыбак тормозил именно удилищами. Во время нашего кряхтения несчастный молчал, боясь, видимо, спугнуть удачу. Но она от него в это утро отвернулась совсем.

В итоге все завершилось, естественно, тем, что мужик все же сорвался еще раз, но, отрикошетив от скал, рухнул в реку. Приливная волна ринулась в сторону Бийска, а вслед за ней туда же понесся и мат любителя крутых спусков.

...Кошка в это утро была сильно огорчена, потому что от меня меньше всего пахло рыбой, а вовсю разило дорогим одеколоном .

Жена весь день удивлялась моему хорошему настроению, хотя по опыту знала, что после неудачной рыбалки улыбающийся мужчина – нонсенс.

Горный Алтай. Турачак.

***

Не зря мы разные!

(Рассказ друга)

Рассказ первый. Странный улов.

Как-то жена упросила меня взять ее на рыбалку. Чем она меня достала, не помню, но пожертвовал я в этот раз своим законным выходным, и пошли мы вместе. Жена молотит языком вся в предвкушении богатого улова, а я тоскливо вспоминаю про пиво, что забыл в холодильнике.

Нашли мы заводинку, дал я жене удочку и пошел осматривать берег.

Возвращаясь обратно, еще издали увидел, что жена стоит и держит удочку на излете. На крючке висит что-то вроде рыбы. Но то, что жена стоит неподвижно, а рыба тоже не шевелится, да и вид у добычи какой-то не такой, меня слегка удивило.

Подойдя ближе, увидел, что рыба висит головой вниз. Способ ловли, прямо скажем, меня несколько удивил. Подойдя еще ближе, я уловил носом неприятный запах. Кричу жене: – Ну, что стоишь? Тащи добычу на берег! Жена смотрит на меня как-то испуганно и бормочет: – Я ее боюсь!

Захожу в воду и вижу, что на крючке висит рыба, по которой впору справлять сорокадневные поминки, потому как падаль несусветная.

Это ж какой пассаж нужно было сотворить удочкой, чтобы за хвост(!) поймать дохлую (!)рыбу?! При виде моего неописуемого удивления жена обиделась и больше удочку не брала.

Рассказ второй. Странная стирка.

Обычно свою робу мне стирает жена. Но в этот раз она была в командировке, и я решил сам постирать. Навел в стиральной машине мыльной воды, - а что, дело не хитрое! - включил машинку и бухнул в нее свою робу.

Сразу же из машинки послышался стук, но я догадался, что это гремят пуговицы и, включив самый длинный режим, пошел кормить собаку. Накормив собаку и немного поиграв с ней, я вернулся в баню, где шла стирка. Видно было, что машина поработала на славу - вокруг нее были грязные пятна воды и пены.

Ну, думаю, стирка удалась!

Достаю из машинки свою робу... и не узнаю. Рваные куски брезента, раздрызганные карманы, штанины, каждая в гордом одиночестве... Это был шок! Сшить все это и отделаться заплатками в моем случае было уже невозможно, роба моя в неравной борьбе с машиной прекратила свое существование.

Забросил я ее в угол, начал воду сливать и увидел на дне все, что было у меня в карманах до стирки: гвозди, пуговицы, отвертку, часть велосипедной цепи, ключи от машины и другую разную нерастворимую в воде мелочь. Даже пятак нашел, как плату за истерзанную одежку. Включив машинку, я понял, что надо копить деньги или на ремонт, или на новую машинку...

Через пару дней жена нашла в углу бани мокрое рваное тряпье. – Это откуда?..

Больше я к стиральной машине ни ногой.

Мораль

Каждый должен делать свое дело. Мужики и бабы. Не зря мы разные. Кому рыбу ловить, кому белье стирать. А те, кто ратуют за равенство полов, пусть поймают за хвост дохлую рыбу или найдут в стиральной машине пятак, чтобы больше не молоть глупость!

Горный Алтай. Турачак.

***

Прогулка

Сегодня мне стукнуло сто лет, и в честь этого события я решил прогуляться по моему любимому городу. Турочак даже и в нынешнем 2047 году смотрится вполне скромным таежным поселком, даже не смотря на то, что население его перевалило за сорок тысяч. Вопреки прытким бизнесменам, что готовы были выкосить все леса в округе, удалось все же сохранить наш прекрасный Лебединый бор и пихтовую Бийскую рощу, потому большая часть городка прячется в тени деревьев, от этого и кажется Турочак маленьким и уютным.

На Бийской набережной возле ограждения тут и там толпятся обычные в это время года туристы, да это и понятно, именно летом наша чудесная река раскрывается во всей красе.

– Степаныч, привет! Что, юнец, никак на молодых девок поглазеть вылез?

Это мой давний друг Георгич. Он намного дряхлее меня, на целых полгода, потому всегда рад прихвастнуть своим возрастом.

– Может, махнем на тот берег, на турбазу, там молодухи-то повеселее!

Никак не угомонится, все ему мало бурной молодости.

На том берегу, и вправду, многолюдно. Несмотря на то, что сегодня понедельник, народ догуливает праздник Короткой ночи.

…А ведь было время, когда на этих берегах немало было сломано мечей и копий в борьбе за место под солнцем. В начале столетия, когда неожиданно Турочак стал узловой станцией на перекрестке трех дорог, жизнь в нем резко изменилась. Это сейчас местные рыбаки нет-нет, да и поймают в Бие одного-двух харюзков, а в Лебеди ребятне опять разрешили купаться. А ведь в те годы, когда асфальт из Бийска и Кемерово дотянулся до нас, сюда в первую очередь ринулись любители легкой наживы. Наркоманы, лохотронщики, женщины нетрадиционного поведения и прочая нечисть вмиг превратили добропорядочный поселок в большой притон. Кузбасский уголь в один год перекрасил дороги в черный цвет, реки замутились, рыба, казалось, навсегда покинула наши заводи.

Георгич, помнишь, как тебя надули, пообещав в беспроигрышной лотерее воздушный шар?

Дедок среагировал моментально:

А ты не забыл, как накормил меня ухой, воняющей соляркой?

Да, такое трудно было забыть. В те годы наши реки были загажены не только соляркой. Республика к тому времени была съедена барнаульско-кемеровскими акулами, и Турочак стал проходным двором, а Горный Алтай – вытоптанным палисадником. За несколько лет берега рек были поделены между турограбителями, даже местные рыбаки среди приезжих «любителей» рыбалки стали чужими.

Сейчас многое поменялось в лучшую сторону.

Теперь Горный Алтай – природный парк-заповедник. Город наш посвежел, вот и вдоль берега снесли те несуразные постройки, что закрывали от людей Бию-красавицу; на Светлой поляне, под телевышкой, смотровые площадки, где постоянно толпятся люди с видеокамерами; на Фестивальную поляну чуть не каждый месяц съезжаются любители искусств. Недавно мы с женой с удовольствием смотрели на ребятишек с гитарами, на груди каждого из которых сверкал значок «Зеленый рай- 2047»...

– Георгич, говорят на Куликовом поле новую взлетную полосу строят. Ты со своим бесплатным билетом куда нынче решил махнуть?

Как всегда, в Одессу полечу. А ты никуда не планируешь?

Я промолчал. Куда мне лететь? Мне и здесь хорошо. Ни за что не променяю пихтовый аромат на южные пряности!

Подходя к дому, увидел, что возле школьного автобуса толпятся и возбужденно переговариваются стайки ребятишек.

– Деда, поехали с нами на Телецкое озеро! – Правнук сиял от счастья – их пообещали покатать на подводной лодке одной из бесплатных турбаз. Я помахал ему рукой и мысленно пожелал доброй дороги.

Входя в дом, я еще раз посмотрел на ребятишек возле автобуса...

Жизнь продолжается!

Горный Алтай. Турачак.

***

Гороскопы - фигня? Не знаю, не знаю...

1992 год. Январь. Лечу рейсом Турочак - Барнаул.

Сейчас даже удивительно - летали на "аннушке" в Горно-Алтайск, Барнаул, Кемерово иногда просто за пивом!.

Лечу по делам. Внизу сверкающий снег, вверху бездонное голубое небо. По привычке сразу засыпаю.

Будят. Подлетаем! Осматриваюсь, вижу впереди туча дыма, посредине - тычка. Труба ТЭЦ! Значит, верно летим, это Барнаул.

Как я в нем выжил, не знаю. Полусумрак, грязный снег, холод...

Скорее домой!

Падаю в автобус, едем. Но перед отъездом, не подумав, съел беляш... А, может быть и "воздуха" барнаульского наглотался.

И все! Крутит живот, каждые десять минут торможу автобус, шофер и публика ропщут, зло глядят и готовы выбросить меня в окно. Будто не знают, что это такое, делать свои дела на морозном ветру, на шоссе, забитом машинами.

Наконец, в очередной раз с зеленым лицом вползаю в салон, вваливаюсь на свое место, собираюсь помирать, как вдруг слышу от соседа:

Тут про тебя написано, почитай!

Вяло беру газету, как сейчас помню, "Натали", читаю гороскоп: "31 января у всех "раков" возможно острое отравление желудка, вероятен смертельный исход...".

Знали б вы и видели, как вздрогнули измученные мной пассажиры, когда услышали мое дикое ржание! Это ж надо, не я один, - все "раки" на земном шаре, как и я, - отравлены! Миллионы "раков" в это же время маются от поноса и отравляют жизнь остальным миллиардам "козерогов", "близнецов" и прочих "овнов"! И все вот так же тормозят автобусы и мешают движению транспорта!

Боли тут же прошли! Я выздоровел!

…Утром на работе спрашиваю коллег, тех, кто "раки" по гороскопу, как у них со здоровьем.

И обалдело слышу: - Да, все ничего, только вот желудок болел!..

А вы - гороскоп, шарлатанство.

Не-ет, когда он своим прогнозом вот так мгновенно излечивает, то веришь ему без всяких сомнений!

Горный Алтай. Турачак.

***

Укол - и кубоментр теса в жопе!

Как-то однажды, в начале лета, возвращаясь на жигуленке» с рыбалки, увидел на рукаве клеща, нечаянно стряхнул его на пол и забыл о нем.

На следующий день решил купить кубометра теса. Выпрашиваю у жены 1300 рублей, падаю в машину и еду на пильню.

Неожиданно на груди, под рубахой чувствую инородное тело. Клещ! Тот самый! И ведь забрался, паскудник, так глубоко, что только «хвост» торчит!

Еду в скорую.

С помощью двух пинцетов, расковыряв пару квадратных сантиметров кожи, удается выудить «гостя» и ликвидировать. С улыбкой на губах заправляю рубаху - и к двери.

И вдруг слышу:- Вы куда? А укольчик?

Мне ли их бояться! Приспускаю что надо, ойкаю, натягиваю, как было – и снова к двери.

И вдруг слышу опять:- Вы куда? А платить?

Стало уже не так весело.

Сколько?

Ответ вгоняет меня в полный ступор.

1300!

Еле шевеля языком от такой новости, говорю:

Предупреждать надо!

И слышу ответ, от которого меня начинает слегка потряхивать:

Так все же знают!!!

Ну, тут я разгулялся!

– Что, я к вам каждый день с клещами хожу?! Да я знал бы, так... Да на мне клещи дохнут... Да меня никакая зараза не берет!

И т.д. и т.п. Раскипятился без всякой меры!

И тут в кабинет входит молодой, красивый, улыбчивый и уверенный в себе слуга тампона и скальпеля А. Поняв с ходу затруднения младшего медперсонала по поводу меня, он спокойно и «увесисто» начинает повествование о том, сколько укушенных уже увезено в город, сколько заболело, сколько умерло...

Мне сразу пришлось представить, как будет горевать по поводу меня, энцефалитного, моя семья...

Достаю из кармана «кубометр теса», кладу на стол:

Вот! Сдачи не надо!

И с высоко поднятой головой покидаю скорую...

Дома жена спрашивает:

– Дорогой, где тес?

Как вы думаете, что я ответил?

Правильно!

– В жопе!

Горный Алтай. Турачак.

***

ФАНТАСТИЧЕКИЙ ПОЛЕТ

Рассказ-байка

Как-то раз с группой школьников мы собрались сходить на нашу Царь-гору. Это было давно, но помню, как тщательно я начал готовиться к моему первому покорению нашей знаменитой вершины. На это указывало и то, что вся улица знала о моем готовящемся подвиге: сосед по нашей малосемейке принес мне табачку к трубке, соседка через два дома напротив снабдила мешочком кедровых орехов (пощелкать на вершине), еще один сосед подробно обсказал подробности дороги к вершине по имени Зуб, но остальные ограничились советами общего пользования. Один дедок даже показал своим кривым пальцем на скалы на хребте, из одной из расщелин которых, по его словам, слышны все разговоры в селе. Коллега по работе, загадочно улыбаясь, сообщил, что возле Зуба есть отель, где можно прекрасно отдохнуть. Мало того, в одном из путеводителей, случайно попавшемся мне в руки, было указано, что на вершине горы есть прекрасное горное озеро! Сами понимаете, что такие сведения вогнали меня в восторженное ожидание необычных приключений, которые навалятся на меня, как только я вскарабкаюсь на эту священную гору.

Среди всей подготовительной сутолоки совет Захарыча, соседа через дорогу, взять с собой алтайский музыкальный инструмент под названием «комуз» был воспринят без особого внимания – ладно, возьму, он у меня есть, играть умею, чего не побренчать на покоренной высоте. - Я внизу на покосе буду, если полетишь, не бойся, поймаю! - Захарыч хитро подмигнул, я хмыкнул и тут же забыл об этом.

...Подъем на «горку» описывать не буду, про него уже сказано-пересказано. На Зуб мы вскарабкались через пять часов после начала штурма, без сил распластались на вершине, пялясь на окружавшие нас красоты. На самом деле – человеку, ползающему по равнине, надо хотя бы один раз подняться на гору и посмотреть на Землю с высоты. Здесь, на Зубе, глядя на маленький муравейник, каким казалось сверху наше село, окруженное горами и бескрайней тайгой, невольно думается о том, что вон там, на улочках и в домах люди ссорятся, ругаются, пыхтят и ворчат, не понимая, что они микробы среди могучей природы, и их мелкая сутолока – тьфу на фоне величественного безбрежного мира! Вот я, когда спущусь с горы... да чтобы я... да никогда!

Сидя на угловатом валуне, неизвестно как попавшем на вершину, находясь в восторженно-философическом состоянии, я полез в карман за махрой и трубочкой, но рука наткнулась на какую-то коробочку. Вынув ее, увидел футляр для комуза. А почему бы и не потренькать, коль душа так и рвется на простор?! Пристроив дужку местного саксофона к губам и выдохнув первые звуки, я даже закрыл глаза от нахлынувшего на меня блаженства. Удивительно – неказистая латунная скобка со стальным язычком посредине, а насколько гармонирует своими звуками с окружающей вселенной! Не зря, видно, прижился комуз у народов Сибири, что-то в нем есть такое. Трень-брень, ззы-взз, благодать!

...Неожиданно... вот именно – неожиданно! - я почувствовал необъяснимый холодок в груди, как бывает, когда посмотришь с высоты. Открыв глаза, я... – фантастика!... (дальше я буду рассказывать, как все было на самом деле, а Вы постарайтесь этому поверить) ...я увидел себя с о с т о р о н ы ! Вон он я, сижу на Зубе на камне, в зубах комуз, за мной (за ним!) копошатся ребятишки, вьется дымок костра, а сам я в это же время... парю над пропастью!!! За спиной меня (его!) вдали белеют белые вершины Абаканского хребта, а подо мной зеленые покосы! Тот, который я, с закрытыми глазами щиплет язычок комуза, а я, который все это видит, парю в невесомости! Ошалев от обалдения, я тряхнул головой – и мгновенно оказался снова на камне, в той же позе, держа во рту латунную скобку.

...Дышать после всего этого, как вы понимаете, я начал далеко не сразу. Осторожно оглянувшись, увидел ребятишек у костра, белый хребет вдали... – ну, то есть, все то, что я видел оттуда... Офигеть! А ведь, взобравшись наверх, я ничего от усталости не осматривал, как сел на камень, так и сидел, не оглядываясь!

Спрятав комуз, я достал трубку, закурил и только сейчас стал приходить в себя.

Надо же! И что это было?

- Ты что, Степаныч? Неуж-то полетал? - Юрка возник передо мной и хитро всматривался в мою растерянную физиономию. – Дай-ка мне комуз, я тоже попробую. Мой отец, говорит, летал, а я ни разу.

Он начал тренькать, а я медленно встал и на ватных ногах побрел к костру. Чай немного исправил моё неравновесное состояние, а ребячий гомон окончательно вернул меня к действительности.

Вернулся Юрка и, возвращая мне комуз, рассмеялся.

- Ни разу не слетал! Дед и отец мой, говорят, летали, а у меня не получается! Уж который раз пробую, а никак!

Паренек, сидевший поодаль, на слова Юрки хмыкнул и посоветовал:

- Ты тоже говори, кто тебе мешает!

Все захохотали, а Юрка, указывая на меня, возразил:

- А вот Степаныч летал. Я подошел к нему, а у него глаза больше пряника. Я сразу понял, что он с того света вернулся. – Остряк захохотал. – Сейчас за ним глаз да глаз нужен, а то ведь сиганет со скалы, только и держи!

Рассмеялся и я – и то правда, не дай бог уверовать в то, что я летать умею! То ощущение невесомости, что до сих пор холодило грудь, уже стало слабеть, но пропало не до конца. Ребятишки стали живо обсуждать этот феномен, вспоминали рассказы своих родителей и знакомых о таких же полетах с Зуба, кто-то стал философствовать о причинах и душе, а тот же Юрка подвел итог:

- Я думаю, что летать может не всякий. Вот Степаныч – не успел на гору взобраться, как тут же взлетел. А вот я никак не могу. Да и многие не могут. Тут, видать, без нечистой силы не обошлось!

Все снова загоготали, но я понял, что комуз мой сейчас пойдет по рукам. И точно – все время, пока мы распивали на вершине чаи, ребятишки по одному отправлялись на тот камень и дзынькали, надеясь взлететь. Мне почему-то повторять полет не хотелось совсем.

В село мы вернулись уставшие, но довольные: погода была ясная весь день, видимость была прекрасная, нафотографировались вволю, обследовали «отель Турбина», где кроме черных головешек и гранитной стены с огромной трещиной не было ничего примечательного, нашли «красивейшее горное озеро», оказавшееся всего лишь углублением в камне с заплесневелой красной водой, успели поискать ущелье, из которого «все разговоры в селе были слышны», не нашли, поели по пути черники, рассмотрели сверху наше село во всех подробностях – и в прекрасном настроении разбежались по домам.

Утром зашел Захарыч, послушал мой рассказ «о полете», хмыкнул и подытожил так: «На Гору ходили многие, но летали далеко не все. Там еще и не такое случалось. Люди такое рассказывают...».

Что рассказывают, в тот раз мне выпытать не удалось, а жаль. Я бы с удовольствием послушал.

Возникает вопрос - может, кто еще чего знает про нашу Гору? Неуж-то за все время, пока люди околачиваются возле нее, не произошло чего-нибудь такого, подобного вышеописанному? Кто стесняется писать в газету, пишите в гостюху Обсудим!

Не верю, что наша Царь-гора не окутана легендами!

Марлезонский балет с зубами.

Первая часть балета.

В тот год мы в очередной раз решились сплавиться по горной Саянской реке. Прибыли как обычно в Нижнеудинский аэропорт и, как обычно, попали в нелетную погоду. Опять пришлось ждать самолет на берегу Уды.

Но в этот раз ожидание летной погоды превратилось для меня в трагикомическое происшествие.

После очередного вечера у костра, где рассказы о походных случаях и песни под гитару были прерваны ночью, мы загрузились в спальники и провалились в сон.

Очнулся я от того, что мне было страшно пошевелиться. Весь мокрый я чувствовал во рту такую боль, будто нижнюю челюсть пробило осколком снаряда. Как назло рядом никого не было, я водил глазами, по-прежнему не шевелясь, стараясь увидеть кого-нибудь и подать знак о помощи.

Народ за палаткой грохотом ложек приветствовал новое утро, и ему было невдомек, что совсем рядом в палатке лежит человек, а точнее, то что от него осталось, и готовится к смерти.

Я лежал, изо всех сил стараясь не шевелиться, ибо при каждом движении нижнюю челюсть пронзал раскаленный осколок, а верхняя отзывалась невыносимой болью. Пот стекал ручьями.

Честно скажу, я растерялся так, что казалось, только смерть принесла бы мне облегчение.

Но тут вдруг кто-то заглянул в мою палатку. Увидев меня мокрого и с остановившимся, взглядом, мужик спросил:"Что с тобой?".

Я набрался смелости и показал рукой на зуб. Боль тут же хлестанула меня, и я отключился...

...Очнулся я от тряски. Меня куда-то везли, в кузове брякало железо, мимо пролетали верхушки деревьев. Мужик, сидевший надо мной, сказал, что мы едем в больницу. В больнице я набрался сил, вылез из кузова. В скорой мне кольнули обезболивающее и направили в стоматологический кабинет.

Мне еще пришлось сходить на рентген, но погас свет, я вернулся в клинику и уговорил, чтобы мне вырвали зуб без рентгена. Врачам, как я понял, было наплевать на иногороднего больного, да, тем более, завтра убывающего в тайгу, и мне наконец-то кольнули в десну анестезин.

Во рту стало терпко, зато, наконец-то, боль исчезла. По-нашему - меня вылечили.

Что, я не прав? А у вас после того, как вам вкололи укол в десну, не было желания встать и уйти – боль же прошла!

Вот и я встал, потянулся и хотел было уже уйти, как был остановлен какой-то девочкой в белом халате, мол, заходите, будем удалять.

...К процессу извлечения изверга приступила козявочка, по всем признакам похожая на практикантку. Маленького роста, но облеченная правом решать мою судьбу, она решительно приступила к процессу, хотя дотягивалась до зуба еле-еле.

Несколько раз, не чувствуя во рту совершенно никакой боли, я пытался давать ей советы, с какой стороны лучше подойти, чтобы рвануть понадежнее. Но что-то у нее застопорилось, и к ней присоединилась вторая эскулапка, правда, точно такого же роста. Но и вдвоем у них дело тоже не пошло, пока им не пришла мысль применить долото...

Вам страшно читать? Но смею вас заверить – мне в те минуты было ну нисколько не больно! Мне было смешно! Видели б вы старания этих раскрасневшихся малявок, бегающих вокруг меня с долотом, молотком и щипцами! Мало того, им приходилось терпеть мои наставления, как лучше замахнуться и поразить неподдающуюся цель.

И расплата наступила.

Отойдя на сто метров от зубодерни, я понял, что придется лечь и изо всех сил пережидать боль развороченной челюсти. Найдя какую-то лавку у забора, свалился на нее без сил.

Не помню, то ли я задремал, то ли потерял сознание, но очнулся после окрика:

- Ну, и какого... ты тут разлегся?

Кое-как повернув голову, я увидел, что возле меня стоят ребята из группы водников, наших соседей по лагерю. В рука у них я увидел несколько банок с пивом, а один держал веером в руке вяленых харюзов.

Не знаю, как я среагировал на пиво, но рыбный запах враз сломал мое болезное мировоззрение.

Отпив почти полбанки божественного нектара, я быстренько сорвал нежное харюзиное филе и попытался засунуть его в рот.

Но тут произошла заминка - челюсти мои никак не хотели раздвигаться! Ну и ладно, я стал налегать на пиво, и вскоре мне стало хорошо. На вопрос мужиков, как я докатился до такой жизни, я довел их до смеха с икотой повествованием о двух козявках, с молотком и зубилом, искоренивших мой зуб.

- А мы уж думали, ты передумал идти в тайгу, если скопытился в обморок так, что грузить тебя в кузов пришлось чуть ли не всему лагерю. А раз ты очухался, пора в лагерь, там уже и ужин подходит.

Во рту еще болело, но терпимо. А пока мы шли, вкушая по дороге живительный нектар, боль почти затихла и сильно не досаждала.

Но эпопея продолжалась!

Вторая часть марлезонского балета началась с того, что я все более отчетливо стал замечать, что по-прежнему не могу съесть ни кусочка вяленки - зубы не разжимаются. К тому же слегка саднило в горле и побаливали десны.

Придя в лагерь, все накинулись на еду, а я... сумел поесть только хлеб, разминая его в руках в тонкую пластинку и проталкивая эту лепешечку в рот. Странно, сильно ничего вроде не болит, а зубы не разжимаются.

И наступил голод!

Как только ни кормили меня окружающие: и с ложечки, и с ножа, и через трубочку. Один народный умелец даже тюбик из-под пасты приспособил для кормежки, но все тщетно. Только тонюсенькие хлебные пластинки входили между зубов, но сытости от них было явно недостаточно. С какой завистью смотрел я на котелки с варевом!

Я готов был многое отдать за ложку этого ненавистного в прошлом «змеиного» супчика с кусками серо-бурой тушенки в растеках грязно-желтого жира! Мне уже думалось не о полетах, а о тарелке змеиного супчика (Мы называли его "ЗМЕИНЫЙ СУПЧИК").

В очередной раз перед сном, когда перепеты были все песни о воде и порогах, выпито все, что можно было, мужики пообещали с утра приступить к поиску лекарей для, как они сказали, «возвращения мне образа клыкастого хычника».

Марлезонский балет продолжается!

Утром меня разбудил чей-то громкий уверенный голос.

- Тэ-экс! Кто здесь больной? Давай его сюда, клади на стол, рэзать будэм!

Возле палатки стояло несколько мужиков со звериными рожами и пялились на меня.

Явные каторжники!

- Ну-ка, больной, откройте ротик!

Один из этих зверил ухватился за мои челюсти и хотел их разжать. Мы же с моими челюстями не дали ему это сделать, и он призвал на помощь своих головорезов. К удивлению многих, а зевак к тому времени собралось вокруг порядочно, у них тоже ничего не получилось. Тогда они развернули меня лицом на солнце, задрали мою голову и стали пытаться разжать мне рот с помощью ножа. Видимо, им немного удалось разжать мне зубы, и что-то увидеть во рту, потому как они отошли в сторону и стали оживленно спорить.

Наконец, консилиум приблизился ко мне, и его главарь, волосатый грузин, произнес:

- Диагноз ясен. Рэзать нэ будэм, будэм лэчить.

...Потом я лежал на коврике у палатки и что есть мочи горланил песню, более всего определяющую мое теперешнее состояние:

«Когда мне вырвут челюсть, нацепят глаз на гвоздик и будут мне, пирату, шить саван поутру...».

Я был в стельку, или как говорят водники, в лопасть пьян!

Это сейчас мне хорошо, а тогда, во время «лечения» было далеко не до смеха.

Эти три бугая намешали в литровой кружке спиртового настоя из крутого чая, марганцовки, анальгина, сока подорожника и еще какой-то дряни, получилось такое лютое месиво, что на него смотреть было страшно, не то, что лечиться им. Но сначала уговорами, потом силой они все же заставили меня полоскать этой гадостью рот и, НЕ СПЛЕВЫВАЯ, глотать.

Как же мне было плохо...

... и как же стало хорошо потом!

Я лежал возле своей палатки и дурным голосом орал:

«Не хочу жениться, а хочу лечиться! Еще кружечку хочу! Еще кружечку смечу!».

В ответ мне было сказано: «Дорвался, щербатый! Не все сразу! Завтра добавим!». Оказалось, что я попал в руки выпускникам Московского медицинского института, стоматологам, отмечавшим свой выпуск таежным походом, которые и проверили на мне свои приобретенные в нелегкой учебе навыки.

Раз лечение пошло на пользу, то можно было сделать вывод, что учили их как надо, и я мог это подтвердить без сомнений – больной поправлялся на глазах, потому как похабные песни вылетали из меня в полную глотку.

Тем более, что лечение нужно было повторить еще пару раз, что меня вполне устраивало!

Позже мне объяснили, что те две эскулапки умудрились порвать мне какой-то жевательный нерв, занесли мне в рот ангину и стоматит! Вот как раз эти все болячки и вылечил тот "чудодейственный эликсир", что насильно влили в меня стоматолухи из первого медицинского!

Больше зубы меня не мучили, вылечились.

Мы сплавились по таёжной реке успешно и так же успешно вернулись домой.

Но тот "зубной балет" часто напоминает мне о себе.

Этот случай нашел своё развитие в повести "Костер на краю бездны"