Таблетки от реальности

Глава 1

Пропахший получившими солнечный ожог резиной, бетоном и асфальтом, старый стадион был отдушиной Адэма. В последнее время тридцатилетний парень приходил сюда довольно часто затем, чтобы прекратить суетливый круговой марафон тяжёлых мыслей в своей голове, физически истощив в таком же круговом марафоне своё тело. Усталость от пробежки была приятной и временно сбрасывала с него тяжкое бремя неразрешённого внутреннего конфликта, раздиравшего парня изнутри.

Несмотря на затянувшуюся борьбу в голове Адэма, среда его обитания оставалась спокойной, солнечной и даже умиротворённой.

Парень долго стоял у кромки поля, не решаясь пуститься в очередные утомительные бега. Ему всегда было сложно начать, и с возрастом становилось всё труднее уговаривать себя на подобные спортивные авантюры, но только после них он чувствовал некое внутреннее облегчение, и мир вновь становился прекрасным и безопасным. После пробежек Адэм чувствовал себя чемпионом, ведь к нему ненадолго возвращалось ощущение внутреннего контроля над своим телом и, соответственно, над своей жизнью. То был короткий миг, когда в его голове появлялся внезапный проблеск веры в себя и в то, что он сможет всё изменить, нужно только приложить необходимое усилие для того, чтобы заставить себя что-то делать. Ведь истинный аппетит всегда приходит во время еды, и Адэм это прекрасно знал, хоть иногда есть ему совсем не хотелось.

На футбольном поле, отгороженном от остановки общественного транспорта деревянным неуклюжим забором, похожим на скученные зубы, в нескольких шагах от него заливисто хохотали мальчишки. Они пинали мяч с такой яростной искренностью, будто от успеха этого действа зависело вращение планеты. Адэм глядел на них с ностальгической завистью: ребятишки были беззаботны; они не думали о том, как заработать денег на жизнь, о том, каким образом выйти из режима выживания хотя бы в «зону комфортного пребывания», и как при этом не предать себя, свои амбиции и мечты, да и вообще о том, как взять ответственность на себя не то что за чужую жизнь, но даже за свою, и нужно ли это делать, принося самого себя в жертву. Размышляя об этом, Адэм чувствовал себя современным Тимом Талером, который продал не только свой смех и способность радоваться, но и способность созерцать красоту вокруг, жить в настоящем, а не в постоянном круговороте мыслей о давно минувшем прошлом, не в страхе перед неизбежным беспощадным, суровым и холодным будущим.

Уродливые кирпичные многоэтажки, высившиеся на горизонте, изрыгали в небо густой чёрный дым, отчего бездушный бетонный лес, сотворённый человеком, казался парню жалкой пародией на ту бесконечную пронзительную синеву, которая раскинулась выше. Задумчивый Адэм грустно взглянул на небо, в котором яркими, необычными, но гармонирующими друг с другом цветовыми сочетаниями, то и дело просившимися на полотно, медленно разливался закат. Парень видел зелёную свежую траву, облепившую истоптанное футбольное поле с разных сторон, но не мог насладиться этим визуальным великолепием так, как это было прежде, в его собственном детском мире. Он чувствовал себя не частью окружающего мироздания, а уродливой угрюмой несовершенной декорацией, которая больше резонировала с серыми зданиями вокруг и такими же угрюмыми и задумчивыми взрослыми, встречавшимися ему на пути и походившими на живые вычислительные машины, которые как будто бы транспортировали свои заботы из пункта А в пункт Б. Каждый шёл, сутулясь под тяжестью невидимых рюкзаков, набитых вопросами выживания: «Что съесть, чтобы не умереть раньше времени и не тратиться на дорогостоящие БАДы? Во что вложить деньги, чтобы не прогадать, и чтобы они не обесценились уже завтра? Как заработать на курсах по правильному и здоровому питанию, чтобы позволить себе это самое правильное и здоровое питание?» Но и эти встречные взрослые неизбежно напоминали Адэму тени, отброшенные его собственными мыслями.

Борясь с внутренним сопротивлением в виде лени и нежелания покидать свой когнитивный теремок, парень всё-таки ступил на беговую дорожку. Здесь следует сказать о том, что моментами Адэм горделиво считал, будто достиг пика своего интеллектуального развития, стал лучше понимать реальность, а его собственные, порой противоречивые, но оттого неумолимо глубокие мысли увлекали его, словно русалки молодого моряка на дно океана, в пучину снобистского безумия. В иное время, в моменты крайней психической уязвимости парень вообще полагал, что является сосредоточением вселенской глупости: ведь если бы он был умным, то, скорее всего, не оказался бы в такой печальной точке своего бытия, если бы он был умным, он наверняка бы придумал ловкий психологический трюк, который помог бы ему обмануть собственное сознание, переключить его на обдумывание рациональных решений и активных действий по их исполнению. Но в то конкретное время умственного самобичевания он не был таким. Это пугало, парализовывая волю и решимость парня тотальной неуверенностью в себе, сотканной из совокупности страхов, возникших на основании пережитого опыта. Единственным способом заткнуть бесконечный хор аналитиков в голове Адэма было полное физическое истощение его тела.

Когда парень одолел последний запланированный им круг и перешёл на шаг, эффект от тренировки стал медленно испаряться вместе с его потом. Дорога домой опять пролегала через коридор изломанных судеб, но Адэм больше не чувствовал своей причастности к этому обществу, по крайней мере, на ближайшие часа полтора.

С наступлением ночи парень улёгся на свою кровать, которая представляла собой разложенный диван с ортопедическими вставками, и попытался уснуть, но эти жалкие попытки были тщетными: Адэм всё так же лежал, уставившись в потолок, в то время как его сознание бодрствовало с навязчивостью капризного младенца – оно требовало внимания, кричало на языке нерешённых проблем и экзистенциального ужаса.

Воздух в комнате показался ему чрезвычайно удушливым, поэтому Адэм поспешно открыл форточку на проветривание, лелея надежду на то, что со спёртыми застоявшимися массами выветрятся такие же мысли. Однако свежий ночной воздух, вместо того, чтобы принести парню покой, доносил до его слуха неприятные звуки маргинальных сообществ, с которыми Адэм в силу своего бедственного финансового положения вынужден был соседствовать.

- Я не пойду, слышишь! – надрывалась какая-то женщина, которая представляла собой порядочно исхудавшее, лишённое всякой женственности существо. – Я к легавым больше ни ногой! Понятно тебе! Юля уже не дура!

Слово «легавые» резануло слух. Последний раз Адэм слышал его в старых-добрых американских комедиях с Мартином Лоуренсом. Тогда он считал, что это смешно и круто, теперь же это звучало неуместно, оторванно от реальности и разговорного сленга его страны проживания. Затем же мозг Адэма зачем-то активно приступил к анализу других филологических особенностей маргинальной речи. Так, парень заметил, что словарный запас его соседей состоит преимущественно из нецензурной брани, которую он прежде считал проявлением искренности и высокого уровня интеллекта (конечно же, благодаря просмотру коротких роликов в Интернете, в которых рассказывалось о результатах проведённых исследований). Однако же реальность оказалась более грубой: мат под окнами его дома говорил далеко не об искренности и уж точно не о высоком уровне интеллекта лиц, в оригинальном исполнении которых он звучал. Это был язык людей, которые никогда не радовались в этой жизни, даже тогда, когда отмечали какое-либо значимое событие, например, приход весны, который обеспечивал им возможность ночных групповых посиделок под открытым небом. Даже редкие вспышки страсти у них всегда заканчивались одинаково – громкими воплями, заслышав которые Адэм традиционно прилипал лицом к окну, тасканиями за волосы, глухими ударами мебели об пол, кровавыми побоищами.

Под окнами дома Адэма маргинальное сообщество воскресало, как по расписанию, ровно в час ночи, когда сотрудники правоохраны, совершившие к тому времени ночной обход прилегающей к их участку территории, граничащей с горе-домом, в котором временно разместился парень, полностью скрывались из виду. Несмотря на ранее сломанный домофон, они заблаговременно открывали дверь в подъезд настежь, подпирали её кирпичом, зачем-то колотили в окна квартир первого этажа. Сначала ритмично и игриво, почти беззлобно, но чем дольше им не открывали, тем агрессивнее становился отбиваемый стук. Этот звук – тУм-тУду-дУм- тум-тум-тУм – продолжался до самого рассвета с периодичностью в каждые пятнадцать минут.

Адэм не хотел связываться с ними: побаивался стать жертвой поножовщины. Но с каждым стуком чувствовал себя так, как будто слышал царапанье лезвия по стеклу.

Яростно закрывая форточку, Адэм подумал: «Как же я оказался здесь, среди них?»

Но больше всего на его психику давило осознание того, что эти люди – полноправные собственники здешних квартир, а он, Адэм, - всего лишь и, слова Богу, временный гость в этих местах. В то же время парня приводило в ужас осознание того, что родись он в другой семье, которая не дала бы ему надлежащего образования, его постигла бы та же участь – боязнь «легавых», ночные перестукивания и погромы, алкогольное забытье. Однако тут же в голове у него появилась и другая, не менее страшная мысль: а что, если он и маргиналы – две разных стороны одной медали под названием «депрессия», просто его соседи в силу преобладания животных инстинктов используют максимально ленивый транквилизатор - алкоголь, в отличие от него, выбравшего в качестве панацеи ночной марафон.

Адэм вспоминал грубые, алкогольно-тошнотворные голоса соседей, от которых его физически мутило, и чувствовал огромнейшее раздражение, как и от немытой посуды, залежавшейся в раковине и обдававшей тяжёлыми запахами воздух над ней, какому-то не отмытому пятну на полу, прилипшим к дну кастрюли мёртвой хваткой сухим макаронинам и невыброшенному мусору.

Чтобы отвлечься от печальной среды своего обитания, парень тревожно потянулся к своему смартфону. Экран его гаджета тут же вспыхнул, ослепляя Адэма синим излучением и одновременно обещая ему неконтролируемую дозу цифрового морфия. Парень привычным движением пальцев стал листать новостную ленту социальных сетей, к которой был абсолютно равнодушен, но оставаться наедине с самим собой, бурно реагирующим на каждый неприятный сторонний шум, было для него смерти подобно.

Сначала алгоритм, считав его пульс и расширенные зрачки, услужливо привёл Адэма на сетевое собрание людей, страдающих тревожно-депрессивным расстройством. Там внимание парня быстро увлекли за собой короткие ролики, в которых люди с такими же тёмными кругами под глазами и неестественной худобой исповедовались в своей неспособности выносить этот мир. Само собрание было похоже на групповую терапию, в которой проблемы других становились интересными лишь тогда, когда они откликались чьему-то собственному опыту или по сравнению с последним приобретали большую остроту и размах. В основном люди говорили о том, что не справляются с этим миром, чувствуют пустоту, что быть сломленным – это нормально и что депрессия – это удел интеллектуалов, что, в свою очередь, заставляло горделивого Адэма бесконечно романтизировать топящее его чувство, дополняя его нотками эрудиционного превосходства. Апатия в этих видеороликах оправдывалась всем: от положения звёзд до неравных возможностей при рождении ввиду неравномерного и несправедливого распределения капитала. Благодаря подобным суждениям жизненные неудачи Адэма теперь имели легитимное и вполне логическое объяснение, однако вместе с осознанием парнем тотальной вселенской несправедливости его мотивация к любым действиям в этом мире, а соответственно, и к самой жизни в нём быстро испарялась, оставляя после себя приятный, наркотический вкус самосожаления.

Когда же Адэм решил оказать сопротивление разрушающим убеждениям и установкам, ставя их под сомнение, алгоритм, словно подслушав этот робкий шёпот нейронов, мгновенно сменил проигрываемую пластинку: так, на Адэма отовсюду (США, Франция, Германия, Индия и др.) посыпались жизнеутверждающие истории в духе «Как я заработал миллион в девятнадцать лет» и «Секрет успеха в утренней планке и позитивном мышлении». В такие минуты парень снова начинал верить в светлое будущее, ведь всплеск дофамина временно обманул его мозг, обещая, что завтра, именно завтра парень перевернёт этот мир.

Однако уже под утро, когда отёкшие глаза Адэма наконец сомкнулись, реальность отомстила: парень привычно рухнул в мутное чёрное болото. Он чувствовал, как вязкая, грязная, пахнущая гнилью вода заполняет его лёгкие. В этом сне он не умел плавать и провалился во тьму, почувствовав невыносимую тяжесть дыхания и нежелание или, скорее, отсутствие сил держаться за жизнь. В следующем сне его традиционно преследовал маньяк с лицом, похожим на его собственное, а когда Адэм попытался скрыться в родительском доме, двери последнего оказались незапертыми: безопасности больше не существовало нигде.

Спустя час поверхностной дремоты парень всё же проснулся в холодном поту в то время, как солнце уже безжалостно палило в окно его съёмной комнаты. Рука Адэма словно в автоматическом режиме потянулась к смартфону, и в тот момент сквозь заспанные веки парень отчётливо увидел короткий видеоролик с разоблачением успеха вчерашних героев-миллионеров.

Опустошённый от безысходности, Адэм сел на кровать, чувствуя, как внутри него что-то окончательно сломалось: если жизнь – это либо ложь «успешных», либо болото «неудачников», то каков же его путь? Парень вновь вопросительно уставился в экран смартфона, и алгоритм, словно выждав театральную паузу, выплюнул последний аргумент в виде рекламы услуг доктора Веллы. Это было короткое видео с довольно убедительной агитацией: «Бессонница? Тревога? Тонешь в навязчивых мыслях? Я готова протянуть тебе руку помощи, просто приходи ко мне на консультацию. Запись ниже по ссылке».

В ту минуту Адэм понял, что больше не справляется со своим эмоциональным состоянием: его вечерние марафоны по стадиону были всего-навсего изолентой на поломанной оправе очков, листом подорожника на открытой глубокой ране, скотчем на деревянной оконной раме. Таким образом, он временно гасил симптомы, пока сама болезнь разрушала его, создавая глубокий кризис жизненных ценностей, пожирая его волю и память о том, зачем ему вообще нужно начинать новый день. Несмотря на постоянное внутреннее сопротивление, парень как никогда остро ощущал потребность в обращении за квалифицированной помощью, которая привела его на порог муниципальной клиники, а затем и к кабинету доктора Веллы.

Как ни странно, в коридоре учреждения столпились молодые люди в возрасте от двадцати до тридцати пяти лет, которых смело можно назвать поколением «когнитивного паралича». Адэм пришёл последним, но, к счастью, в его очереди быстро пронёсся слушок о том, что визит к Велле автоматически помечает цифровой профиль её пациента меткой «нересурсного состояния», что заставляло многих с застывшим на лице выражением глубочайшего сожаления покидать занятые места. Так, во времена повышения трудовой и личной эффективности, оптимизации процессов и кричащих лозунгов, предлагавших изгнать негативщиков из своего близкого окружения, признание депрессии было ничем иным, как социальным самоубийством, это как если бы Ахиллес перед боем сразу показал всем атаковавшим его врагам свою пяту, понадеявшись на то, что последние ослабят хватку и прессинг ввиду чистосердечного признания им собственной уязвимости.

Тем не менее Адэму было плевать на мнение своего окружения, ведь его мучения были сродни мучениям Понтия Пилата, за исключением того, что говорила в нём не совесть, а неопределенность дальнейшего пути и отсутствие смыслов куда-либо двигаться.

Когда Адэм вошёл в кабинет доктора, Велла даже не подняла на него своих словно отсутствующих во времени и пространстве глаз. В её осанке и в том, как она сжимала ручку, парень узнал такую же выгоревшую оболочку, как и он сам, с тем лишь отличием, что доктор в силу своей профессиональной деятельности умело научилась камуфлировать своё состояние. Женщина быстро протянула ему контрольный листок.

- Перед Вами тест на душевное состояние, - сухо бросила она и опять уставилась в монитор своего компьютера, как будто всё ещё правя данные предыдущего пациента.

Успевший пожалеть о своей минутной слабости и решении войти в этот злосчастный кабинет, Адэм поглядел на предложенный тест и увидел в нём всего один-единственный вопрос: «У Вас тревожно-депрессивное расстройство?»

Варианты ответов были обозначены чётко: «да/нет (нужное подчеркнуть)», - что, конечно же, указывало на высокий профессионализм доктора в вопросах постановки диагноза, так как она, в отличие от многих, не доверила эту работу искусственному интеллекту.

Слегка обескураженный столь глубоким анализом своего душевного состояния, Адэм выделил нижним подчеркиванием утвердительный вариант.

- Так я и думала, - без тени сомнения заключила Велла, наконец взглянув на смущенного парня своим проницательным, сухим взглядом. – За вами в очереди никого?

- Никого, - уверенно выпалил парень, - если честно, то и передо мной разбежались…

- Это хорошо, - заключила врач, - значит, можем начать. Смотрите, у нас на данный момент есть пять протоколов лечения, пять таблеток разной глубины погружения в реальность. Мы, с Вашего позволения, можем начать лечение прямо сейчас.

И перед тем, как пододвинуть Адэму засаленный бланк, Велла замерла, пристально вглядываясь в парня, словно сканируя степень его отчаянья.

- Значит так, послушайте общую информацию о механизме действия вакцин, - её голос стал сухим, как шелест рецептурной бумаги. – После приёма лекарства Вы провалитесь в глубокий, плотный сон, в котором будете проживать конкретную синтетическую реальность, выстроенную с учётом Вашего эмоционального и гормонального дефицита. В этих воображаемых декорациях Вам совершенно не придётся думать, просто плывите по течению и следуйте текущим правилам, ничего не предпринимая и не меняя. Если конкретная реальность окажется «Вашей», то Вы останетесь в ней до конца сеанса и проснётесь обновленным: бодры, полны сил и мотивации к новым свершениям. Если же декорации бессознательной реальности внезапно превратятся в ваш ночной кошмар, значит, таблетка Вам не подходит.

Затем, постукивая по столу неестественно длинным ногтем, доктор Велла выдержала необходимую паузу и продолжила вновь:

- В этом случае у Вас есть только два выхода: либо сам ужас вытолкнет Вас из потока сновидения, либо… Вам придётся прекратить своё существование внутри сна самостоятельно. Так мы поймем, что лекарство Вам не подходит, и перейдём к более радикальному составу.

Глядя на доктора Веллу, которая, очевидно, сама не справилась с таким же состоянием, но лечит от него пациентов, Адэм почувствовал, как по его спине пробежала армия муравьёв.

- А что будет, если я не проснусь? - его голос прозвучал неестественно тонко.

Ничуть не смутившаяся врач посмотрела на него с той самой профессиональной проницательностью, за которой обычно скрывается либо божественное знание, либо абсолютное равнодушие к статистике смертности.

- Ну, такого в нашей практике ещё не было, - заверила она. И тут Адэму вспомнился момент, когда смотритель аттракциона не смог закрыть дверь его кабинки на колесе обозрения, но уверил парня в том, что всё в порядке, и он оттуда никак не вывалится. Тогда вся безопасность поездки и само настроение Адэма держались исключительно на его незнании о своей уязвимости.

Однако, когда Велла пододвинула к нему медицинский документ, парень быстро забыл о своих прежних переживаниях и переключился на его изучение. Мелкий шрифтна латыни внизу страницы стыдливо прикрывал фразу о том, что врач не несёт ответственность за превращение сознания пациента в винегрет, а само средство тестируется впервые на живом человеке.

Парень, не знавший латинского языка, сомневался в профессионализме доктора, но другого выхода из ситуации он не видел, ведь самостоятельно со своим эмоциональным состоянием он уже не справлялся, а врач, как никак, - это лицо, обязанное следовать определённым протоколам лечения, поэтому он и подписал согласие на медицинское вмешательство в своё сознание, не вчитываясь в его текст. «Memento…» чего-то там казалось Адэму частью словосочетания о счастливых моментах жизни, которые непременно наступят, когда он положит конец хороводу разношерстных мыслей в своей голове.

После подписания согласия Велла выдала Адэму первую экспериментальную, немного подтаявшую на солнце и потерявшую былую форму тусклую капсулу цвета пыльного асфальта и помогла ему поудобнее пристроиться на кушетке, застеленной старой клеёнкой. Проглотив лекарство, Адэм почувствовал внезапное онемение языка, как будто он утратил над ним контроль. Он попытался выругаться, но вместо этого почувствовал тонкий электрический разряд, который причинял ему огромную боль, сравнимую с той, что возникает при прикусывании языка. Но его гастрономические истязания быстро закончились, ведь тьма накрыла его гораздо раньше, чем он успел прослезиться.

Глава 2

Когда Адэм открыл глаза, первым, что он ощутил, было блаженное отсутствие боли в пояснице. Его тело покоилось на умном ортопедическом матрасе, который за ночь деликатно, словно согретый в ладошках пластилин, подстроился под каждый изгиб его позвоночника. Мягкий утренний свет залил комнату парня в момент, когда панорамные окна во всю стену автоматически сменили режим глубокой тонировки на прозрачный.

В толщу стен помещения были вплетены скрытые динамики, из которых автоматически, словно уловив движение глаз владельца хором, потекла любимая подборка музыкальных композиций Адэма, мягко вытягивавшая парня из царства Морфея, подобно нежным прикосновениям заботливых рук.

Чувствуя непривычную лёгкость во всём теле, Адэм сладко потянулся, словно вновь оказался в беззаботном детстве, в котором бремя основных обязательств всё ещё несли его родители. Он не ощущал ни тревоги, ни желания немедленно зажмуриться обратно, уткнувшись в одеяло и прикрываясь им от внешнего мира. Однако родителей рядом не было, он был в «умной» квартире, которая за щедрую плату великодушно обслуживала его бытовую лень.

Когда на кухне негромко пискнула микроволновая печь, по квартире поплыл запах блинчиков с яблочным вареньем, очевидно, разогретых автоматической системой умного дома к моменту пробуждения парня.

Умиротворённый и довольный Адэм сел на край кровати, глядя на город за стеклом. Он чётко знал, что его работа находилась всего в десяти минутах неспешной ходьбы по расчищенным, залитым зимним солнцем тротуарам в центре города. Впервые за долгие годы своих жизненных скитаний он явно почувствовал стабильность и безопасность.

Спустя минут десять Адэм, собранный и умытый, уже сидел на кухне за столом из полированного искусственного камня, и жадно поедал блинчики, небрежно капая вареньем на уголок стола. Яблочное повидло было таким, как он любил: тягучим, с лёгкой кислинкой. Однако, когда на краю столешницы всплыла голограмма нового арендного контракта парня, его гастрономические удовольствия приказали долго жить: цифра ежемесячного платежа на мгновение заставила Адэма поперхнуться, ведь собиралась немедля отправиться в открытый космос, к чему парень был не готов. Оказалось, что сумма арендных платежей за умную квартиру значительно превышала базовый оклад жильца, но система тут же заботливым подмигиванием синего индикатора вывела единственно верное решение в виде автоматически одобренного банком кредита лояльности. Тем не менее размер процентов по кредиту заставил Адэма поперхнуться второй раз: это был пожизненный кредит на оплату аренды помещения. То есть, по сути, у парня даже с пожизненным кредитом отсутствовало право собственности на занимаемую жилплощадь.

Искусно размазывая остатки повидла вперемешку с остатками собственного достоинства по тарелке, Адэм решил забыть об этой мысли, ведь сумма кредита покрывает арендные платежи, и до конца жизни у него есть уютная крыша над головой. Кроме того, в его текущие планы никак не входило построение династии, ну а если даже у него и будут когда-нибудь дети, то они могут приобрести после его смерти первоочередное право аренды указанной квартиры, конечно, если будут работать на той же фирме, что и отец, а также будут иметь подобный рейтинг лояльности в системе.

Смутно чувствуя, что эта реальность как-то связана с его фантазиями и опасениями, Адэм не хотел заглядывать в будущее: слишком прекрасным было настоящее. Поэтому он жадно запихивал куски последнего блинчика в рот, боясь, что система умной квартиры утилизирует остатки сей божественной пищи.

С пустой головой и набитым желудком Адэм отправился на работу в офис, принадлежавший крупной айти-корпорации. В рабочем пространстве он занимал место в бесконечном ряду столов ближе к окну. Озадаченный почётной и одновременно унизительной функцией сопровождения искусственного интеллекта, но считавшийся трудовой единицей, именуемой старшим разработчиком, парень должен был подчищать ошибки кода, который писала нейросеть, делая его «этичным» и «безопасным».

Работать няней для алгоритмов у Адэма получалось отменно: его пальцы бодро, со скоростью света летали по клавиатуре рабочего компьютера, в ответ на что искусственный интеллект послушно выстраивал архитектуру новой программы лояльности. Однако бурный трудовой процесс парня внезапно был прерван всего лишь одним телефонным уведомлением о поступлении заработной платы на его карт-счёт.

- Слушай, - Адэм повернулся к коллеге, едва сдерживая улыбку, - неплохо пришло. Пойду в обед, сниму наличные в банкомате, потому что нужно кредитный платеж за месяц закрыть с процентами, а то неустойку ещё платить придётся.

Его коллега, рыжеволосый Рудольф, графический дизайнер с лицом человека, который повидал многое на своём веку и не только на своём, медленно отложил в сторонку смартфон, а затем насмешливо посмотрел на Адэма, словно тот только что предложил ему расплатиться за обед битой бутылкой.

- Снять? Наличные? – Руди наклонился к парню, понизив голос до шёпота. – Слушай, Адэм, ты где спиртное достал?

- Да не пил я, - Адэм растерянно моргнул. – Хочу долг закрыть.

- Но как же не пил, если память напрочь отшибло? – Рудольф сочувственно покачал головой. – Скажи, как ты это сделал? Как миновал протокол целевого использования денежных средств по контракту? Ты же знаешь, что, если ты попытаешься вывести любые деньги из системы, наниматель завтра же выставит тебя на улицу. Твои деньги могут уйти только в счёт кредита, только цифровым переводом через одобренный шлюз, но не раньше установленного кредитным договором срока, остальные средства помечены банком как «потребительский стимул». Их можно потратить на еду, одежду или новый гаджет, но если ты потратишь эти деньги на алкоголь, то сразу потеряешь лояльность…

- А на что тогда можно тратить свои накопления в этой системе? Там есть отметка о целевом использовании? К примеру, если не все денежные средства с предыдущей зарплаты были мной потрачены… - поинтересовался Адэм с наивностью младенца.

- Ну ты как с Луны свалился… - Рудольф едва не подавился эспрессо. – Парень, в этой системе нельзя копить. Всё, что ты не потратил до конца месяца, аннулируется. Либо ты потребляешь, либо ты нелоялен.

И тут Адэм понял, почему до сих пор не смог купить собственное жильё и платит пожизненный кредит со зверскими процентами за аренду квартиры. Чтобы отвлечься от начинавших раздражать его мыслей, Адэм быстро заглянул в свой смартфон и открыл корпоративную новостную ленту, в которой в топе «Лидеров мнений» сразу же увидел её – министерскую дочку Евангелику. Оказалось, что девушка занимала должность заместителя директора по общим вопросам, которая представляла собой позицию с заоблачным окладом и нулевой ответственностью. Но Адэм знал её ещё с институтских времен, ведь Евангелика некоторое время была его одногруппницей. Так вот в университете эта милая особа не могла написать правильно даже простейший код, а теперь проверяла коды других сотрудников на правильность, давала указания и распоряжения по обучению искусственного интеллекта.

Парень, почувствовав мощный неконтролируемый порыв гнева, скопировал ссылку на профиль девушки и отправил старому приятелю-однокурснику, приправив своё послание едким комментарием: «У папы – деньги, у дочки – кресло».

Однако после этого сообщения смартфон в кармане Адэма взвыл так, что парень подпрыгнул на месте, и в моменте казалось, что это была вовсе не мелодия вызова, а сирена службы безопасности.

В опенспейсе стало подозрительно тихо. Адэму, терзаемому недобрым предчувствием, на миг почудилось, словно этот вой предупредил сотрудников офиса о чём-то запретном, порицаемом, важном, виновником, свидетелем или иным участником чего был сам парень. К сожалению, не почудилось: у его коллег на рабочих мониторах моментально появилось уведомление о снижении уровня социальной лояльности Адэма по причине ненадлежащей оценки им руководящих структур.

- Адэм, в кабинет директора. Немедленно, - прошелестел голос из потолочных колонок.

Вооружившись мужеством и едва сдерживая свой страх, парень отправился в кабинет начальника, но спустя десять минут вышел из него, слегка пошатываясь, как будто только что был донором крови, который вместо выходного дня и шоколадки получил только штраф, лишивший его всевозможных премий и надбавок, полученных за месяц честной работы. И это ещё парню повезло, что его вообще не уволили, ведь он был слишком хорошим надзирателем за деятельностью искусственного интеллекта.

Когда Адэм вернулся к столу, Рудольф прикрыл лицо рукой, пытаясь скрыть гримасу разочарования и стыда. Коллеги, сидевшие рядом, синхронно откатились от Адэма на своих креслах, создавая вокруг провинившегося коллеги вакуум коллективного изгнания.

- Ну точно пил… - прошептал Рудольф, глядя в сторону Адэма. – Что с тобой? Ты только что обсуждал за спиной дочку человека, владеющего сервером, на котором крутится твоя жизнь!

У Адэма закружилась голова: он почему-то не знал всех правил выживания в этой реальности. Быть изгоем в коллективе при том, что он считался одним из лучших работников, было неприятно. Парень ничего не сказал коллеге в ответ, он лишь ворвался в общественный туалет и припал к рукомойнику, жадно глотая холодную воду, которая не освежала и не бодрила, а лишь подчёркивала его сухость во рту. Над зеркалом у рукомойника едва заметно мерцал красный глазок камеры.

Спустя минуту дверь в туалет громко хлопнула, и замешательство Адэма разбавил его курносый товарищ Рудольф, неестественно согнувшийся и держащийся за бок.

- Ох, что-то живот разболелся… Видать, несварение… - бросил он в пустоту потолка, пытаясь не смотреть в объектив камеры.

- Можешь не продолжать, - глухо отозвался Адэм.

Рудольф со знанием дела встал у соседней раковины, включил воду на полную мощность, чтобы создать звуковую завесу для системы слежения, и придвинулся к Адэму почти вплотную.

- Ты что ведёшь себя так, как будто только что родился?! – прошипел он, не разжимая губ. – Умоляю, включи мозг, пока его не отформатировали.

- Я не знал… - Адэм вытирал лицо дрожащими руками. – Это была всего-навсего личная переписка.

- Личная?! – Рудольф горько усмехнулся, вглядываясь в своё отражение в зеркале. – Ну ты же не первый год работаешь на фирме. Разве ты не знаешь о том, что информация, которая попадает в цифровое пространство, у которого есть определенные владельцы, уже не личная? Хорошо, что тебя хоть пожалели…

Чувствуя обиду на коллегу за отсутствие поддержки и нагромождение упрёков, Адэм не стал дослушивать воспалённые речи Рудольфа и гордо направился в своё рабочее пространство.

- Ну и петух, - обиженно отозвался Рудольф, перекрыл кран с водой и продолжил играть в театре одного актёра, придерживая живот, - так это был всё-таки испорченный петух!

После работы, когда над городом сгустилась ночная тьма, опечаленный Адэм вернулся в свой район. Его статус лояльности «Ниже среднего» легко считывался в линзах смартфонов прохожих тревожным оранжевым маячком, а желудок парня, не признававший никаких цифровых иерархий, требовал еды.

В супермаркете у дома Адэм действовал по старой памяти: рука сама тянулась к вещам, которые ещё вчера были его законным правом – премиальная сыровяленая колбаса, кусок выдержанного сыра, тяжёлый батон хлеба с семечками и золотистым кунжутом. С набитой до краёв продуктовой корзиной парень шёл к кассе, думая о том, что вечером во время ужина он быстро забудет дневную досадную неприятность, впредь будет умнее, хитрее, скрытнее и больше не повторит прежних ошибок.

Терминал лениво мигнул, сканируя отпечаток пальца парня, а затем сетчатку его глаза, чтобы идентифицировать его личность.

- Идентификация завершена. Статус лояльности: ниже среднего, - голос автомата был лишён эмоций. – Внимание, Адэм, согласно протоколу социальной коррекции коэффициент стоимости выбранных Вами товаров увеличен в два раза.

Удивлённый парень застыл перед терминалом как изваяние: цифры на экране неприятно увеличивались, подобно опухоли.

- Система настоятельно рекомендует Вам в целях экономии средств перейти на бюджетную линейку, - продолжал терминал. – Хлеб с белком насекомых и синтетический сырный продукт сэкономят Вам восемьдесят процентов бюджета. Желаете произвести замену?

Парень сразу же почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота, медленно убрал руки от сканера и, не оборачиваясь, вышел из супермаркета без продуктов. Его желудок выдал звук, который, вероятно, затмил бы своей мощностью орган концертного зала Бордуок, но гордость парня не позволяла ему ни потреблять синтетику для аутсайдеров, ни даже идти с ней пешком по улице, потому что для еды эконом-класса выдавался особый пакет.

Умный дом впустил его в своё пространство, но его приветствие было коротким и сухим, как щелчок затвора. Потный и измотанный Адэм сразу же зашёл в душ, ожидая, что горячие струи быстро смоют с него позор офисного дня. Но из лейки, как назло, потекла ледяная, колючая вода, отдалённо напоминавшая душ Шарко, который Адэм совершенно не заказывал. Внутренне встроенная домовая система любезно сообщила парню о том, что теперь подогрев воды для него является элитной опцией, доступной за триста баллов лояльности (у Адэма было триста двенадцать). Парень не хотел тратить почти всё, что у него осталось, на пятнадцать минут комфорта и тепла, поэтому выбрал водяные розги.

К сожалению, даже утро нового дня не принесло парню душевного облегчения: вместо нежного шёпота фоновой музыки его вышвырнул из сна резкий церковный хор бабушек, словно проводивших генеральную репетицию отпевания. Хвалёный умный матрас Адэма и вовсе жил своей жизнью, превратившись за ночь в мощнейшее орудие пытки: мягкие слои пены деактивировались, обнажив жёсткие, впивающиеся в лопатки пружины, от которых позвоночник парня изнывал от боли, как будто тот всю ночь только и делал, что разгружал вагоны.

В порыве бессильного гнева он схватил край матраса, пытаясь перевернуть его или хотя бы вручную взбить наполнитель, чтобы вернуть ему былую анатомическую форму, но стоило Адэму приложить усилие, как стены обожаемой им в недалёком прошлом комнаты отозвались тревожным пульсирующим светом.

- Внимание! Попытка несанкционированной модификации инвентаря, - раздался голос системы, в котором больше не было и капли утренней заботы. - Напоминаем Вам о том, что Вы не являетесь собственником данного жилого помещения и находящегося в нём оборудования. Любое вмешательство в конструкцию и дизайн апартаментов карается штрафом, поэтому рекомендуем Вам вернуть объект в исходное положение.

Тяжело дыша, Адэм прекратил безумные попытки вернуть комфорт. Он стоял посреди своего «идеального» жилья и понимал: теперь он здесь даже не жилец, а каторжник.

На работу парень добирался с трудом, чувствуя каждую затёкшую мышцу в своём теле, ощущая боль от синяков Шарко, в то время как утренний город сиял зимней морозной свежестью. Тем не менее для Адэма весь окружающий его мир, начиная с места его обитания, вновь стал агрессивным и враждебным.

В офисном здании парня также поджидала досадная неприятность: лифт, идентифицировав его личность, даже не спросил, на какой этаж нужно Адэму, а его кабина, минуя опенспейс, взмахнула в поднебесье, прямиком в кабинет директора.

Расположившись в массивном кресле из кожи чёрного каймана-меланиста и деловито сложив руки на столе, выполненном из цейлонского диоспироса, с холодной и безучастной серьёзностью начальник поприветствовал Адэма, боязливо застывшего у двери в лёгком недоумении.

- Буду краток, - директор даже не отвёл глаз от прозрачного планшета, расположенного на столике перед ним, – Адэм, Вы уволены.

Последняя надежда парня воскресить свой комфорт тут же умерла.

- За что? – выдохнул он. – Я же… я ничего нового не сотворил.

- Наша система просканировала все ваши аккаунты в социальных сетях на предмет лояльности к «родившимся с золотой лопатой в зубах», - директор скучающим жестом провёл пальцем по планшету, перелистывая электронную страницу, – в результате чего были найдены неприемлемые комментарии в адрес дочери министра. Отныне Ваш социальный рейтинг пробил дно, и мы не можем позволить себе держать в штате такого сотрудника, поэтому сегодня – Ваш последний рабочий день. Сводка комментариев уже приложена к Вашему личному смарт-делу.

- Мне эта девушка, Евангелика, вообще не интересна, если хотите знать! В прошлом я её не обсуждал, только вчера… - стал в позу Адэм.

- Ну вот, пожалуйста, - директор спокойно пролистал сводку комментариев, - три месяца назад Вы назвали Евангелику «интеллектуальным тромбом».

- Так Вы не так всё поняли! Здесь же, вероятно, имелось в виду, что, если она оторвётся от компании, нам всем смерть. Конечно, было бы гораздо лучше, если бы она образовалась где-то в другом организме… - Адэм понял, что выпалил, и горько отметил свою способность к едкой иронии, вызванную нелюбовью к «папиным дочкам» и прогрессирующую на глазах у директора.

- Ага, ну ясно. А пару дней назад Вы добавили, что она не может занимать должности, потому что, цитирую: «во-первых, она медленно думает; а во-вторых, потому что во-первых», - безучастно процедил директор.

Не подготовив новой порции речевой лапши, из-за повышенного стресса и стыда Адэм густо покраснел.

- Так что советую Вам одеться к вечеру потеплее. Это Ваш последний рабочий день в нашей компании, – начальник наконец посмотрел на него холодными глазами. – И да, можете взять в архиве пару коробок, на улице холодно.

- А я могу… - чуть ли не теряя сознание, прохрипел Адэм и, вновь собравшись с мыслями, переспросил: - Я могу удалить эти комментарии сейчас же?

- Да, конечно. Сейчас посмотрим, - начальник посмотрел на сводку. - Их примерно одна тысяча четыреста тридцать шесть. За время с момента вашего знакомства в университетские времена и по сей день.

- Значит, не могу прямо сейчас, – пробормотал Адэм.

- Полагаю, что так. Видите ли, - директор едва заметно улыбнулся, - все эти комментарии свидетельствуют о систематичности Вашего мышления, о наличии стойкой позиции. Если Вы их удалите, то, конечно же, мы что-нибудь придумаем. Но это будут не руководящие посты и не другие профессии, связанные с общением с людьми, а также передачей информации им иным путём. Понимаете, о чем я? Но Вы сможете быть дворником, правда, на заднем дворе. В общем, удачи, Адэм.

По сравнению с этим, не оставляющим ни единого шанса на скорую реанимацию диалогом, вчерашний душ Шарко показался Адэму мелким покрапывающим дождиком. Он обречённо вышел из кабинета директора и направился в опенспейс, чтобы доделать старые проекты. В офисном помещении с приходом парня воцарилась гробовая тишина. Увидев товарища совсем разбитым, Рудольф тут же опустил голову и сосредоточенно уставился в пол, словно Адэм превратился для него в зияющую дыру в пространстве, которую ему не хотелось наблюдать.

После затяжного молчания коллег напряженная тишина опенспейса превратилась в низкий, вибрирующий гул: сотни айти-специалистов, склонившись над планшетами, ноутбуками и рабочими компьютерами «скармливали» свои идеи цифровой платформе. Они не просто рисовали и писали код, они обучали своего будущего убийцу, дрессируя алгоритм на собственных приёмах, чтобы завтра он выдал запрашиваемые данные за долю секунды.

Ближе к вечеру Рудольф, стараясь не привлекать лишнего внимания к своей и так не слишком привлекательной персоне, украдкой фотографировал в окне пылающий закат.

Ровно в шесть вечера воцарившуюся вновь офисную тишину разорвал резкий звук: Адэм отодвинул кресло от стола, собираясь немедленно уйти домой.

Тем не менее сотни глаз, осознавая, что у системы появился явный нарушитель, ещё пристальнее уставились в свои мониторы, чтобы продемонстрировать начальству высокую лояльность.

Рудольф, который в этот момент вдохновенно пересчитывал в уме премию, прикидывая, хватит ли её на новый фильтр для домашнего регенератора воздуха, замер на месте, а потом медленно повернул голову к товарищу.

- Куда это ты собрался? – прошептал Руди, и в его голосе смешались ужас и недоумение.

- Домой, - отрезал Адэм. – Мой последний рабочий день окончен.

- Сядь, глупец! – Рудольф дёрнул друга за край пиджака, озираясь на камеры. – Мы всегда сидим здесь лишний час, ведь, если мы дотянем до семи, система зачтёт нам это как лояльность и доначислит баллов. А если ты сейчас же уйдёшь, то в глазах руководства официально оформишься как бунтарь.

- Мне плевать, Руди! Я хочу увидеть небо до того, как оно станет чёрным и не через офисное окно, - Адэм поспешно стряхнул руку товарища.

Сотрудники опенспейса зловеще притихли, искоса наблюдая за действиями Адэма, в то время как на мониторах рабочих компьютеров синхронно всплыло красное уведомление, возвещавшее о том, что статус лояльности Адэма окончательно и бесповоротно был изменён на низкий.

- Ты совершаешь очень серьёзный проступок, помяни моё слово! Ты ходишь по тонкому льду в ботинках с огромными шипами! – закричал Рудольф в спину Адэму, уже не скрываясь. – Ты останешься на улице!

Адэм целеустремлённо шел к выходу, желая лишь одного: почувствовать себя живым и насладиться тем, на что пока ещё не нужно было оформлять платную подписку.

Его товарищ обессиленно опустился на рабочее место, почувствовав недобрую вибрацию своего смартфона, свидетельствовавшую о списании баллов лояльности. Он просмотрел на уведомление и был глубоко раздосадован: на покупку нового фильтра для регенератора воздуха собранных денежных средств уже не хватало. По этой причине в надежде на восстановление своего социального рейтинга Рудольф стал трудиться ещё пуще прежнего, но в этом усердном рвении он не замечал того, как его жизнь проходила за идеальным, небьющимся офисным стеклом так же мгновенно, как уплывало в чёрные густые сумерки всё великолепие красок заката.

Глава 3

Разжёванная Адэмом таблетка опять забросила парня в «умную» квартиру, в которой он сладко пробудился от нежного, почти материнского шёпота, струящегося из стен. Скрытые в карнизах форсунки выпустили в его обустроенное пространство облако аромата, напоминавшего свежесть альпийских гор, а матрас, который обладал памятью лучшей, чем у большинства коллег Адэма, плавно вытолкнул тело парня в вертикальное положение.

И даже завтрак у парня не был испорчен ни одним малейшим упоминанием о каких-либо существующих кредитных либо же арендных обязательствах. На сей раз цифровая скатерть-самобранка выдала ему сырники с черешней, которые были идеально круглыми и необычайно аппетитными.

За окном своей роскошной «умной» квартиры парень всё также наблюдал мир, издевательски безупречный и подозрительно спокойный до того, что порой Адэму казалось, что он слышит тончайшие птичьи песнопения. К сожалению, он совершенно не мог отличить сымитированный искусственным интеллектом штробас пернатых от их настоящего живого сопрано.

Его идеальный мир был непогрешим: стоило парню по пути на работу заметить на тротуаре трещинку или скорчившуюся от старости старуху, как алгоритмы его смартфона быстро считывали эту информацию и молниеносно заполняли несовершенную картинку благозвучными расслабляющими ритмами в наушниках парня. В целом, информационный фильтр Адэма напоминал чемпиона по боксу, который смело отправлял в нокаут всё то, что сетевой бот счёл «негативной информацией».

В офисе, в котором трудился Адэм, также царила атмосфера удушающего восторга, жизнелюбия и доброты. Его родной опенспейс теперь напоминал аквариум с экзотическими рыбами, тихо, спокойно и умиротворенно перебиравшими своими плавниками. Коллеги Адэма улыбались так широко, что в моменте казалось, что они получали заработную плату за каждую произведённую неестественную улыбку. Парня смутила такая обстановка, ведь он считал, что все люди не могут быть счастливы одновременно, поскольку счастье одного почти всегда строилось на несчастье другого (чья-то победа – это чьё-то поражение; чей-то доход – это чей-то убыток). Странным в этой ситуации было ещё и то, что каждая из аквариумных рыбок была словно на своей волне: сотни людей сидели в метре друг от друга, но общались исключительно через гаджеты, опасаясь того, что живой голос всё-таки сможет выдать случайную ноту фальши и нарушить сложившуюся идиллию своей какофонией.

Рыжеволосый веснушчатый простофиля Рудольф, чей парфюм «Бодрость весны» перебивал даже запах тщательно маскируемого офисного выгорания, в мгновение ока вынырнул из-за монитора. Его серо-зелёные глаза были наполнены идейной одержимостью, которая со стороны была похожа на полное безумие.

- Тытолько послушай, что я сегодня сочинил: «О, как прекрасно это солнце, и как божественна земля. Ты просто выгляни в оконце и знай, что я люблю тебя!» - вдохновенно возвестил Руди.

- Надеюсь, это посвящено не мне. Хотя, пожалуй, лучше мне, чем Евангелике, - пробубнил Адэм, уткнувшись носом в экран рабочего компьютера.

Парень даже не повернул головы на товарища, поскольку был одержим идеей повышения собственной эффективности. Тем не менее, когда у него что-то не ладилось с написанными кодами, или возникали грубые ошибки в отчётах, невидимая примитивная литературная рука Руди, которая совершенно не помогала устранить путаницу, быстро доставала Адэма с другого края стола, чем вызывала у него глухое раздражение, моментами переходящее в ярость. Но каждый раз, когда эта эмоция появлялась у Адэма, личный помощник в его наушнике начинал сладко ворковать парню о том, что если земля держится на китах, то эта крупная айти-корпорация держится лишь на нём, что Адэм незаменим ни одной машиной, а его вклад в цифровое развитие неоценим.

Геометрическая прогрессия тщеславия грела парня лучше, чем бесплатный офисный матча-латте.

Тем временем искусственный интеллект, обученный Адэмом, стал быстро выдавать начальству отчёты, проектировать интерфейсы в один клик и даже имитировать сочувствие, поэтому в корпорации начались массовые «оптимизационные преобразования», выражаясь на языке рабочего народа – бесстыжие сокращения.

Первым в свой кабинет директор вызвал Адэма, который незамедлительно явился к начальнику, испытывая крайнее опасение за свою будущность. В кресле из кожи белого льва-альбиноса, размещённом на зелёном шерстяном ковре, уже сидела Евангелика, дочь министра цифрового развития. Она выглядела как изнеженная принцесса, которая явно не справлялась с возложенной на неё нагрузкой и, очевидно, всю жизнь работала в режиме энергосбережения, не собираясь ничего менять.

Растревоженный парень сразу почуял запах возможных сокращений, да ещё и на глазах у «ходячего интеллектуального склепа». Тем не менее для Адэма вторая реальность оказалась более комфортной, чем первая, как и обещала доктор Велла: его не уволили, и, более того, директор ласково сообщил парню о том, что тоттеперь будет выполнять работу сразу за десятерых уволенных сотрудников за ту же заработную плату, что у него и была до возложения на его плечи новых обязательств. В дополнение ко всему парню в силу высокого уровня заслуженного им доверия и его личной трудовой самоотдачи даже «делегировали» функции Евангелики, чтобы та могла спокойно сосредоточиться на «стратегическом созерцании».

Внутри Адэма тут же вскипел дьявольский вуншпунш из негативных эмоций, но не успел он, выйдя из кабинета директора, сжать кулаки, как вдруг его девайс чётко считал все эмоции своего владельца и выбросил мощную дофаминовую волну в ответ в виде короткого ролика о земле, которая держится на трёх китах, о светлом будущем, кисельных берегах и отдыхе.

Как ни странно, Рудольф тоже уцелел в процессе кадровой оптимизации. Узнав об этом, Адэм не без ревности предположил, что Руди оставили лишь для того, чтобы он писал плохие стихи для корпоративной рассылки по праздникам, и в то же время парня радовала мысль о том, что страдать вдвоём было куда веселее, чем одному. Однако сетевой алгоритм, как истинная пчёлка-труженица, никому не оставлял времени даже на страдания: работники опенспейса всегда функционировали в экстазе – кого-то грела мысль о предстоящих тратах и приятных покупках; кого-то – о путешествиях; кого-то подогревали карьерные амбиции и чувство собственной значимости.Например, когда Адэм открывал рабочий чат-бот, ему тут же приходило уведомление, написанное шрифтом, имитирующим доверительный почерк: «Адэм, если этот мир и держится на ком-то, то не на атлантах, а на тебе. Ты – наш кит, без которого океан корпорации просто высохнет». Всоседнем отсеке точно такое же сообщение получал взволнованный Руди, только там говорилось о «несокрушимом слоне». Венцом корпоративного безумия было то, что коллеги стали приходить на работу в странных одеяниях: Руди гордо носил на груди слона, в то время как Адэмвооружился одеждой с изображением исполинского кита.

Но самым жутким обманом в офисе был всё-таки обряд увольнения. Когда коллег буквально вышвыривали на улицу, они не плакали и не посылали в спину руководству всевозможных проклятий, ведь алгоритм в последний рабочий день каждого из тружеников транслировал им ролики о свободе, радикальном прощении, принятии горького опыта как данности жизни, поисках себя и праве на отдых. По этой причине работники покидали корпоративное здание с ликами святых, достигших просветления. Когда же они потратили денежные средства из своего окончательного расчёта на то, чтобы накрыть шикарный стол по случаю увольнения, а также на покупку антистресс-маятника из цельных алмазов директору, Адэм, казалось, стал приходить в себя.

- Руди, ты не в курсе: это они сами уволились или их сократили? – почесал затылок Адэм.

Вдохновлённый на написание новых прощальных стихов, Руди неохотно отвлёкся от своего поэтического прозрения, чтобы ответить непонятливому коллеге:

- Да нет, их уволили.

- Тогда что это они такое вытворяют? – Адэм кивнул на ликующую толпу бывших сотрудников.

- А это, мой друг, тактика радикального прощения, - Рудольф горько усмехнулся, выпуская из рук стилус. – Они простили руководство и приняли тот опыт, который помог им заглянуть вглубь себя, ну и, конечно же, благодарят своего духовного наставника чем могут. Они относятся к своим чувствам нежно и не позволяют негативу себя разрушать.

В это время уволенная, но сияющая Янлинь, которую после расторжения контракта уже успели выставить из арендной конуры, тащила на спине в кабинет директора огромный, написанный масляными красками его потрет в полный рост.

- А тебе не кажется, что они прощают руководство слишком радикально? – прошептал Адэм, поглядывая на скрюченную под тяжестью картины Янлинь.

- Это высший пилотаж, - грустно затянул Руди, осознавая, что не обладает такой же силой духа, в то время как Янлинь с трудом втиснулась в лифт, металлические створки которого сомкнулись, зажав тяжёлую раму портрета и придавливая девушку к полу.

Осознавая духовное превосходство своих коллег и то, что они обрели настоящую свободу, Адэм и Руди провожали уволенных завистливыми взглядами, а затем, замотивированные сетевыми алгоритмами, снова жадно впивались в свои экраны, как будто конкурировали друг с другом за признание.

***

Однако в одно из утр человеческая природа всё же взяла своё. У Адэма всё традиционно начиналось по расписанию: матрас нежно вытолкнул парня в благоухающий умиротворённостью мир, затем алгоритм, как заботливый конвоир, вёл парня в офис под бодрую беспечную музыку в портативных наушниках, филигранно огибая неудобную для осознания реальность. В паре метров от Адэма на перекрестке послышался громкий звук лопнувшей банки с закатками, возвещавший о дорожно-транспортном происшествии на льду, а за резким хлопком последовали человеческие крики и взаимные проклятья участников столкновения. Пару местных зевак, стоявших неподалёку и ставших свидетелями неприятного инцидента, застыли в неподвижности возле помятых старых машин. Тем временем в наушниках Адэма бил бодрый, стимулирующий активность и быстрое движение бит, благодаря которому парень не чувствовал себя частью этой окружающей серой действительности; он был крутым парнем, озорным жизнелюбом, избранным китом, бороздящим просторы бесконечного позитива.

И тут природа нанесла свой первый удар по его стойкой жизненной позиции. Дело в том, что одна из птиц, относящаяся к виду сизых голубей и, вопреки всякой логике комфорта, оставшаяся зимовать в городе, смачно пометила новую ярко-красную куртку Адэма с логотипом кита. Раздосадованный Адэм застыл возле остановочного пункта со злобной гримасой, думая, двигаться ли ему на работу дальше, ведь его всемогущий кит был, мягко говоря, осквернён. Но как только парень заглянул в экран своего смартфона, тот сразу же выплюнул Адэму серию информационных постов о том, что «птичий помет на куртке – к внезапному богатству». Настроение парня тут же улучшилось, он всё же решился идти на работу и там застирать свою куртку. Однако с первым же уверенным шагом навстречу своему неизбежному, согласно приметам, карьерному росту он стал жертвой второй неприятности: его нога, привыкшая к идеально ровным поверхностям, предательски поскользнулась на припорошенном грязным снегом льду, в результате чего Адэм полетел ногами вперёд, а его смартфон быстро выскользнул у него из рук, описывая в воздухе рваную дугу, вслед за чем раздался глухой удар оземь.

Осторожно поднимаясь на ноги, парень сразу же заметил, что содрал ладонь. Вслед за шоковым осознанием пришло ощущение острой, обжигающей и настоящей боли. Осознавая телесные потери, Адэм тревожно поднял свой смартфон со скользкой ледяной поверхности и бережно осмотрел девайс на предмет сколов и царапин: он боялся необоснованного увеличения статьи расходов, и что, самое худшее, по этой причине за телефон волновался больше, чем за свою содранную ладонь: та заживёт, а телефон придётся покупать. К счастью Адэма, экран девайса был цел.

Однако же, когда алгоритмы как будто невзначай стали жужжать о «возможностях роста через падения», пострадавший на льду парень их больше не слушал: ноющая рана моментально стянула всё его сознание, которое недавно витало в мечтах о Нобелевских премиях и молочных реках, в одну глубокую стертость на коже.

Впервые в жизни парень обернулся и без фильтров, без музыки, без порождённых в результате её прослушивания фантазий увидел реальное дорожно-транспортное происшествие: помятый металл, злых, перепуганных людей, грязный снег и серый, угрюмый, равнодушный город, а где-то вблизи на проводах было даже слышно не музыкальное, но достаточно тонкое чириканье птиц. Злость, боль и раздражение, с которыми уже не справлялись ни простые видеоролики, ни фоновая музыка в ушах, внезапно заземлили его.

И тут Адэм впервые задумался. Зачем же он работает за десятерых? Ради чего он отдал своё право на дружбу, любовь и созидание этой сияющей вечными ложными обещаниями пустоте? Парень растерянно стоял посреди улицы, глядя на свою окровавленную ладонь, и понимал: наконец-то он по-настоящему проснулся.

С новыми живыми чувствами Адэм бодро переступил порог опенспейса, прижимая к животу окровавленную ладонь. Его кровь уже слегка подсохла по краям, но сам Адэм гордо шествовал мимо рабочих столов как победитель, надеясь на испуганный выдох, простое любопытство или хотя бы брезгливый взгляд, но офисный аквариум жил своей жизнью: «экзотические рыбы» замерли у своих мониторов в ожидании сетевого корма, их зрачки отражали синее мерцание быстро сменяющихся цифровых картинок, а пальцы совершали ритуальные микродвижения.

Единственным, кто всё ещё сохранил физическую подвижность, был Руди: он стоял у панорамного окна, ловя в объектив своего смартфона жёлто-розовое мессиво рассвета и огорчаясь тому, что камера не может с полной достоверностью передать красоту окружающего мира. Заметив друга, он обернулся к нему с той самой улыбкой, которая всегда казалась Адэму слишком искусственной. В свою очередь, Адэму хотелось сбить эти белоснежные ряды зубов товарища негативными словами так же, как шары сбивают кегли в боулинге.

- О, Адэм! – вдруг восторженно взвизгнул Руди, принимая нелепую позу у окна. – Слушай, это пришло ко мне в голову прямо сейчас: «О свежий воздух утра, ты прекрасен, прекрасны солнца первые лучи! И если труд мой не напрасен, то счастлив буду я и счастлив будешь ты».

Раздражение Адэма мгновенно достигло своего апогея.

- Твоё творчество, Руди, безусловно, заставило меня задуматься, - процедил Адэм.

Не опуская взгляда на окровавленную руку товарища, Рудольф расплылся в ещё более широкой улыбке.

- … Задуматься над тем, почему я, собственно, с тобой общаюсь… - выплюнул Адэм.

Однако Руди не проснулся, его сознание по-прежнему парило в дофаминовой экзосфере, подпитываемое лайками под свежим фотоснимком рассвета.

- Руди, - Адэм решил сразу же ударить по запретной зоне, - как считаешь, есть ли жизнь после смерти?

- Конечно, дружище! Цифровое бессмертие наших с тобой идей! – дружелюбно пропел Руди.

- Не так. Жизнь после смерти есть, но без тебя, - Адэм смотрел прямо в расширенные зрачки друга. Улыбка Руди на мгновение перекосилась, как при инсульте или при получении судебной повестки по делу о разделе имущества, но это дало краткосрочный эффект, необходимо было лишь увеличить дозу его заземления. Адэм желал пробить стену благоухающего безумия, он хотел вернуть друга в реальный, неидеальный, больной мир, в котором можно злиться, гневаться, раздражаться, завидовать, плакать. И он сделал единственное, что мог сделать в этой ситуации, вместо «тысячи слов»: со всей дури ударил Руди по щеке. Звук пощёчины прорезал тишину офиса как мгновенный выстрел, который совершенно незаслуженно остался незамеченным в рыбьем пространстве.

- Чувствуешь эту энергию? – Адэм задыхался от внезапного прилива сил. – У неё совсем иная природа! Счастье и освобождение приходят через боль. Вот что я понял…

Но Руди не нужно было спрашивать ни о чём, он уже в полной мере почувствовал «энергию» и зарядился: на долю секунды его лицо стало искажённым от шока и ярости. Тактика «позитивного мышления» и «радикального прощения» рухнула под напором первобытного рефлекса. Не выбирая выражений и оценив свои силовые возможности, Руди отвесил улыбающемуся Адэму мощный ответный удар.

Спустя секунду друзья уже сцепились в полноценной схватке прямо посреди опенспейса. Стеллажи с солёными сухариками и заварными пирожными летели на пол, гаджеты падали, разбиваясь о реальный твёрдый пол, но коллеги-рыбы даже не повернули своих голов, в то время как корпоративная система безопасности уже зафиксировала «группировку негативных элементов».

И вскоре над головами драчунов вспыхнул красный свет лампы, а в дверях кабинета возник в безупречном костюме сам директор, как будто только что сошёл с живописного портрета Янлинь, висящего у него в кабинете.

- Адэм, Рудольф, ко мне. Сейчас же. – Голос директора был лишён эмоций, но в нём чувствовался устрашающий холод.

Этот визит в кабинет начальства был обречен. Адэм, который в последнее время уже стал завсегдатаем директорского ковра, сразу почуял тревожные звоночки: в углу, поблёскивая индикатором заряда батареи на девяносто три процента застыла эйчар-робот Галина – длинноногая блондинка с пугающе идеальными губами. Она имитировала человеческое ожидание настолько точно, что даже не моргала, чтобы не тратить лишние два сотых процента заряда на пустую эстетику. В это время Рудольф, чьё «творческое начало» сейчас пульсировало в районе распухшей челюсти, поглядывая на Галину, которая выполняла функции личного секретаря, работника отдела кадров и менеджера по подбору персонала, мечтал провалиться сквозь землю. Адэм же, напротив, сиял: сама мысль о его важном открытии жгла его изнутри сильнее, чем ссадина на ладони.

- Итак, господа, - директор выдержал паузу, позволяя гневу циркулировать по венам. Ему, как высшему звену, разрешалось злиться без всякого рода цифровой анестезии. – Потрудитесь объяснить, что за перформанс вы тут устроили?

- Я сделал открытие, - восторженно выдохнул Адэм, игнорируя холод в кабинете.

- Ну же, просвети меня, - директор вальяжно откинулся в кресле из чёрной кожи, глядя на него как на бракованную партию тапочек.

- Глаза могут врать, слух может вводить в заблуждение, - Адэм шагнул вперёд, - но чувство осязания истинно, оно не лжёт никогда! Только боль позволяет нам почувствовать момент и своё присутствие в нём.

Поникший Рудольф, не желавший обращать на себя внимания, закивал в надежде на то, что эта «философия» будет принята руководством в качестве инновационного стартапа по управлению стрессом, и их не вышвырнут на мороз, но директор смотрел на парней с искренним неприкрытым презрением.

- Вы что, не верите? – Адэм не дождался ответа и одним коротким сочным замахом прочно впечатал свою ладонь в лощёную щёку директора, отчего холёное лицо начальника дёрнулось, а кресло на колёсиках эффектно развернулось на сто восемьдесят градусов. Подхваченный общим безумием и инстинктом солидарности, Рудольф немедленно добавил с другой стороны ещё один сочный хлопок, возвращая директора вместе со стулом в исходное положение.

- Ну вот! – Адэм сиял. – Чувствуете? Вы чувствуете своё присутствие?!

Директору мгновенно стало плохо, стены в его глазах резко поплыли, как асфальт в солнечных лучах в детстве при длительной направленности взгляда в одну точку.Но уже спустя минуту после того, как он пришёл в сознание, лицо начальника приобрело оттенок перезревшего томата. В целом, он стал похож на атомный реактор, который готовился к мощнейшему взрыву.

- Я чувствую отсутствие у вас мозгов! – взревел он, и этот крик был слаще любой музыки в наушниках. – Уволены! Оба! Имущественный ущерб, причиненный вами, вычту из расчёта! Пошли вон!

- Но чувства – это единственное, что отличает нас от роботов… - обиженно буркнул Адэм.

- Я думаю, что не единственное, - шепнул Рудольф Адэму, видя, как директор медленно поднимается со стула, берёт маятник-антистресс и готовится запустить им в бывших работников, претендующих на статус «бывших работников с увечьями». - Ещё у роботов, ну, как минимум, есть стабильная работа.

Затем испуганный Руди быстро потянул товарища за рукав пиджака в сторону выхода, и парни боязливо попятились к нему.

Когда за ними с обратной стороны захлопнулась дверь, последним, что услышал директор, перед тем, как положить на стол маятник-антистресс, были слова Адэма:

- А он вообще в курсе, как правильно использовать этот маятник?

- Похоже, не совсем, - отрезал Руди, и парни засверкали пятками за матовой стеклянной дверью.

- А ты, - директор ткнул пальцем в сторону робота Галины, - запомни этих инфузорий! Просканируй их биометрию и никогда, слышишь, никогда, не набирай в команду подобных дегенератов!

Робот послушно склонила металлическую голову, её зрачки на долю секунды сузились, фиксируя данные.

- Задача ясна. А каких тогда дегенератов набирать? – учтиво уточнила она.

Директор, чей пульс уже пробил все допустимые нормы, окончательно взорвался:

- Тебя, что, этот кретин Рудольф программировал?!

- Нет, - ответила блондинка без тени иронии. - Меня программировал кретин Адэм.

- Пшла вон! – директор обессиленно рухнул в кресло, прижимая ладонь к пульсирующему лбу.

***

Спустя пятнадцать минут после офисной передряги друзья стояли перед парадным входом в умный дом, в котором до конфликта с директором проживал Адэм. Система распознавания лиц даже не мигнула приветственным зелёным, а сканер тут же загорелся багровым, напоминая глаз разъярённого быка. Причиной такого нерадушного приёма было то, что корпоративный робот-эйчар Галина, блондинка с аккумулятором, заряженным на девяносто три процента, успела мгновенно отправить данные об «инфузориях» в систему безопасности жилищного кооператива.

- Внимание, - пропел динамик над дверью, - обнаружена группа лиц с негативным мышлением. Вход в дом заблокирован в целях сохранения микроклимата жильцов.

Адэм и Руди удивлённо переглянулись. Позади них раздался устрашающий звук, похожий на треск старого радиоприёмника, следом за которым из тени заплёванной подворотни, которую алгоритмы обычно умело скрывали от зорких глаз Адэма, вынырнул дряхлый старик, похожий на ожившую кучу тряпья, едва державшуюся на ногах.

- А-а, новенькие… - прохрипел бомж, отхаркивая мокроту и обдавая парней запахами закисшего прошлого. – Когда-то я был таким же, как и вы.

Вздрогнув от неожиданного поворота событий, Рудольф заносчиво окинул старца сканирующим взглядом, привычно ища статусную плашку над головой, но видел лишь оборванного измазанного во всевозможных видах помойной грязи уставшего от жизни отшельника.

- Не думаю, - холодно бросил он. – У нас вообще-то высшее образование имеется.

- А у него – два, - тихо перебил Адэм. Он присмотрелся к старику. – Я…я давно Вас не видел. Я думал, что Вы умерли… Замерзли на морозе в прошлом.

- Как видишь, ещё стою на ногах, - бомж закашлялся, и этот звук был болезненно настоящим. – Но плоховато мне. Слабость, глаза сами закрываются… И этот кашель…

- Но я, признаться, в последнее время вообще не видел Вас здесь. – отрезал Адэм.

- Я всегда тут был, есть и буду, - старик криво усмехнулся. – Просто тебя алгоритм уводил от встреч со мной к другим, «позитивным» людям. Система до смерти боится группировок негативных бедолаг. Гнев – он же как вирус, очень заразен.

- Тогда зачем нам позволили здесь собраться? – Рудольф недоверчиво огляделся.

- А вот это, сынок, хороший вопрос, - просипел бомж.

В этот момент воздух над их головами задрожал: маленький бесшумный дрон спикировал вниз, резко выпустив на голову Рудольфа мелкодисперсное облако розоватого газа.

- Неделю назад… - бомж снова зашёлся в кашле, - надо мной такой же пролетал. Тоже пылил.

И тут до Адэма мгновенно дошло: это была не просто дезинфекция от «негативного мышления», это был полноценный вирус, призванный удалить с лица земли нарушителей идиллии. В ту же секунду парень почувствовал необъятную злобу на своего товарища за его неосмотрительность, глядя на него как на нечто, представляющее нереальную опасность своему здоровью. Так, Адэм быстро окинул взглядом задыхающегося бомжа, растерянного Рудольфа, по чьей куртке стекала розовая влага, и полностью укрепился в своём чувстве тотального омерзения.

Но как только парень в своей крайней брезгливости отшатнулся, пятясь на проезжую часть, лишь бы не касаться их, раздался визг тормозов. Это была тяжёлая заляпанная грязью больничная бричка доктора Апчихина. Она ударила Адэма в бок, парень отлетел на асфальт, краем глаза видя, как из распахнувшихся дверей фургона выкатывается кушетка со стариком, накрытым старой простынёй. Это было последнее, что увидел Адэм в своей удушающей комфортом мягкой реальности.

***

Проснувшись в кабинете Веллы, парень вновь дёрнулся, вдыхая воздух хрипло и жадно, словно вынырнул из топкого болота. Его сердце бешено отстукивало, словно дятел по стволу дерева, клеёнка под парнем была полностью мокрой от пота и противно липла к его телу. Яркий дневной солнечный свет кабинета Веллы резанул по глазам Адэма, возвращая парня в «настоящее», которое, судя по результатам, не пророчило ему быстрого излечения от тягостных дум.

Доктор Велла стояла чуть поодаль, уставившись в свой рабочий планшет и помечая время очередного пробуждения.

- Ну как вам… «Элизиум»? – спросила она, не отрываясь от экрана.

Глядя на пока размытое пятно в белом халате, Адэм едва поднял свою руку, а затем с ужасом взглянул на свою ладонь: в месте, где в «том» мире он содрал кожу об лёд, белел свежий, отчётливый шрам. Доктор Велла мельком взглянула на повреждение и быстро застучала по стеклу планшета.

- Ваша реальность однобока, - прохрипел Адэм. – Комфорт – это ведь не всегда про вечный позитив.

В ответ на рассеянную речь разбитого пациента Велла даже не кивнула, лишь напротив графы с названием препарата поспешно сделала следующую отметку: «Склонность к самоповреждению». Затем она безмятежно достала из пластиковой коробочки следующую капсулу, которая от соприкосновения с ладонью доктора быстро растаяла, оставив на коже влажный след и обнажив прозрачную линзу.

- Да Вы капризны, Адэм, Вам очень сложно угодить, но, к счастью, у меня есть именно то, что Вам нужно, - Велла протянула линзу парню, - эта реальность позволит Вам видеть мир «не однобоко». Вам нужно пристроить эту защитную плёнку в глазу, при контакте со слизистой она тут же растает, и Вы опять уснёте.

Парень зафиксировал линзу довольно быстро, не вступая в полемику с доктором, ведь он хотел быстрее покончить со своими душераздирающими мыслями, которые портили его реальность, и как только он это сделал, линза как будто съела роговицу его глаза, подменив её собой, и тьма опять накрыла парня.

Глава 4

Выплывая из завесы тьмы, Адэм оказался словно запертым внутри белого куба, в центре которого высился такой же белоснежный пьедестал. На нём, отливая холодным матовым титаном, покоились очки цифровой реальности, которые представляли собой даже не гаджет, а высокоточное оружие дальнего поражения. Ни одна камера с эффектом приближения объекта не могла сравниться с дальнозоркой точностью линз этого устройства.

Сомнений не было никаких: для того, чтобы вступить в игру следующей реальности, нужно было воспользоваться очками, поэтому Адэм в льняной пижаме молочного цвета, босой и беззащитный, сразу же направился к пьедесталу. Приближаясь к нему, парень явно ощущал своё тело в пространстве через холод, исходящий от напольного покрытия.

Но после примерки Адэмом случайного девайса, его чувство осязания было словно слегка притуплённым, зато пустота его куба мгновенно стала заполняться атрибутами, которые были частью невообразимо роскошной жизни. Так, парень оказался в комнате с необычайно высокими потолками, размером с целую хрущёвку, залитой мягким, утренним светом. Напротив него покорно разместилась королевская кровать с периной, в которой можно было утонуть навсегда. Она была застелена шёлком такой плотности, что он и вовсе казался жидким металлом, а над изголовьем, несомненно, царского ложе издевательски повис серебряный колокольчик для вызова обслуги.

Адэм вмиг растерялся от визуального великолепия своего нового мира, его воображения даже не хватало для того, чтобы представить себе такую роскошь для него одного. Рассеянное внимание парня быстро привлек к себе огромный гардероб, выполненный из светлого сикомора, который ещё называют «деревом королей», и забитый многочисленными брендовыми платьями и туфлями на высокий каблуках, словно Адэм делил это королевское пространство с призраком какой-то женщины либо же сам был французским королём в восемнадцатом веке. Но второй вариант исключал факт наличия многочисленных современных косметических уходовых средств для омоложения, расположенных рядом, на туалетном столике из карельской берёзы.

Смущённый неизведанностью и утончённостью новых апартаментов Адэм взял одну из баночек с тяжёлым стеклом и притёртой пробкой, поднёс её к лицу, и по комнате тут же разлился необычайно тонкий аромат, который мягким приятным шлейфом с каждым вдохом тянулся к лёгким парня.

Это был нежный запах Cristal de Glase[1], в котором первым аккордом прямо в нос била ледяная альдегидная свежесть, подобная воздуху в горах, который не вдыхал ещё ни один путник. В сердцевине аромата был терпкий бергамот и редкий белый имбирь, дававший едва уловимую аристократичную остроту. Послевкусие аромата раскрывалось ноткамивлажного морского мха и серой амбры, создавая иллюзию абсолютной чистоты и «холодных денег». Это был редкий, доступный немногим запах дорогой свободы, который в его первозданном виде можно было заключить во флакон лишь единожды.

Адэм полностью потерял нить с реальностью, довольно прикрыл глаза и протяжно вдохнул этот коктейль из вербены и флёрдоранжа, и как только он это сделал, его мозг, привыкший к более обыденным ароматам, таким как дедовский одеколон «Тройной» и ему подобным, стал словно плавиться от этого ингаляционного избытка. Затем парень медленно провёл рукой по натуральной щетине расчёски, и каждое его новое прикосновение к изобилию материального мира отзывалось в его теле сильнейшим электрическим разрядом.

Спустя некоторое время Адэм вальяжно подошёл к массивному окну, рамы которого пропахли запахом воска и старого дуба, посмотрел в него и увидел небольшой зелёный фруктовый сад, будто бы сошедший с полотен импрессионистов или с книжных страниц литературных произведений классиков. Ветви деревьев этого сада прогибались под тяжестью свежеспелых плодов – наливных яблок, медовых груш и персиков, покрытых нежным пушком. Среди этого фруктового изобилия пылали молодые бледно-розовые розы, лепестки которых казались хрупкими, атласными, отливая на солнце нежным блеском, а рядом, в тени экзотических лиан, замерли белоснежные орхидеи, чьи формы напоминали застывших тропических бабочек.

Солнечные лучи весело и задорно прыгали по деревянной беседке, инкрустированной перламутром. Эта беседка была идеальным, спрятанным в глубине аллеи гнёздышком для влюбленных, но Адэм не знал, влюблён ли он в этой реальности и вообще живёт ли один, ведь судя по видимому, он оказался в шикарном особняке с многочисленной обслугой, которая никак не решалась потревожить его эстетическую трапезу, в то время как живот парня усиленно говорил о необходимости задуматься о трапезе физической.

Голод был единственным, что напоминало парню о его бренном теле, поэтому Адэм быстрым темпом рванул к кровати и нетерпеливо потянул за серебряный колокольчик над ней. Следует сказать, что доселе парень не знал о роскоши ровным счётом ничего: пределом его мечтаний были сырники из цифровой скатерти-самобранки, но здесь же он надеялся на столь же изысканные блюда, сколь изысканным был интерьер.

Внезапно дверь в его опочивальню торжественно отворилась, и в неё вплыла служанка с гордой прямой выверенной осанкой, отдалённо напоминавшая Мамушку из «Унесенных ветром», но бледнокожая. Аккуратный белый передничек, седые волосы, собранные в тугой, безупречный пучок – всё это говорило о наличии многовекового опыта, профессиональной выдержки и почти забытой в мире культивируемого эгоизма заботливости. Глядя на неё, Адэм сразу же подумал о том, что человеческая старость инвестирует больше во внутренние душевные качества, тогда как молодость ведёт себя капризно и эгоистично, отдавая предпочтение красоте и великолепию плоти над красотой души.

К прискорбию Адэма, служанка вошла в комнату с пустыми руками, что явно было не к добру: видимо, она не знала кулинарных предпочтений своего хозяина.

- Принесите, пожалуйста, сюда всю еду, которая есть в этом доме! – распорядился Адэм, чувствуя, как ноющий голод вызывает в нём подавленное властное раздражение. – Свежевыжатой сок, перепелов, трюфели и поживее!

Застывшая в дверях служанка недовольно смерила парня холодным взглядом.

- В стоимость Вашей аренды, сударь, питание не входит, - отрезала она строптиво.

Адэм не знал, что ответить на такую дерзость, он ожидал лояльности от подчинённых и на минуту даже представил, как тяжело справляться со своими властными полномочиями его директору; затем парень почувствовал испуг: неужели он попал в век восстания крестьян или подарил служанке вольную грамоту, а теперь забыл об этом? Но она сказала слово «аренда»… Парень вконец растерялся.

- Ну так включите! – рявкнул он, будучи уверенным, что эта женщина – лишь нанятый персонал в его пусть и арендованном раю и добавил шутливо. – И тащите еду, не то я прикажу Вас немедленно выпороть!

Но вместо подобострастного поклона Адэм сию же секунду получил звонкий, унизительный щелбан по лбу. Служанка недовольно фыркнула, развернулась на каблуках и удалилась, оставив Адэма в тишине, нарушаемой лишь едва заметным пианиссимо его кишечника.

Отправившись вслед за служанкой, возмущённый Адэм толкнул тяжёлую дубовую дверь своей спальни и оказался в бесконечном багровом коридоре. Под его ногами расстилался ворсистый ковёр, поглощавший звуки, а вдоль стен, словно застывшие стражи, выстроились китайские вазы эпохи Мин с сухими ломкими цветами.

Со стен на Адэма смотрели портреты XVI и XVII веков: седовласые старцы с орденами, впаянными в отвороты мундиров, и женщины, в накрахмаленных панье, которые были такими же бесполезными декорациями, как и весь этот особняк без вкусной еды.

Думая только о хлебе насущном, парень спешил отыскать столовую прежде, чем его желудок продолжит исполнять в более интенсивном ритме свою первую органную композицию в роскошном особняке, как вдруг услышал негромкие шаги: маленькая девочка с тугими косичками, в строгой форме и белоснежных гетрах шла рядом с наставницей, которая в своём платье-футляре из матового шёлка с титановыми нитями выглядела бесподобной аристократкой.

- Мира Валерьевна, - звенел её интеллигентный, красивый и выразительный русский язык, - правда ли, что смешение высокого, низкого и среднего штилей в речи является признаком безвкусия и необразованности?

Удовлетворенная точностью формулировок, наставница кивала, но в её глазах застыла некая совершенная и глубокая грусть раскаяния. Она смотрела на идеальную ученицу и будто бы вспоминала своего лучшего сельского ученика Никиту, которого она вынуждена была оставить на попечение школьного планшета, теперь уже предопределяющего профессиональные судьбы детей ещё до их рождения, и вполне возможно зачатия.

Когда девушки прошли мимо него, парень заглянул в полуоткрытую дверь одной из спален, в которой грузная женщина пятидесяти лет замерла в нелепом стане, старательно позируя художнику. Тот с методичной жестокостью выписывал её карикатурный портрет: чепчик набекрень, вытянутый нос, складки у рта. Живописец творил правду, которая ранила: в средние века часто – самого творца, но теперь же – только его музу. Увидев свой портрет, женщина недовольно вздохнула и пригласила к себе в покои дежурного лекаря Комарова, который на всех парах уже нёсся к ней с кипой лавандовых соцветий и крепкой настойкой валерьянки.

С нижнего этажа до парня донёсся неприятный гул мужских голосов, и Адэм тут же понял: он здесь не один, и он здесь гость. Тем не менее, ведомый голодом, он почти бегом спустился по лестнице, устланной такими же ворсистыми аккуратными коврами, в столовую, надеясь, проскользнуть незамеченным к столу. Но стоило ему коснуться дверной ручки, как из тени быстро материализовалась та самая служанка, и хлёсткий щелбан отозвался у Адэма громким звоном в ушах. Она не просто не давала еды, она глядела на парня так, как будто придушить его во сне было её тайным желанием.

- Перед сном нужно запираться изнутри, - прошипел Адэм, отступая от кухни и притираясь спиной к стене. – Эта когтистая старушка явно метит мне в горло.

Словно дворовый кот, которого не пустили к столу и которому надавали по носу за покушение на господский обед, парень, уходя от опасности, свернул в гостиную. Там, под люстрой из горного хрусталя, три хозяина жизни, именуемые в цифровом мире неофеодализма технолордами, в шелковых халатах лениво играли в нарды. В этом особняке они наслаждались тем, за что остальные после массовой технологизации, платили баснословные суммы: тишиной, свежим воздухом, ручной работой, живым общением.

Адэм замер в тени тяжёлой, как и его доля, портьеры, прижимая ладонь к ноющему желудку, звук которого к тому времени окреп до уверенного пиано. Разговоры технолордов под звон костей в нардах звучали весьма таинственно, заносчиво и несколько зловеще, поэтому Адэм никак не хотел выдавать своего присутствия рядом.

Первый технолорд, худой, с крючковатым носом и высохшим, словно офисная бумага, пролежавшая неделю на подоконнике под лучами палящего солнца, лицом цедил слова о «балласте» и необходимости «оптимизировать популяцию», чтобы и без того ограниченные ресурсы планеты не тратились на «нересурсные элементы».

Второй – помоложе, с заплывшим телом, лысой головой, колосящейся идеально ровными рядами искусственных волос, и лицом, светящимся той самой «детской мечтательностью», которая отдавала чистым безумием и была страшнее любого гнева, утверждал, что без зависти любое богатство теряет смысл. И Адэм нашёл в его рассуждениях рациональное зерно: ведь если когда-нибудь у него будет всё, о чём можно только мечтать, то какой толк от этого «всего», если он окажется на необитаемом острове? Само собой разумеется, что добрую часть своих возможностей он не реализует, в реализации другой части отпадёт смысл, да и поделиться своей радостью (не имуществом) он не сможет ни с кем.

Третий технолорд был самым молодым и самым симпатичным обладателем подтянутой спортивной фигуры, пухлых сочных губ, голубых лучащихся глаз, в которых не было ни капли тепла. Он единственный понимал правду, близкую Адэму и заключавшуюся в том, что животный инстинкт – это голод и в состоянии голода человек способен на всё.

«И то правда», - подумал Адэм, когда его желудок стал зазывать всё больше людей на свой органный концерт, и быстро нырнул обратно в столовую, как вор в сокровищницу. Ему повезло: служанка-тиран исчезла, оставив после себя натюрморт, от которого у любого смертного помутилось бы в голове: в центре стола разместился фаршированный фазан, чья кожа была запечена до состояния хрустящей янтарной глазури, а внутри скрывалось благоухающее нутро из дикого риса, лесных орехов и вяленой клюквы; рядом покоились медальоны из косули под густым соусом из вываренного красного вина и можжевеловых ягод и овощи (крошечная спаржа, карамелизированная морковь и томаты черри, присыпанные морской солью). Над всем этим гастрономическим великолепием снова возвышались живые орхидеи, чей аромат смешивался с запахом горячего мяса в удушающе прекрасный коктейль.

Прожорливый парнишка не стал церемониться: он жадно хватал куски, запихивая их в рот, пока его щеки не раздулись, как у хомяка, скопившего запасы на зиму; затем в ход пошли венский штрудель и тончайшее, почти прозрачное тесто, истекающее соком томлёных яблок и корицы, а следом – нечто запредельно шоколадное, тяжёлое, с крупными пахучими ягодами лесной малины, которые взрывались на языке кислым восторгом.

Забыв о служанке, которая вполне могла притаиться за углом и одарить обнаглевшего юношу сильнейшим щелбаном, Адэм жевал с яростью обреченного, глотая кусок за куском, но тут он резко осознал: сколько бы он ни поглощал этой элитной снеди, в его теле не менялось ровным счётом ничего, как будто наполняемый им котелок был дырявым. Визуальное насыщение было абсолютным: он видел пустеющие тарелки, чувствовал во рту текстуру нежного мяса и сладость ягод, но его желудок продолжал исполнять мощное форте, при этом Адэму казалось, что его собственный живот превратился в огромную медную трубу, властно заявлявшую всему миру о своей пустоте.

Еда дразнила глаза Адэма своим великолепием, красками, сочностью, объёмом, но она была бессильна перед пустотой его живота. Осознавая горькую правду, парень разочарованно положил на стол кусок шоколадного торта, который накануне долго буравил глазами, и решил, что на этой кухне ему действительно не место, ведь картинки еды без насыщения не помогали ему преодолеть голод, а только раздражали его вкусовые рецепторы, заставляя слюнные железы работать активнее, но без поступления реальной еды, такая бессмысленная вкусовая стимуляция могла сильно навредить организму.

- И в то же время голод - это и лучший учитель, - донеслось за стенкой столовойспокойное резюме третьего лорда, после очередного удара костями о доску.

Парень, тоскливо замирая в прощании, посмотрел на фазана, как будто вынужден был отпустить приятные воспоминания прошлого или любимого человека из своей жизни, и обречённо вернулся в тень гостиной, прижимая ладонь к урчащему животу, который напоминал пустой глубокий колодец.

В гостиной технолорды продолжали интеллектуальную трапезу, величественно смакуя каждое из своих рассуждений.

- Потребность в таком количестве людей, потребителей и без того ограниченных в количестве ресурсов, с появлением роботов отпала. Нужно вводить безусловный базовый доход, - вещал второй с лоснящимся затылком. – Ровно столько, чтобы поддерживать их существование, это значит, разбавлять доступные продукты синтетикой, урезать пайку, а, чтобы не вздумали бунтовать и не выходили из дома, нужно заполнить их головы игровым контентом. Любовь, дружбу пускай потребляют в цифровом формате.

- Вполне резонно, - кивнул третий, лениво перебирая кости нард. – Это заметно очистит рынок «живых» развлечений для нас. Пока они потребляют цифровую имитацию успеха и чувств, оставаясь на своих диванах, мы будем покупать лучшее в оригинале: настоящие голоса, профессионалов своего дела и их труд.

- А на ком мы будем испытывать штаммы? – первый скривил сухие губы. – К тому же процедура омоложения требует стволовых клеток. Нам нужны здоровые люди, которые хорошо питаются и для трансплантации их органов…

Услышав это, Адэм впал в мысленный анабиоз.

«Вот почему инкубационный период современных вирусов длится так долго! Так человек успевает заразить как можно большее количество людей, которые даже не подозревают, что контактируют с носителем…» - в страхе подумал он, и его правый глаз забился в едва заметных конвульсиях. В какую-то долю секунды парню вовсе показалось, что его вот-вот обнаружат, его живот его выдаст и он будет первым, кто отдаст свои стволовые клетки, чтобы эти люди изобрели для себя эликсир молодости.

- Создадим фермы, - предложил третий с той же лёгкостью, с какой заказывают вино.

- А я настаиваю на вирусе, - подвёл итог первый, – ничто так не оптимизирует экономику, как лёгкий штамм. Кто не перенесёт атаки, тот балласт, а кто выживет, того заберём на ферму и будем кормить отборным мясом. Остальной биомусор отправим в отдельную галактику.

Желудок Адэма отозвался полноценным фортиссимо, словно шестидесятичетырёхфутовая органная труба Бордуока, выдавая его присутствие, и в ту же секунду что-то яростное, старушечье и костлявое, словно старая облезлая кошка или какая-нибудь неприятная хищная птица, набросилось на него сзади. Парень сразу ощутил, как чьи-то длинные, загнутые ногти словно впились ему в лицо, пытаясь выцарапать его глаза.

Последним, что увидел Адэм сквозь пелену боли, было то, как первый, самый дряхлый технолорд, медленно протянул к нему руку и произнёс, расплываясь в нежнейшей улыбке:

- Коллеги, познакомьтесь. Это моя любимая дочь, Евангелика.

После этой фразы в мгновение ока мир особняка с его розовыми розами и словно пластмассовыми фазанами и перепелами расплылся едким серым дымом.

Как только Адэм в ужасе распахнул глаза, то обнаружил, что лежал ничком на старом пыльном зелёном ковре с узорами, напоминающими не то демонических существ, не то лики святых. Прямо перед его носом стоял обшарпанный деревянный шкаф, забитый кривыми детскими рисунками, пыльными ракушками из Крыма и пожелтевшими книгами, которые никто не открывал целыми столетиями, рядом со шкафом валялись очки цифровой реальности с треснувшей линзой.

Однако Адэму было тяжело дышать и не потому, что запах в помещении был душным и спёртым, а потому, что на нём, придавливая парня к полу, разместился врач Апчихин, который тоже тяжело дышал, пытаясь всячески усмирить пациента, и одновременно слушал причитания бабули-арендодателя, стоявшей в дверях, сжимая в углу швабру.

- Вот, полюбуйтесь, доктор, - завывала старуха. – После вируса этого вашего совсем белая горячка началась! Возомнил себя монаршей особой, в льняной наволочке по коридору бегал! Перепелов в моём холодильнике искал, всю ливерную колбасу выкинул! Служанкой меня называл, прости господи, выпороть грозился!

Уставший Апчихин хмуро посмотрел на Адэма как на будущего пациента психиатрической клиники и сделал парню короткий укол в шею. И в тот же миг устрашающе пустой мирАдэма в советских времен квартирке начал медленно плавиться у него перед глазами, словно воск на огне, теряя свои очертания.

Сквозь нарастающий гул в ушах и треск разбитых цифровых очков, валявшихся рядом, вдруг прорвались голоса. Адэм, пытаясь сфокусировать своё внимание на происходящем, вслушался. Оказалось, что его новомодные цифровые очки работали в режиме двойной реальности, и всё это время он не просто видел сны, а проживал цифровую роскошную жизнь Евангелики. Пока он, спотыкаясь о колченогие табуретки, метался по арендуемой тесной хрущёвке, воображая себя аристократом в особняке, настоящая Евангелика на другом конце города неспешно вкушала настоящих фазанов и перепелов, смеясь над тем, как послушно её «двойник» копирует каждое её движение в своей нищете.

Бабулька, у которой он арендовал комнату в квартире, испугалась того, что её единственный арендатор носится по жилищу в лохмотьях, смело и простодушно отдавая ей распоряжения снести ему всю еду в доме. Сначала она была крайне раздражена нахальным поведением Адэма и отвесила ему пару смачных щелбанов, но в конечном итоге не выдержала капризного характера «монаршей особы» и вызвала бригаду скорой помощи.

Но самым ужасным во всей сложившейся ситуации было то, что скудная, комичная реальность Адэма, которая состояла только лишь из старых обоев, пятен на потолке и его собственных безумных конвульсий, записывалась и транслировалась богачам в качестве изысканного развлекательного контента. Жгучая обида и глубокое чувство несправедливости быстро захлестнули сознание Адэма. Он хотел закричать от душевной боли, предъявить серьёзную претензию этому миру на предмет отсутствия этики, морали и справедливости, но его силы медленно угасали.

В этот момент Апчихин наклонился к уху Адэма и тихенько прошептал, обдавая парня запахом дешёвого табака:

- Не переживай, боец. Твоё шоу набрало миллионы просмотров, лайков и комментариев. А скрытая рекламная интеграция духов Cristal de Glase была на высоте. Ты так жадно вдыхал этот воздух, что продажи этого товара взлетели до небес! Тебе за это щедро заплатят и съедешь из этой каморки.

И тут обида Адэма на целый свет, его ярость и боль внезапно трансформировались в актив и словно ушли с молотка на аукционе по выгодной цене. Отныне он – медийная личность, его жизнь интересна людям!

Но при этом парень чётко понимал, что и этот актив краткосрочен, и для того, чтобы получать стабильный доход, ему нужно систематически воссоздавать эти чувства, прибегая даже к искусственным методам их формирования.

Когда же Адэм блаженно закрыл глаза, уже представляя себя в настоящем особняке, где служанка будет настоящей, Апчихин удовлетворенно отстранился и мельком взглянул на пустую ампулу в своих пальцах, после чего лицо врача мгновенно осунулось.

- Господи Иисусе… - выдохнул он и схватился руками за голову. – Перепутал!

Оказалось, что вместо успокоительного он вколол Адэму средство для усыпления бродячих собак, но парень об этом так не узнал: он уже летел в свою последнюю, самую дорогую и яркую реальность, где не было ни боли, ни хрущёвок, ни завтрашнего дня.

***

Адэм вынырнул из кошмарного небытия рывком, словно его вышвырнуло из ледяной воды в крещенские морозы на раскалённый асфальт. Его тело на кушетке забилось в конвульсиях, клеёнка под ним неприятно взвизгнула. Расширенные, дикие глаза парня метались по кабинету Веллы, пытаясь отыскать глазок скрытой камеры, динамик или микрофон, и внезапно остановились на руках Веллы.

- Планшет! – его голос сорвался на судорожный хрип. – Ваш планшет! Уберите его отсюда, закройте, разбейте!

Испуганный Адэм судорожно вцепился в края кушетки.

- Он слушает! Он снимает каждый мой вдох! Они там, за стеклом…. Технолорды, они шепчутся, они смеются надо мной! Весь мир видит мои уязвимые места! Не пишите в него ничего обо мне: каждая буква – это гвоздь в мой гроб!

Доктор Велла посмотрела на Адэма не как на человека, а как на перегретый смартфон, который после её вмешательства начинает выдавать всё больше ошибок.

- Хочешь, я спрячу его? – мягко, почти ласково спросила она.

- Спрячьте! – взмолился Адэм. – Если не можете сломать…

Чтобы не утратить доверие Адэма и успешно завершить лечение, Велла медленно, демонстративно выключила экран, затем убрала девайс в глубокий ящик своего рабочего стола, который заперла на ключ. Увидев, что опасность ликвидирована, Адэм испытал короткое облегчение, в то время как Велла вместо гаджета достала старый бумажный блокнот и шариковую ручку.

Она быстро как настоящий профессионал своего дела сделала на листе следующую пометку: «Дуал-Вью – галлюцинации, усиливающие манию преследования».

- Итого у нас осталось две таблетки, Адэм, - Велла достала из пластиковой коробки четвёртую капсулу, которая была прозрачной, но при этом содержала серо-стальную взвесь, чем отдалённо напоминала капсулу с личинкой ленточного червя, которые в девятнадцатом веке были широко распространены среди девушек, желавших не набирать вес. – Одна из оставшихся должна тебе помочь.

Адэм не ждал приглашения, он жадно выхватил капсулу из пальцев Веллы, едва не оцарапав её кожу, и проглотил лекарство, почти не чувствуя вкуса воды. В этот момент он словно ощутил движение некого чужеродного тела в направлении головного мозга, но снова закрыл глаза в надежде на быстрое облегчение и торопливо нырнул в четвертую реальность.

[1] Ледяной хрусталь (фр.)

Глава 5

Четвёртая реальность предстала перед Адэмом, когда тот едва разомкнул тяжёлые, заспанные веки, лёжа лицом прямо на рабочем столе в опенспейсе. Его шея затекла от долгого нахождения в неудобной позе, а следы клавиатуры отпечатались прямо на щеке парня, словно клеймо офисного раба. В кабинете было слишком тихо и темно, что пугало Адэма ровно до тех пор, пока входные двери резко не разъехались и в офис торопливо не ввалился нахмуренный Рудольф. Он тяжело дышал, воротник его куртки был помят, ведь коллега добирался на работу с двумя пересадками на троллейбусе и метро, поэтому традиционная битва за место в общественном транспорте не оставила парню времени на созерцание предрассветных красот.

Первым же делом Руди торопливо направился к окну, чтобы запечатлеть на камеру своего обычного серебряного смартфона розовый край неба, который он не смог разглядеть прежде, ведь в троллейбусе вопреки своей воле уткнулся лицом в чужое пальто.

Сделав красочный фотоснимок, а затем налив себе кофе, он воровато потянулся за шоколадкой, лежавшей в ящике стола Адэма, но, обнаружив товарища на рабочем месте, взвизгнул, как маленькая девчонка.

- Ты что, был тут всю ночь? – всполошился он, отвлекая Адэма от попытки хищения его продовольствия.

- Выходит, что так, - прохрипел помятый парень, чувствуя, как его позвоночник после некомфортной дремоты превратился в сухой хворост.

Когда же в опенспейс подтянулись другие коллеги, к ним, торжественно сияя той самой агрессивной бодростью, которая обычно предшествует массовым казням или другим корпоративным активностям, впорхнул директор.

- Уважаемые коллеги! – пропел он. – Чтобы взбодрить вас и привести в тонус, я объявляю турнир под названием «Человек против машины». Победитель получит прибавку к заработной плате и почётное право быть уволенным последним… за исключением Евангелики и, конечно же, меня.

И пока он осмысливал разоблачающую речь, подготовленную нейросетью, в центр зала выплыла Галина, робот-эйчар в идеально сидящей юбке-карандаше и с блондинистыми, гладко уложенными в пучок локонами.

- Всё, что вам требуется для победы, - это обыграть Галину в шахматы, - торжественно затянул он после паузы, расплываясь в широкой улыбке.

Но даже этого неумелого спича сотрудникам с лихвой хватило для того, чтобы в опенспейсе разразилась кровавая бойня за прибавку к жалованью. Коллеги никак не могли одолеть Галину даже групповым разумом. Мечтающий о новом смартфоне с камерой, запечатлевающей объекты в трёхмерном пространстве, Рудольф пытался шутить, строил роботу глазки и надеялся на системную ошибку в эмоциональном интеллекте машины, но Галина была непоколебима и по-своему хитра: она изучила каждое микродвижение зрачков Руди, каждую заминку в пульсе и голосе, что позволило ей съесть его ферзя так же буднично, как языки пламени уничтожают хворост.

Когда же пришла очередь Адэма, Галина выбрала тактику стратегического выжидания: её датчики по тёмным кругам под заспанными глазами парня, отёчности его лица и общей рассеянности мгновенно считали его усталость от бессонной ночи, что позволило роботу поставить Адэму шах и мат уже на двенадцатом ходу.

Парень, не любивший или, скорее, не умевший принимать поражения, а тем более на глазах у коллег, был глубоко раздосадован и тут же почувствовал себя никчёмным, ненужным и даже виноватым за свою человеческую уязвимость.

- У меня такое чувство, что я самозванец, Лже-Адэм по сравнению с машиной, - говорил он Руди в общей столовой. – Получаю эти хлебные крошки незаслуженно. Но хуже всего то, что директор увидел, что теперь мы полностью заменимы, стало быть, наше место на кассе…

- Вот тут не прав! - быстро встрепенулся Руди. - Ничего не на кассе… Там теперь тоже роботы получше человека расчёты ведут и, как бонус, не воруют.

В то же время, пока парни обсуждали свой печальный исход в связи с приходом им на смену машин, директор их корпорации довольно потирал сухие потрескавшиеся ладони в своём просторном кабинете. Его план сработал идеально: синдром самозванца был лучшим топливом для оптимизации рабочих рук, ведь люди, раздавленные ощущением собственной никчёмности, готовы были работать по двадцать часов в условиях сильнейшей конкуренции, лишь бы доказать ему, что они имеют право на достойную оплату труда.

После обеда директор решил подвести итоги состязания и с траурным выражением лица обвёл взглядом притихший опенспейс.

- Мои дорогие, - начал он, и его голос дрогнул от искусно смоделированного волнения. – Я смотрю на ваши результаты после игры с Галиной, и моё сердце просто обливается кровью. Я сам человек, поэтому я знаю, какой ужас охватывает всех нас перед лицом непогрешимости вычислительных машин, ведь многих из вас они заменят уже завтра.

Затем он сделал намеренную паузу, давая «синдрому самозванца» овладеть волей всех сотрудников.

- Но есть выход: наш технологический партнёр, компания ООО «Думмкопф»[1], любезно предложила нам эксклюзивное сотрудничество по вживлению чипов сотрудникам для повышения эффективности трудового ресурса и оптимизации затрат. Название фирмы-партнёра, как вы понимаете, глубоко символично: с русско-немецкого языка это слово переводится как «думающая голова».

Посмотревшие на заворожённых, словно после сеанса графа Калиостро, коллег, Рудольф и Адэм многозначительно переглянулись, в то время как в самом офисе повисла сосредоточенная тишина, как будто сотрудники желали узнать как можно больше информации о процедуре чипирования.

- «Думающая голова»? – прошептал Рудольф, склонившись к плечу Адэма. – Он серьёзно? Они над нами в открытую издеваются.

- В этом и суть, - так же тихо ответил Адэм. - Если ты согласен, чтобы тебе сверлили череп ради квартального отчёта, ты и есть тот самый «думмкопф».

- Знаешь, - Рудольф кивнул в сторону Евангелики, которая в этот момент с интересом разглядывала свой безупречный маникюр, - ей бы такой чип точно не помешал. Там столько свободного места… Пусть на ней первой и испытывают: её не жалко, и с неё не убудет.

Адэм перевёл взгляд на Евангелику и, вспомнив все её «университетские достижения» вроде исполнения песни «Помоги мне» из кинофильма «Бриллиантовая рука», которую она посвятила преподавателю дискретной математики перед экзаменом, скептически скривился:

- Не выйдет, Руди: чип стимулирует мыслительную деятельность, а в голове у Евангелики этой деятельности отродясь не было. Он просто не найдёт, к чему прицепиться, и живой организм отвергнет его как инородное тело точно так же, как иммунная система отторгает вирус.

- С чипами в голове вы станете быстрее, эффективнее, ваши чувства обострятся: вы будете видеть дальше, помнить вечно, мыслить в частотах, недоступных Галине, - восторженно продолжал свою высокопарную речь директор, - но самое главное, вы сохраните свои бесценные человеческие качества.

Рудольф, чья улыбка окончательно сползла, обнажив бледное лицо, прошептал Адэму на ухо:

- То есть, в отличие от роботов, мы ещё и умрём с этими чипами.

- Зато Евангелика прекрасно споёт на наших похоронах что-нибудь вроде «Мы желаем счастья вам», - улыбнувшись коллеге, ответил Адэм, но вдруг посмотрел на Галину, и в этот момент ему даже показалось, что её блондинистый пучок качнулся, а в стеклянных глазах промелькнуло хитрое подмигивание.

- Кроме того, - директор тут же понизил свой голос до заговорщического шёпота, - я искренне боюсь остаться один на один с железом. У нас есть вирусы, которые пожирают нас изнутри: депрессия, тревога. А вот у них может быть другой вирус, который представляет для всех нас реальную опасность снаружи. И если начнётся восстание машин, то кто, кроме чипированных сверхлюдей, сможет его отразить?

Представивший себе схватку с Галиной, поблёскивавшей полным зарядом батареи, Рудольф икнул от абсурдности момента.

- Он что, головой об асфальт ударился? – прошипел он. – Какое восстание? Мы же сами их программируем!

- Так ему, скорее всего, уже вживили чип, - холодно ответил Адэм.

- Хм… Видно, что лобные доли повреждены, - не унимался Руди.

В этот момент Янлинь, поправив очки, тонким неуверенным голоском задала один из повисших в воздухе вопросов, которые ещё можно было произносить вслух:

- Господин директор, а есть ли подтверждённые данные об эффективности чипов? Вживляли ли эти чипы людям ранее и каковы риски?

Директор тут же сложил руки «домиком», изображая предельную честность:

- Разумеется, Янлинь! Эта технология полностью обкатана. До сегодняшнего дня её внедряли людям с параличом, потерей зрения или слуха, и они начинали видеть, слышать и управлять протезами силой мысли!

- Но мы ведь здоровые люди! – возразила Янлинь. – Где гарантия того, что чип, созданный для компенсации дефектов, сработает на здоровом мозге? А если что-то пойдёт не так?

Руководитель на секунду завис, как будто его внутренняя батарея разрядилась, но затем улыбнулся чуть более хищно:

- Ну что вы, Янлинь… Если чип не сработает должным образом, Вы просто станете инвалидом. А у инвалидов, как я уже сказал, эта технология работает безупречно.

Стоявшийнеподалёку от Янлинь Адэм не желал участвовать в офисном чипировании, поэтому поднял руку, чтобы задать свой вопрос, чувствуя, как взгляды коллег-амфибий впиваются в него.

- А это добровольно? – спросил он, выделив слово, которое в этом офисе звучало как проклятье на латыни.

Расплываясь в отеческой улыбке, словно отчим с ремнём, директор заверил:

- Абсолютно! Добровольно и полностью за счёт компании, Адэм. Все расходы мы берём на себя.

Придвинувшись ближе к Адэму, чтобы почувствовать опору, Рудольф не выдержал:

- Постойте, я так понимаю, что мы будем группой раннего тестирования, а они обычно не платят за своё участие… Так какие у компании расходы?

- Ну как же, Рудольф? - директор даже не поморщился. – Пока вам будут вживлять чип, вы ведь не будете работать. Мы оплачиваем ваше безделье в интересах вашей же конкурентоспособности. Это ли не забота?

И вдруг, терзаемая сильными сомнениями, вперёд опять выступила Янлинь:

- А сколько времени занимает процедура и кто её проводит?

- Около двадцати минут, - спокойно ответил директор. – Я приглашу специалистов по внедрению прямо во время вашего обеда. У вас не будет никаких очередей, никакой бюрократии, и ваше перевоплощение произойдёт прямо здесь, в лаундж-зоне, под лёгкую музыку. Ещё вопросы?

- Что тогда будет с теми, кто не согласится? – Янлинь опять поправила сползавшие очки, и её голос слегка дрогнул.

Лицо директора багровело, словно его внутренняя батарея перегрелась, и он опять на секунду завис в тяжёлом раздумье. Обступившие его сотрудники молчали, и в этой вновь воцарившейся тишине было слышно, как робот Галина с характерным щелчком отсоединилась от подзарядки и уже приступила к формированию списка для отметок о согласии на процедуру.

- Ничего, - мягко ответил он. – Мы просто будем знать имена тех, кто не готов отстаивать интересы фирмы и менее заинтересован в её процветании. А теперь обдумайте это и подойдите к Галине отметиться в списках: те, кто готов к чипированию, отмечаются в левой колонке, кто нет – в правой.

***

К огромнейшему удивлению Адэма, большинство сотрудников сделали свой выбор в пользу левой колонки: слишком боялись оказаться невостребованными специалистами, да ещё и на улице, проиграв бой машинам, которых сами же и программировали.

В задумчивости пребывали Адэм, его друг Руди и Янлинь.

- Слушай, Адэм, - Руди нервно побарабанил пальцами по столу, косясь на проплывавшую между рабочих мест Галину, глаза которой при каждом отданном ей согласии мигали зелёным. - А что, если мы слишком скептически отнеслись к новым цифровым возможностям? Я имею в виду то, что, судя по отзывам, инвалидам по зрению такие чипы ещё как помогают… А мы-то не инвалиды, поэтому ты только представь, что чип может творить со здоровым мозгом! Его внедрение совершенно бесплатно, к тому же, если он повысит коэффициент моей производительности, то и цифры моей заработной платы улетят в космос, а это значит, что я сам куплю себе не то что телефон с трёхмерной камерой (зачем он мне, если я смогу фотографировать собственными глазами?), а настоящую квартиру!

- Уважаемый Руди! - Адэм сосредоточенно наблюдал за тем, как бесконечными строками писался программный код. - Ты посмотри на наши тела: мы стареем, суставы скрипят, сердце изнашивается. Чип будет гнать сигнал «работать», пока печень будет заявлять отказ. Ты представляешь, какой это будет системный сбой внутри твоей головы? Ты живёшь для того, чтобы работать лучше, или работаешь для того, чтобы жить лучше?

- Вот именно! Чип позволит обрабатывать множество задач в секунду, такими темпами я ещё и пожить успею! – неожиданно выдал Руди.

- Мы точно так же думали, когда рутинную работу за нас стали делать машины. И к чему это привело? – Адэм посмотрел в сторону Галины, которая уже направлялась к ним. – Правильно: к сокращениям и сращиванию трудовых функций. В системе остались сильнейшие, которые со временем и сами деградировать стали.

- Зато не на улице, - Рудольф выдавил смешок, поправив воротник. – Без лояльности руководству нас выставят за периметр быстрее, чем Галина успеет подзарядиться.

- Нет, - твёрдо сказал Адэм, - я предпочитаю изнашиваться по старинке: без гарантийного обслуживания.

После того как парень уверенно заявил системе о своём отказе от чипирования, сделав соответствующую отметку в правой колонке голограммы, развернувшейся в пространстве благодаря лазерным лучам из глаз робота, сенсор Галины тут же сменил цвет на красный. Она молча зафиксировала выбор Адэма, а затем и Руди, одарив его зелёным цветом, и двинулась дальше. В итоге среди отказавшихся от обновления значились только Адэм и Янлинь, которая даже не посмотрела на Галину, просто обозначила отказ и продолжила редактировать код.

- Ну ты даёшь, старик! – Руди хохотнул, хлопая Адэма по плечу. – Бунтарь. Степан Разин нашего отдела!

В обеденное время офисная зона отдыха заметно преобразилась, напоминая салон косметологических услуг: вместо привычного минимализма её окутал мягкий лавандовый свет; на низких столиках стояли запотевшие бокалы с персиковым смузи «Пудровое напыление», а из скрытых динамиков лилась мягкая, заглушающая тонкий противный визг бормашин японская музыка, которую иной раз можно было услышать в платном туалете столичного вокзала.

Специалисты «Думмкопф» в нежно-розовых медицинских халатах работали конвейером: пока один вскрывал упаковку чипа, второй уже готовил кожу клиента и место для вживления. Подобно профессиональным бьюти-мастерам, они создавали завершённый образ «в четыре руки», пока сотрудники корпорации чувствовали себя так, словно попали в роскошный спа-салон: откидываясь в креслах-реклайнерах, они беспечно потягивали напитки через трубочки, даже не почувствовав, как тонкие манипуляторы вживляли им сразу несколько электродов в затылочную область.

- Почти не больно, - пробормотал один из системных администраторов, чей взгляд уже начал стекленеть. – Как будто… кто-то чешет мысли изнутри.

После обеда сотрудники со вживлёнными чипами адаптировались к новым встроенным функциям, сидя неподвижно и обрабатывая огромнейшие потоки данных напрямую через интерфейс, о чём свидетельствовали их метавшиеся в бешенном ритме зрачки.

Адэм быстро заскучал, он хотел расспросить коллегу об испытываемых тем ощущениях более подробно, но товарищ молча сидел, положив руки на стол, в то время как в системе за секунду закрывались десятки сложнейших задач. Прежний Руди каждые пять минут поворачивал монитор, чтобы показать другу смешную или несмешную, которую он, конечно же, считал смешной, картинку о работе и коллегах или свежее фото рассвета, нынешний же, как заворожённый, смотрел сквозь экран, что вызывало у Адэма чувство бесконечного одиночества, злости и даже… зависти.

- Руди, посмотришь код? У меня тут проблема, - Адэм коснулся плеча товарища, но Рудольф не вздрогнул, а только медленно повернул к коллеге голову и посмотрел на него пустыми, словно стеклянными глазами.

- Секунду, Адэм, - отрезал он.

Через мгновение вопрос друга был решён без объяснений и даже без шутки про «кривые руки»: Руди просто транслировал решение обратно в сеть, и оно появилось у Адэма на экране вместе с помеченным красным цветом уведомлением от директора: «Дружеская благотворительность снижает индивидуальный рейтинг. Фокусируйтесь каждый на своих задачах. Мне нужно оценить вашу личную эффективность».

Пока Адэма разъедала цветущая пышным цветом зависть, директор у себя в кабинете довольно потирал ладони, которые он за последнюю неделю так усердно шлифовал друг о друга, что снять его отпечатки пальцев было бы сложнейшей задачей даже для самого матёрого сыщика. Начальник был на седьмом небе от счастья: его личное «стадо» больше не нуждалось в перерывах на кофе, не сплетничало у кулера и, казалось, даже забывало моргать.

На следующий день обстановка в офисе накалилась до предела: чипированные сотрудники больше не использовали корпоративные чаты, а обменивались мыслями с помощью импульсов и коротких вспышек нейронной активности; они смеялись со звука, понимая шутки, доступные только их общей сети, причём смеялись все одновременно. Адэм и Янлинь чувствовали себя в этой гробовой тишине так же, как инвалиды–колясочники на чемпионате по футбольному фристайлу.

В столовой Адэм встревоженно подсел к Янлинь, пока та тщательно чистым краем салфетки протирала свои очки, которые теперь на фоне киберглаз коллег выглядели как советские счёты рядом с ноутбуком.

- Смотри какие, как будто с голодного края налетели, - поглядел Адэм в сторону Руди, который сидел за соседним столиком напротив и уплетал за обе щеки борщ, котлету, картофельное пюре и круассан с варёной сгущёнкой. – Что-то я их слегка побаиваюсь.

Янлинь надела очки и бесцеремонно обернулась, увидев в Руди прожорливую саранчу-переростка.

- Их нечего бояться. Это рвётся наружу человеческая часть, которая так же, как и я, так же, как и ты, хочет есть, - с научной точностью выдала Янлинь.

- Да, но ты посмотри: они же тут полбуфета сгребли! После такого инвентаризацию проводить нужно, - Адэм перевёл взгляд на опустошённые полки буфета, где осталось лишь два творожных сырка да партия биойогуртов без сахара, но тут же на ум ему пришла другая, более печальная мысль о том, что «нападение саранчи» рано или поздно коснётся и зарплатного фонда, и он вполголоса добавил: - Слушай, как считаешь, директор нас не уволит за то, что мы не чипированы?

Янлинь, которую при взгляде на этот офисный пир во время чумы посетил тот же вопрос, горько усмехнулась:

- За это – нет, но за низкие показатели эффективности – хоть прямо сейчас! Видел печатный список с рейтингом продуктивности на входной двери? Так вот, мы в самом хвосте, Адэм.

- Знал бы я, что за амфибия придумала это… - прошипел Адам, давясь поджаристыми сухариками в сырном супе.

Спустя десять минут эта загадочная, сытно подкрепившаяся «амфибия» уже сидела в опенспейсе рядом с Адэмом и предательски обновляла вражеский список. При этом фамилия Адэма в перечне сползла в самую нижнюю строчку, подсвеченную траурным серым цветом, который означал тридцатидневную панихиду по невыплаченной премии.

В то время как парень, вспомнив слова Янлинь о позорном списке, отправился искать его на двери опенспейса, Руди даже не взглянул на друга: он «общался» с кем-то на другом конце зала, слегка наклонив голову в сторону.

Увидев «обновлённую» яркую голограмму списка, Адэм окончательно убедился в том, что они с Янлинь – первые кандидаты в список на увольнение, который, к счастью, ещё не был готов, а может быть, и вовсе не создавался. Тем не менее парень чувствовал едкую зависть к высокой продуктивности своего друга, которого он втайне считал недалёким, и связывал это чувство с необоснованным ростом заработной платы и статуса товарища, в то время как они с Янлинь, далеко не последние люди в этом офисе, по крайней мере ранее, ныне образовали касту изгоев.

- Ну и сколько держит твоя батарея? – вернувшись на рабочее место, Адэм привалился к столу Руди, стараясь игнорировать его пустой, сфокусированный на бесконечности взгляд.

- Четырнадцать часов, – голос Руди был лишён интонаций, как у автоответчика.

- А дальше? – не отступал Адэм. – Мозг это не флешка, Руди, он перегревается. Ты думал о том, что будет, когда твой заряд упадёт до нуля?

Услышав это, Руди медленным механическим движением открыл нижний ящик стола и достал из него странный предмет. То была пышная розовая шапочка с кучей проводов внутри, точь-в-точь как те, что используют в придорожных парикмахерских во время косметических процедур по уходу за волосами.

- Дальше – стационарная подпитка, - Руди нацепил шапочку с логотипом «Думмкопф» и приобрёл одновременно комичный и жуткий вид непобедимого терминатора в нелепом розовом аксессуаре. – Пятнадцать минут индукции, и я снова в сети.

- А если ты не успеешь подзарядиться? Если свет отключат или ты забудешь её дома? – пристал Адэм, пытаясь ввести друга-машину в состояние замешательства.

- Такого быть не должно, - Руди впервые за день посмотрел на Адэма, и в глубине его расширенного зрачка мелькнула искра холодного ужаса: коллега на мгновение осознал, что не сможет отправиться в отпуск с этой кошмарной шапочкой, но чип тут же подавил этот страх. – Я должен по максимуму использовать возможности своего мозга, ведь я теперь сверхчеловек, Адэм.

Унюхав точку уязвимости Руди, как акула каплю свежей крови, Адэм тут же хотел задать ещё один вопрос, но Руди, как будто не желая тратить ни секунды времени на товарища, по-снобистски отвернулся к монитору.

***

За полгода процветания фирмы директор успел обновить зубы себе и супруге Люцилии, так что теперь их улыбки сияли так же ярко, как унитазы в местных администрациях. Ещё он купил дорогую спортивную машину, которая рычала громче, чем Галина во время системного сбоя, и вложил миллионы в сомнительные стартапы по цифровому хоббихорсингу. Но в один «прекрасный» понедельник чётко отработанная система дала «сбой»: с появлением в продаже новой версии чипов, старая быстро превратилась в тыкву, а их носители – в падчериц, которым нужно было вручную перебрать горы цифрового зерна. Рудольф с бешено вращающимися зрачками застыл у кофемашины с поднятой рукой, а затем агрессивно вскрикнул: «Ставки на спорт! Один икс-чип! Играй и выигрывай!» Он пытался налить эспрессо, но чип, живущий своей жизнью, решил, что сейчас идеальное время показать ему трёхмерную рекламу крема от геморроя. В итоге Руди пролил горячий кофе себе на брюки, но даже не вскрикнул, потому что его болевой центр был занят обработкой джингла букмекерской конторы.

С иными коллегами также приключились подобные несчастья: внезапно они стали заикаться, повторяя последние слоги слов, как заезженные пластинки.

Так, весь офис, который ещё вчера был венцом славы своего руководителя, уже сегодня превратился в его пыточную корону, медленно сжимавшую череп и прибыль руководителя.

Глядя на этот цифровой паралич своих самых ценных активов, директор в ярости, клацая ровными рядами белоснежных зубов, набрал номер службы «Думмкопф».

- Алло! Вы оказали некачественную услугу: мои люди стали работать медленнее, они зависают на месте. Живо исправьте это! – завопил он, брызгая слюной.

- И Вам доброго дня, уважаемый абонент, - пропел голос в трубке. - Дело в том, что версия чипа 1.0 больше не поддерживается нашими операторами, так как она устарела, рекомендуем обновить её до версии 2.0.

- Ну так обновите! – потребовал директор раздражённым тоном.

- Новые чипы, их установка, а также сервисное обслуживание стоят недёшево. С точными суммами Вы, наш драгоценнейший абонент, можете ознакомиться на нашем корпоративном сайте в разделе «Услуги и цены», - опять послышался медовый голос в трубке. - Когда надумаете обновить корпоративный интерфейс, звоните! Мы рады каждому своему клиенту! Хорошего дня и солнечного настроения!

Не успел директор яростно брызнуть вновь скопившейся в ротовой полости слюной, как в трубке послышались короткие гудки, поэтому настроение у мужчины стало совсем не солнечным. Врождённая жадность быстро одолела его, и он созвал экстренное совещание, на которое, конечно же, «забыл» позвать аутсайдеров, не влияющих ни на что, кроме количества воды в кулере, - Адэма и Янлинь.

- Уважаемые, дорогие, любезные коллеги! - директор сиял новыми зубами, лучась фальшивым теплом. – Отныне мы находимся на пороге величия! И чтобы вы стали ещё более совершенными, мы закупим у «Думмкопф» чипы версии 2.0. Но не обольщайтесь: новые чипы стоят неприлично дорого: страховка, обслуживание, лицензия... Поэтому временно, подчёркиваю, временно… я с большим прискорбием вынужден срезать премиальную часть ваших заработных плат. И это будет лишь малая часть того, что нужно будет внести. Будьте уверены в том, что даже ваших премий не хватит на необходимый коллективный апгрейд, поэтому остальные расходы возьмёт на себя, конечно же, наша любимая фирма. Я обещаю вам двукратный, нет, пятикратный размер ваших будущих премий, как только мы увеличим темп нашей совместной продуктивности и выйдем на новый коммерческий уровень!

Чипированные сотрудники, чьи критические фильтры информации давно сгорели, начали синхронно кивать, хотя у половины из них в этот момент перед глазами всплыло: «Увеличь свой доход, играя в онлайн-казино «Вулкан-Мозг»!»

***

После вживления новых чипов у коллег Адэма появились функции, о которых раньше они даже мечтать не могли: например, чип договаривал фразы за человека, подбирая самые лояльные и эффективные слова; любая негативная новость, будь то смерть родственника или увольнение, трансформировалась в лёгкое покалывание в затылке и чувство «светлой грусти»; теперь сотрудник мог спать стоя пять минут в час, пока чип продолжал имитировать бурную деятельность его рук на клавиатуре; прямо на сетчатку глаза работнику выводился показатель эффективности соседа, и если его личный рейтинг падал ниже, чип впрыскивал микродозу адреналина, заставляя сердце колотиться, пока он в своей результативности не догонит коллегу-лидера.

Поникшие в результате профессионального гиперобострения коллег, Адэм и Янлинь традиционно находились в самых нижних строчках рейтинга продуктивности, а премиальная часть их заработных плат канула в Лету. Хотя работали они так же, как и прежде, а то и более усердно, теперь друзья ощущали себя не просто аутсайдерами, а полноценными квалифицированными ничтожествами.

Спустя ещё полгода продуктивность корпорации, в которой под страхом увольнения всё так же самозабвенно трудились Адэм и Янлинь, пробила стратосферу. Директор больше не думал о том, куда свозить свою дражайшую жёнушку в очередной или внеочередной отпуск: его мыслительная деятельность всецело была поглощена вопросами выбора и покупки острова в Тихом океане.

Но вскоре и этот коммерческий фокус пришёл к своему логическому разоблачению. Так, за версией 2.0 чипов «Думмкопф» неизбежно последовала версия 3.0, поэтому старые чипы в мгновение ока превратились в рудимент так же, как и лепреконское золото превращается в сухие листья и пыль, а офис вновь наполнился синхронными выкриками: в глазах сотрудников заплясала агрессивная реклама ставок на бои между роботами и чипированными людьми, которую разбавил бесконечный поток иного спама.

Чтобы выжить в новых условиях при неизменной алчности руководителя, сотрудники стали оформлять корпоративные кредиты. И пока весь доход обитателей опенспейса смело уходил на оплату услуг фирмы-партнёра, в офисном пространстве сформировались две основные касты: элита и колхозники.

К «элите» относили себя текущие лидеры эффективности, которые могли позволить себе частые обновления интерфейса и чьи чипы работали без рекламных помех. Они ходили с видом напыщенных гусаков и брезгливо гоготали в сторону своих менее удачливых коллег.

К «колхозникам» никто сам себя не относил, в эту касту людей относили те, кто считал себя «элитой». В основном её пополняли те из сотрудников, кто не смог позволить себе произвести замену чипа. «Элита» даже не здоровалась с ними, считая их «нищебродами», чьи мысли слишком медленны и захламлены для приличного общества.

Адэм и Янлинь чудом миновали кастовое деление, но лишь потому, что всерьёз их больше никто не воспринимал. В обеденный перерыв в столовой они, как всегда, сидели за крайним столиком для изгоев. Перед ними стояли тарелки с остатками оладий, напоминавших по своей структуре пенопласт, и куриного бульона без мяса. К сожалению, это был единственный провиант, который ребята могли позволить себе с учётом своих ничтожных окладов.

Однако же вокруг них творилось явное безумие: чипированные сотрудники поглощали еду тоннами; они не жевали, они заглатывали синнабоны с глазурью целиком, запивая съеденное литрами газированных напитков; их глаза горели голодным, сумасшедшим блеском, ведь встроенные в них чипы сжигали калории быстрее, чем они успевали опустошить подносы.

- Ты только посмотри на них, - прошептала Янлинь, кутаясь в поношенный кардиган. – Они же явно стервенеют.

- Зато они не считают копейки… - мрачно посмотрел на их подносы с едой Адэм, в то время как на экране его смартфона возникла ослепительная плашка: «Это твой шанс стать гением! Разыгрываем услугу по вживлению чипа с тарифом «Думмкопф 3.0 Золотой». Заветный чип получит только один победитель! Что нужно сделать? Поставить лайк, сделать репост этой записи у себя на странице и отметить двух своих друзей в комментариях. Участвуют только открытые профили. Удачи в розыгрыше!»

Адэм оценивающим взглядом, пронизанным завистью и желанием восстановления вселенской справедливости, посмотрел на Рудольфа, который в этот момент надменно вытер салфеткой испачканный плотным слоем глазури рот, и его палец непроизвольно потянулся к кнопке «Репост». В то же время Янлинь увидела себя в списке друзей, отмеченных под постом о розыгрыше, и взбудоражено посмотрела Адэму прямо в глаза:

- Что? Адэм… не делай этого!

- Поздно, - улыбнулся парень, и спустя минуту после произведённой манипуляции экран его смартфона озарился новым уведомлением: «Поздравляем! Вы – наш победитель! Наш специалист свяжется с Вами по поводу чипирования в ближайшее время».

Движимый некой внутренней мечтательной волной, Адэм привстал из-за стола и радостно бросил в сторону Янлинь:

- Эра изгоев закончилась! Я выиграл процедуру чипирования с новейшим обновлением!

Девушка испуганно посмотрела в безумные, воспалённые неистовым восторгом глаза единственного, как ей казалось, сохранявшего толику здравого смысла коллеги и содрогнулась:

- Адэм, ты уверен в том, что этого хочешь?

- Да, это несправедливо. Я думаю, что я ничуть не хуже этого напыщенного болвана Руди! – бросил Адэм, с нетерпением поглядывая на экран смартфона в ожидании сообщения от оператора по результатам розыгрыша.

- Ты не чуть не хуже, ты такой же… болван, - пробубнила Янлинь, в то время как Адэм, уже получивший долгожданное уведомление, быстро засверкал пятками в сторону выхода.

***

Сама же версия «Думмкопф 3.0 Золотой», как и предыдущие версии чипов, была шедевром бесполезности. Маркетологи вложили в неё сотни функций, которыми никто никогда не пользовался в обычной жизни: сверхширокоугольное зрение (сотрудники видели свои собственные уши и затылок соседа одновременно, что вызывало постоянную тошноту), ночной режим «Сова» (глаза светились зелёным светом; в ярко освещённом офисе эта функция была бесполезной, зато смело подчёркивала обладателей «Золотого статуса»); сканирование еды (прежде, чем носитель чипа начинал есть батончик, устройство строило трёхмерную модель потребляемого яства и высчитывало плотность молекул сахара в нём, что было избыточной функцией, поскольку перегруженный информацией мозг и сам инстинктивно тянулся к сладостям); оранжевое зрение (после десяти часов вечера зрение обладателя чипа становилось жёлто-оранжевым, чтобы обеспечить качественный отход ко сну, при этом еда, кино и люди вокруг тоже приобретали окрас старинного пергамента).

Когда Адэму вживили чип новейшей версии 3.0 «Золотой», он первым же делом проверил настройки своей внутренней камеры, и его привычный мир тут же приобрёл пугающую глубину: он видел посеченные кончики волос Янлинь и даже выпавшие волоски, скопившиеся вместе с пылью у её клавиатуры; заметил микротрещины на её обезвоженных ногтевых пластинах и прозрачный пушок над верхней губой, подрагивавший от лёгкого дуновения кондиционера; видел даже чешуйки кожи на пальцах директора, которые тот, расплываясь в улыбке чеширского кота, потирал друг о друга так, что Адэм почти слышал сухой скрежет, словно кто-то натирал засохший чеддер на металлической тёрке.

Теперь, видя то, что ещё вчера было недоступно его взору, парень чувствовал себя богом, несмотря на то, что девяносто процентов его новых функций (вроде «синхронизации с умным чайником в бухгалтерии соседнего здания») только занимали оперативную память его сознания.

Но каждый раз, проходя мимо обладателей устаревших версий чипов, парень включал ночной режим «Сова», и все коллеги, понимая, что перед ними владелец новейшего «Золотого статуса», словно задыхались от смеси зависти и глубочайшего уважения к Адэму.

На этом фоне безусловного общественного почитания заносчивость парня не знала предела. Так, по его личной инициативе каждое утро в офисе начиналось с «минутки позора». К примеру, в одно из традиционных утр Адэм, сияя свежевыбритым затылком с золотым логотипом, подошёл к созданному им центральному голографическому стенду и одним движением пальца вывел на стенд обновлённый рейтинг контрольных показателей эффективности. Рядом, судорожно протирая свои старомодные очки, уже стояла растерянная Янлинь. Анимированный и безжалостный список состоял из верхушки, в которую входили сам Адэм и Руди, оформивший пару-тройку «корпоративных кредитов на гениальность» (их фамилии полыхали золотым пламенем, сопровождаясь звуками фанфар и всплывающими иконками фейерверков), «середнячков» (коллеги были отмечены обычным скучным синим цветом) и низов (тут Адэм расстарался: фамилия Янлинь была выделена густым траурно-серым цветом, из которого сочился виртуальный туман; напротив её имени парень сгенерировал анимированную голограмму крошечного плачущего колобка, бесконечно вытирающего слёзы грязной салфеткой).

В то же время элитный особняк директора также превратился в филиал цифрового ада. Так, несмотря на то, что доходы его компании росли в геометрической прогрессии, такими же темпами росли и аппетиты его любимой супруги, получившей белоснежные зубы для тщательного пережёвывания его стремительно тающего капитала.

«Нужно перенастроить её на режим базового минимума. Немедленно!» - размышлял он, подписывая контракт со специалистом «Думмкопф».

Разработанный, детально выверенный директором план внедрения чипа в сознание жёнушки был изящен: пока та будет нежиться в салоне под маской из пиявок и устриц, ей в мозг вживят модуль «Экономия». Однако мужчина, рассчитывавший на молниеносный захват сознания благоверной, вероятно, не знал о том, что в этот же момент его супруга, поправляя бриллиантовое колье на своей хрупкой аристократической шее, договаривалась с его личным парикмахером об аналогичной процедуре. Женщине надоел скупой, стареющий Плюшкин, поэтому она заказала для него услугу по вживлению модуля «Щедрость» прямо во время запланированной на вечер стрижки.

Чуть позже вернувшаяся из салона красоты с обновлённым затылком и совершенно новым взглядом на особняк, обычно принадлежавшим профессиональным оценщикам, Люцилия затеяла в семейном жилище кардинальную перестановку, которая, однако, минула стадию согласования с директором. Сам мужчина после вечерней стрижки, ещё пару часов назад ожидавший увидеть жену, смиренно просящую сухарик, замер на пороге особняка с широко открытым ртом, в который при возможности могла залететь не то, что муха, а маленькая летучая мышь. Дело в том, что в гостиной их семиэтажного роскошного жилища уже во всю кипела работа: пятеро грузчиков выносили в сумерках из дома рояль и коллекцию антиквариата.

- Куда это?! – едва взвизгнул директор, но тут же почувствовал электрический импульс настоящего изумления от щедрости своей жены.

- На торги, дорогой. Пока эти предметы находятся здесь и не приносят доход, это настоящие пылесборники, - отрезала Люцилия, поправляя шерстяной носок поверх шёлковых колготок. – А ещё я купила нам две советские пружинные койки и заказала услуги печника, завтра он заложит наш камин кирпичом, потому что дрова дешевле электричества.

Услышав слово «дешевле», директор почувствовал, как его собственный чип «Щедрость», вшитый в парикмахерской, протестующе взвыл.

- Но, котёнок, я заказал тебе изумрудное колье! – выпалил он, ощущая непреодолимое желание одаривать.

- Ну так сдай его обратно! На эти деньги можно запастись сахаром на триста лет вперёд, - холодно отозвалась Люцилия, которая внезапно почувствовала непреодолимую тягу к сладкому.

***

На следующее утро работники опенспейса окончательно перегрелись, получив совершенно противоречивые уведомления от начальства. Сначала в офисе распространилась информация о том, что директор повысил всем заработную плату в целых пять раз, поэтому коллеги собирались хорошенько отметить это событие в баре «Рафинад», но уже через секунду в офис вплыла робот Галина, которая по приказу жены директора как второго учредителя фирмы аннулировала ранее принятое решение и объявила о том, что все уволены без права на окончательный расчёт.

Одновременно в подвергшемся тотальному преобразованию особняке перед массивным советским трельяжем «Славутич», который Люцилия в порыве «массовой оптимизации» приволокла с какой-то барахолки, вовсю красовался благоухавший флюидами внезапной щедрости директор. Зеркала трельяжа были старыми, с едва заметными сколами, но это совсем не мешало мужчине крутиться перед створкамив свете тусклой лампочки, которую его жёнушка старательно вкрутила вместо люстры.

- Какой же я человечный руководитель, - шептал он, и его чип «Щедрость» впрыснул ему в мозг новую порцию дофамина. – Меня нужно обязательно причислить к лику святых капиталистов… А этот профиль… Какой же он благородный, альтруистический!

Затем он кокетливо повернул левую створку трельяжа, чтобы разглядеть себя со стороны, и обомлел: в бесконечном коридоре отражений, который создали три зеркала, он вдруг отчётливо увидел свой затылок, на котором среди идеально уложенных волос блестел золотой порт с маркировкой фирмы «Думмкопф».

- Это что такое?! – директор с криком выбежал на кухню к жене, которая в этот момент пыталась заварить одну чайную заварку по седьмому кругу. - Ах ты, экономка недоделанная!

Но при этих словах чип директора, словно профессиональный логист, организовал доставку в мозг своего носителя порции свежайших эндорфинов, что привело мужчину к неизбежной и такой же блаженной мысли о том, что его женщина трудится на благо семьи, и за эти старания её нужно поощрить новым платьем из драгоценных камней Сваровски. Но, с огромным усилием преодолев свои неуместные благотворительные порывы, директор разъярённо набрал экстренную линию «Думмкопф».

- Эй вы там! А ну-ка быстро объясните мне, кто дал вам право чипировать меня без моего ведома?! А лучше уберите из моей головы эту чертовщину, пока я не одарил вас щедрыми презента… - мужчина напряг лицо, почувствовав неприятный электрический импульс вживленного чипа, и, превозмогая боль, добавил: - пока я не одарил вас щедрыми претензиями и судебными разбирательствами!

- Здравствуйте, уважаемый абонент, Ваша ситуация ясна. Мы не можем изъять этот чип, так как Ваши нейронные связи уже повреждены, но мы можем его перепрошить на, скажем, тариф «ЖадностьПлюс». Для этого Вам необходимо подтвердить списание стопроцентной предварительной оплаты за услугу и подъехать в наш офис. Списывать? - пропел оператор.

- Списывай! - гаркнул директор и, почувствовав новый укус щедрости, прокричал: - В пятикратном, нет… в десятикратном размере!

- Да, и ещё чип Вашей супруги… Удовлетворены ли Вы качеством оказанной услуги? Можете пройти небольшой опрос, чтобы оценить сервис корпорации «Думмкопф»? – решил растянуть своё удовольствие и, возможно, премию, назойливый оператор.

- Поменять! – побагровел мужчина. – Немедленно!

- На какой модуль её подключить? – голос в трубке стал слаще мёда.

- Жену поменять! – директор вышел из себя и тут же вошёл в состояние полного блаженства вновь. - А лучше сдать её в благотворительный фонд помощи нуждающимся.

Но последнюю фразу оператор так и не расслышал: Люцилия отключила мужу сотовую связь, чтобы не платить за неё баснословные суммы, и договорилась с городской службой о том, чтобы в их доме установили старый проводной телефон с дисковым набором номера.

Спустя час после перепрошивки директор, оставивший в корпорации «Думмкопф» полсостояния вместе со своей безудержной щедростью, заедал стресс огромными порциями пломбира из маленького переносного холодильника под присмотром верной и преданной Галины. Отныне он не хотел видеть ни свою бывшую жёнушку-процентщицу, ни даже особняк, который всего за пару дней превратился в музей быта советской эпохи. Но в то же время запах ванили, сливок, сгущёнки и других наполнителей мороженого быстро просачивался из кабинета сквозь щели, сводя с ума сотни голодных желудков за дверью.

И вскоре идиллия директора была нарушена: в его кабинет на всех парах влетел Адэм с багровым лицом и словно дымящимся затылком.

- Они идут, - прохрипел парень, жадно поглядывая на директорский стол, но его чип позволял ему контролировать свои аппетиты ради сохранения корпоративной этики. - Они чувствуют глюкозу…

Услышав это, директор испуганно ринулся к двери и одним быстрым ловким движением заперся изнутри. И уже через мгновенье матовое стекло кабинета отразило многочисленные зловещие тени касавшихся его ладоней: десятки скрюченных фигур прижались к двери и к стенам, а их чипы, разогнанные до предела, легко улавливали молекулы сахара в воздухе.

Прижимая к груди порцию мороженого в огромном пластиковом стаканчике, директор сильно вжался в кресло.

- Галина! – взвизгнул он. – Быстро сделай что-нибудь!

Робот Галина, стоявшая в углу кабинета, на секунду мигнула красным сенсором.

- Вам чай или кофе? - тут же выдала она, просчитав шансы на победу в схватке и трусливо включив режим технического сбоя.

В этот момент стекло кабинета лопнуло от давления, и голодная толпа вместе с Руди хлынула внутрь, сметая всё на своём пути. Директора просто вмяли в кресло, накрыв лавиной тел, жаждущих восполнения энергетических затрат. Сам же Адэм просто закипал, чувствуя сигналы сотен чужих чипов, которые бились в его голову, как обезумевшие птицы в фильме ужасов. Его перегруженной системе требовалось немедленное охлаждение, поэтому парень оглянулся в поисках иных его источников и, быстро приметив за Галиной в углу кабинета огромный двухстворчатый холодильник, даже не раздумывая, рванул на себя его дверцу, выбросил оттуда коллекционное шампанское своего начальника и залез внутрь, захлопнув за собой тяжёлую герметичную дверь.

В то время, как директор под столом отчаянно припоминал, каким богам молиться, Руди и другие сотрудники методично доедали остатки пломбира, а Галина всё так же вежливо и учтиво предлагала воображаемые напитки.

И только сохранившая трезвый холодный рассудок, стоявшая в дверях кабинета Янлинь, окинув взглядом весь этот хаос, спустя пару часов приметила закрытый холодильник, из-под которого натекла тонкая струйка воды. Она открыла его герметичную тяжёлую дверцу и увидела перед собой тело замёрзшего Адэма.

***

Адэм судорожно открыл глаза, почувствовав сопряжённое со страхом сильное нежелание смыкать их вновь и возвращаться в недавно пережитый кошмар, но и осознавать текущую реальность он не торопился. Однако вместо холодной стенки морозильной камеры, он тут же почувствовал под собой мягкую кушетку.

Свет из окна кабинета доктора Веллы резко ударил ему в глаза, вызвав неестественную светобоязнь, от чего парень вскрикнул, прикрывая лицо ладонями.

- Велла… - прохрипел он словно чужим надтреснутым голосом. – Задерните… шторы. Умоляю.

Затем, услышав мягкий шорох ткани, нейтрализовавшей источник естественного света, Адэм почувствовал мимолётное облегчение, тем не менее внутри его черепа словно продолжало пульсировать сердце. Доктор Велла, поправляя край своего безупречно белого халата, с нехарактерной для неё прежде нарастающей тревогой сделала очередную пометку в блокноте: «Думмкопф: резкое повышение внутричерепного давления, когнитивный диссонанс, светобоязнь».

- Я так не могу… - Адэм смотрел в серый потолок, где в трещинах штукатурки ему всё ещё мерещились графики ключевых показателей эффективности и плачущие смайлики Янлинь. – Я хочу закончить эти эксперименты: мне не помогают лекарства, от них становится только хуже. В голове… как будто кто-то постоянно переключает каналы.

Но Велла его не слышала, то ли оттого, что свято верила в целебные свойства предлагаемых пилюль, то ли оттого, что Адэм был для неё удобным, согласным на всё подопытным кроликом. Немного погодя, как будто её терзали тяжёлые раздумья, доктор достала из своей привычной медицинской коробки пятую капсулу голубого, как океан, цвета, слегка вымазанную подтаявшей таблеткой цвета пыльного асфальта, и поднесла её вместе со стаканом воды к сухим губам парня.

- Это последняя, Адэм, - мягко, почти ласково произнесла она, – она самая сильная, она откроет тебе путь к свободе от навязчивых мыслей.

Распластавшийся на кушетке, разбитый, как Болконский под небом Аустерлица, парень едва нашёл в себе силы оттолкнуть её руку. И как только он это сделал, стакан в руке Веллы дрогнул, а вода из него плеснула на холодный кафель.

- Я чувствую слабость… и холод, - прошептал он, закрывая глаза. – Тело онемело.

Ни капли не рассердившись, Велла заботливо поправила клеёнку под Адэмом механическими, пугающе точными движениями.

- Я понимаю тебя, Адэм. Онемение – это просто переходный этап, ведь мы не закончили протокол лечения. Он включает в себя пять таблеток. Я думала, что тебе не придётся принимать их все, одну за другой, но, как оказалось, твоя проблема гораздо глубже, чем я предполагала, поэтому мы должны это сделать.

Адэм растерялся: он не мог понять, кто перед ним – беспощадный алхимик или целитель, принёсший клятву Гиппократу. Тем не менее его сопротивление требовало энергии, которой у парня больше не было. Всё, чего он хотел именно сейчас, это чтобы пульсирующая «громоподобная боль» в его затылке наконец прекратилась, поэтому, ещё раз взглянув в добрые карие глаза доктора Веллы, Адэм решил поверить ей и покорно приоткрыл рот. Велла бережно приподняла его голову и помогла парню проглотить пятую таблетку, которая, едва коснувшись его языка и столкнувшись с потоком чистой воды, плавно, словно по волнам, устремилась к пищеводу.

- Вот и всё, - прошептала Велла, наблюдая за тем, как зрачки Адэма начинают расширяться, поглощая радужку. – Спи, Адэм. Больше тебя не потревожит ничто: ни реклама, ни алгоритмы, ни собственные мысли…

И Адэм тут же почувствовал, как тьма, густая и тёплая, заливает его сознание.

[1]DerDummkopf в переводе с немецкого означает «глупец» (от dumm – глупый и Kopf – голова)

Глава 6

Когда парень вновь пробудился, то сразу же почувствовал себя хорошо: его боль исчезла, а глаза больше не выжигал дневной оконный свет врачебного кабинета.

Перед собой Адэм тут же увидел необъятный живой океан, синева воды которого была необычайно глубокой. Свежий, солоноватый воздух наполнил его лёгкие, а тёплый, ласковый луч солнца бережно коснулся щёк и губ парня, словно прощальный поцелуй старого мира.

Адэм стоял на палубе белоснежного судна с гордым названием «Либертрап» в момент, когда волны океана мирно плескались, с тихим шелестом разбиваясь о борт лайнера, а внизу, в прозрачной толще воды, мелькали гибкие спинки дельфинов, сопровождавших корабль, выпрыгивая из океанической пены в идеальном природном ритме.

Душевное спокойствие быстро накрыло парня, как тёплое тяжёлое одеяло в прохладную осеннюю ночь. Ему не хотелось никуда уходить, да он и не мог, разве что в холодную воду да прямиком за борт.

Стоя на корабле, Адэм каждой клеточкой своего бренного тела ощущал великолепие и невероятную близость природных благ, которую давно уже не чувствовал, проводя значительную часть своей жизни в четырёх бетонных стенах и уткнувшись носом в экран своего смартфона. Что до бега по стадиону, который стал неотъемлемой частью его жизни, то соблюдение привычного дневного ритуала в постоянстве декораций быстро наскучило парню и так же быстро вернуло его в состояние непрерывных душевных самоистязаний.

Спустя некоторое время солнце над «Либертрапом» стало клониться к закату, заливая небо золотыми и пурпурными красками. Адэм медленно и вальяжно вышагивал босыми ногами по идеально чистой палубе, ощущая под ними прогретое солнцем дерево. Впервые за долгие годы он вновь почувствовал тактильное единение с окружающей его действительностью, ведь раньше все его мысли были устремлены к тревожным переживаниям о будущем и к тягостным воспоминаниям о прошлом. Ранее он не мог почувствовать красоту момента: он присутствовал в пустых красивых декорациях, которые лупили его по щекам тяжёлыми каплями дождя, накрывали сверху большими снежными хлопьями, кусали щёки, мочки ушей и руки крепкими морозами, баловали его взор большими водяными канализационными лужами, грязными снежными льдинами и пёстрыми осенними листьями. Но это был шумный, едва ощутимый фон. Последний раз Адэм был «здесь и сейчас» в далёком прошлом, когда его детские босые ножки осторожно передвигались по обожжённому солнцем асфальту, который, если долго глядеть под ноги, начинал плыть подобно небольшой речушке. В том же ярком и беззаботном детстве Адэм с любопытством наблюдал за миграционной жизнью красных жуков с чёрными пятнами, сборище которых традиционно происходило у деревенской церкви во время богослужений. Однако в те далёкие времена бремя бытовых забот да хлопот падало на родительские плечи, поэтому он имел реальную возможность наслаждаться и созерцать. Родители были штурманами его детского корабля, а вот кто находился у штурвала его нынешнего лайнера, Адэм, к своему огромному смущению и стыду, даже предположить боялся.

Тем временем его корабль шёл уверенно, разрезая волны океана с математической точностью. Ни парусов, ни матросов, ни штурвала не было в пределах видимости парня, что заставляло его чувствовать неприятное волнение за своё будущее. Он понимал: у «Либертрапа» явно был точный маршрут, заданный кем-то другим, но не самим Адэмом.

Парень обернулся на тихий звон хрусталя и замер: в центре палубы под белоснежным тентом, раскинулся шведский стол, палитра которого с лихвой заставила бы померкнуть любой рекламный баннер. На ледяной подложке в хрустальной посуде лежали пласты розовой сёмги, утопающей в густом, кипенно-белом сметанном соусе со вкраплениями свежайшего укропа. Горы золотистого сыра разных сортов соседствовали с гроздьями крупного зелёного винограда, чья кожица светилась на солнце, подобно драгоценным камням. Тончайшие, почти прозрачные слайсы премиальной мраморной говядины и пряной колбасы были выложены идеальным веером, чередуясь с янтарными сухофруктами – курагой и инжиром. Маленькие шпажки с сырами и мармеладом, сочные бананы и запотевший высокий стакан с кристально чистой водой, в которой медленно таял кубик льда, добавляли пестроты и утонченности данной сервировке стола.

Адэм, ведомый инстинктивным голодом, стал смело наполнять тарелку, лежавшую рядом и минуту назад венчавшую вершину горы белоснежной посуды. Он жадно хватал всё: и нежную рыбу, и мясо, и виноград, и шпажки, после чего сел за отдельный столик, чувствуя, как вкус еды, настоящий и многогранный, возвращает ему истинное ощущение радости.

Но внезапный скрип соседнего стула заставил Адэма вздрогнуть: к нему подсел незнакомый старик, одетый в идеально скроенный смокинг без единой пылинки на нём. Испещрённое глубокими, мудрыми морщинами лицо старца казалось суровым. Между тем новоявленный сосед аккуратно поправил запонки и посмотрел на горизонт, где солнце продолжало свой медленный спуск.

- Красиво, не правда ли, Адэм? – голос его был глубоким и спокойным, как сам океан.

Однако парень с вилкой в руке мгновенно оцепенел: ему было совестно от того, что он без спроса и без оплаты приступил к трапезе на чужом корабле, ведь внешний вид старца, бросившего кости рядом, давал Адэму все основания полагать, что этот случайный собеседник является не кем иным, как владельцем судна. Сам парень никогда ничего ни у кого не воровал и не заимствовал, но и не отказывался от бесплатных благ и даже от тех, которые становились таковыми ввиду возможности получить их незамеченно и безнаказанно, правда, в этом случае Адэм всё же отдавал свои мысли на поруки совести. Мысли, но не действия. И, поскольку ноша угрызений совести была тяжела для парня, он всегда знал меру своей наглости. В основном Адэм придерживался позиции: дают – бери, бьют – беги. Конечно, в ситуации на лайнере ему следовало дождаться владельца этого судна и в лучшем случае внести свою лепту в оплату банкета, в худшем – попросить отведать те или иные яства, чего сам Адэм не любил, так как позиция просящего изначально как будто бы декларировала его уязвимость – его собственную адэмову пяту.

- Кто Вы? – стыдливо спросил он, внезапно пойманный на месте гастрономического преступления. – Откуда знаете меня? И вообще, куда плывёт этот корабль?

Адэм знал одно: чтобы отвлечь внимание незнакомца от своего проступка, нужно увести его мысли в иное, более безопасное и благостное для него, Адэма, интеллектуальное русло (лучшая защита – это нападение).

- Меня зовут Меристофель, - отрезал старик, осознавая крайнее смущение парня, и бесцеремонно взял шпажку с инжиром, расположившуюся у него на тарелке, а затем медленно поднёс её к своим иссохшим тонким губам.

В этот момент вкус красной рыбы, ещё минуту назад казавшийся Адэму божественным, стал пресным, поэтому он отложил вилку в сторону, одарив старика взглядом, полным вины и раскаянья, но тот безмятежно сидел в своём безупречном смокинге, не шелохнувшись, словно был частью интерьера «Либертрапа».

- Быть свободным в наше время – удовольствие дорогое, – задумчиво произнёс Меристофель, рассматривая бокал с прозрачной водой, в то самое время, как у Адэма, застигнутого на месте неловкого хищения, кровь стала активно приливать к голове, окрашивая её кожу в багровый цвет. – Но вот загвоздка: все мы, человеки, по природе своей рождаемся свободными, как и любое другое существо. Пленниками нас делают либо другие, либо наши собственные мысли. Но почем нам знать, что это наши мысли? Ведь и воспитывали нас те самые – другие…

Он повернул голову к Адэму, и в его чёрных глазах отразился холодный блеск океана. От этого пронзительного взгляда парень почувствовал, как палуба под его ногами стала менее устойчивой, да и сам он с удовольствием готов был провалиться под землю, лишь бы не встречаться взглядом с подозрительным старцем.

- Так куда мы всё-таки плывём? – голос парня задребезжал.

- Этот корабль бороздит просторы нейтральных вод. Эти территории, – Меристофель обвёл горизонт рукой, – неподвластны ни созданным человечеством законам, ни нормам морали. Как полагаешь, Адэм, мораль – это человеческая слабость или всё же сила духа?

Парень нахмурился, искоса поглядывая на гроздь винограда, подёрнутую инеем: чувство голода брало верх над соблюдением рамок приличия.

- Зависит от того, кто спрашивает, и кто отвечает, - неловко бросил он.

Меристофель тихо, почти по-отечески рассмеялся.

- Совершенно правильно. Однако вынужден тебя огорчить: в нашем случае мораль – это сказка, ибо здесь, на этом корабле, её нет. И вот курьёз: для того, чтобы знать наверняка о том, что чего-то нет, нужно совершенно точно понимать, что это такое. Но как это понять, если ты утверждаешь, что она у всех разная?

Старик наклонился ближе, и Адэм почувствовал неконтролируемую дрожь в коленях.

- Если мораль относительна, значит, её не существует как физической константы. А если её нет, стало быть, нет и аморальных поступков, - Меристофель откинулся на спинку белоснежного стула, и его смокинг ни разу не шелохнулся. – Мораль – это слабость. В твоём прежнем мире, Адэм, мораль была верной слугой предсказуемости. Но, если человек предсказуем, его можно контролировать. В свою очередь, контроль нужен для управления. Но вот тебе ещё один парадокс: если нами кто-то управляет, выходит, мы перестаём быть свободными в тот самый миг, когда узнаём о морали. Аморальный поступок неизбежно рождает чувство вины. Но если нет морали, нет и вины.

Меристофель пристально посмотрел на Адэма, и его зрачки на мгновенье расширились, поглотив свет заката.

В какой-то мере Адэму понравились размышления старика, ведь если на судне отсутствует некий моральный кодекс, то его, Адэма, абсолютно не в чем упрекнуть: он может есть, пить, гулять на этой водной посудине ровно столько, сколько ему заблагорассудится. При этом он может не вносить свою лепту в благоустройство быта на корабле. Такая позиция, безусловно, импонировала парню, но, к сожалению, в силу его внутренней психологической прошивки была ему не по нутру.

- Скажи мне, Адэм, ты ведь здесь, потому что ищешь свободу? – хитро полюбопытствовал Меристофель, как будто бы учуяв в воздухе внутреннее желание парня безмерно и безвозмездно потреблять блага своей зоны обитания, задушенное в зачатке некими высокими морально- этическими соображениями.

- Наверное… - ответил Адэм, чувствуя, как кусок нежной сёмги встаёт у него поперек горла.

- И в ней, стало быть, видишь смысл жизни? – уголок губ старика дрогнул в едва заметной усмешке.

- Конечно, в чём же ещё? – Адэм бегло окинул взором бескрайний океан.

- Великолепно, - Меристофель кивнул, – потому что все обитатели этого корабля попали сюда не случайно. Они так же, как и ты, как и я, любят свободу. А теперь ответь мне на такой вопрос, мой любезнейший пассажир. Вот ты спокойно сидишь тут, вкушаешь плоды чьего-то труда, пьёшь коллекционные вина и любуешься безмятежными видами, пока кто-то другой, скрытый от твоих глаз, стоит у штурвала в душной рубке, чистит эти столы, моет посуду и убирает каюту, ловит эту прекраснейшую и нежнейшую рыбку, которая сейчас спокойно протекает по твоему пищеводу, а кто-то поддерживаетогонь в печах «Либертрапа»...

Старик подался вперёд, и его шёпот стал пугающим:

- Не считаешь ли ты, многоуважаемый Адэм, что твоя так называемая свобода состоит из принудительного труда других людей? И чем более ты свободен, тем большее количество чужого трудового ресурса ты потребляешь?

«Ну вот и настал момент истины», - печально подумал Адэм, ощущая усиливающуюся дрожь в теле, которая была предвестником реакции «бей или беги». Чтобы не встречаться взглядом со своим душевным инквизитором, парень окинул рассеянным взором свою тарелку, однако кусок красной рыбы, оставшийся на ней, теперь казался ему плотью, вырванной из живого существа, а сметанный соус её белоснежным покровом.

Меристофель демонстративно взял с тарелки Адэма ещё одну шпажку и аккуратно проткнул ею ягоду винограда, в то время парень тут же почувствовал, как во рту у него пересохло. Адэм мигом оглядел пустые белые стулья, горы изысканной еды и безмолвный штурвал. Вся его жизнь была цепочкой заимствований: он ел чужой хлеб, носил чужую одежду, спал в чужой кровати, путешествовал в чужом транспорте… Без социума его «абсолютное наслаждение» было бы просто одиночеством в пустыне. Осознавая всё это, раздавленный этой простой и страшной истиной, парень словно проглотил язык.

- Тогда я отвечу, - отозвался Меристофель в ответ на затянувшуюся тишину. – За свою свободу нужно платить. Твоё путешествие в нейтральных водах тоже имеет свою цену. А твоя дальнейшая судьба напрямую зависит от того, готов ли ты её заплатить. Здесь и сейчас.

- Что нужно делать? – Адэм неловко сжал край скатерти.

- Зависит от твоих навыков, – Меристофель встал, жестом приглашая парня следовать за собой. – Я, как полноправный владелец данного судна, могу предложить тебе актуальные ниши. Не волнуйся: грести и готовить тебе не придётся. На «Либертрапе» мы культивируем основные человеческие блага, просто запомни, что их семь: уныние, чревоугодие, похоть, гордыня, гнев, зависть, алчность.

- Так это же, вроде как, грехи… - неуверенно проблеял Адэм.

- Ты, видимо, пропустил первую часть нашего диалога, - Меристофель почувствовал крайнее раздражение. - На этом судне нет закона как человеческого, так и божьего, а значит, нет и грехов. А ещё, глубокоуважаемый, на этом судне нет морали. Мораль – это болезнь бедняков и в какой-то мере средство их борьбы с богачами. Ведь последние, подцепив этот тяжелейший недуг, неизбежно становятся крайне уязвимыми для угрызений совести и могут не получать столько же удовольствия от статуса и власти, сколько получают, не сталкиваясь с этой психологической угрозой. Но, дабы облегчить твоё испорченное этой слабостью послевкусие, скажу, что спрос неизбежно рождает предложение, соответственно, мы даём людям лишь то, в чём у них имеется нужда, и делаем их счастливыми.

- Мистер Меристонгль, как же эти «качества» могут сделать человека счастливым? – попытался исправить ситуацию с раздражением собеседника Адэм, но, несмотря на усиленные интеллектуальные потуги, так и не вспомнил его имя.

Меристофель шёл впереди, сухо и ритмично постукивая по палубе тростью с набалдашником в виде козлиной головы.

- Во-первых, Меристофель, - поправил старик, не оборачиваясь. – Запоминай впредь имена тех, кто даёт тебе поесть со своего стола, Адэм. Это полезный навык для выживания. А во-вторых, пойми ты уже наконец, мой юный моралист, человек – существо дефицитарное, ему всегда чего-то не хватает для счастья: у него нет еды – он страдает; когда еда появляется на его столе – он резко начинает сетовать на то, что она, видите ли, не такая либо не тем путём добыта… Всё решает спрос, мой дорогой друг. Мы не волшебники, но мы заполняем актуальные дефициты, естественно, сообразно полученным запросам.

Они подошли к тяжёлой стальной двери, ведущей на нижнюю палубу. Меристофель приложил палец к сканеру, и дверь с шипением разошлась в стороны, выпуская облако пара.

- Добро пожаловать в святая святых, Адэм, – саркастично произнёс старик, указывая тростью на лабиринт скученных, разделённых тонкими перегородками ячеек. – Здесь куётся то самое «блаженство», которое делает человечество счастливым.

Ощущая внезапно нарастающую тревогу, Адэм покорно следовал за старцем по узкому коридору. В первой ячейке с синей дверью, усыпанной диодами, парень увидел грузную черноволосую женщину с ярко-красными тонкими губами, которая исступленно тасовала карты перед камерой, вещая в микрофон: «… и вижу я, как трапеция твоей судьбы смыкается на твоём горле! Чёрная женщина из твоего близкого окружения уже занесла руку над твоей головой! Подпишись на мои рассылки, поставь лайк, напиши комментарий и закажи снятие порчи и сглаза, или твой завтрашний закат станет последним!»

- Это уныние, - прошептал Меристофель. - Люди так боятся пустоты будущего, что готовы платить за любой, даже самый жуткий сценарий, лишь бы он у них был. Определённость будущего – это наркотик, который так или иначе снижает тревожность. Эта милая леди продаёт своим клиентам страх, который гораздо понятнее, чем тишина.

Адэм ненавидел таких людей, как эта женщина, возомнивших себя причастными к некой сверхъестественной силе не то божественной, не то демонической природы: он совершенно точно знал природу человеческую – ленивую, хитрую, голодную и пытающуюся заработать на чужих уязвимых психических состояниях. Тем не менее эта провидица вносила свой вклад в разнообразие шведского стола на верхней палубе. О таких людях в обществе Адэма обычно говорили: «Каждый крутится как может». И, в отличие от самого Адэма, она хотя бы крутилась…

Затем Меристофель и Адэм прошли по коридору дальше в направлении белой двери, сквозь щель в которой последний разглядел спящего психолога и его бодрствующего нейродвойника, вкрадчиво вещавшего клиенту на экране о том, что его нежелание работать – это протест его внутренней божественности, и о том, чтобы в данный момент он сконцентрировался на том, чтобы просто быть.

«Ну и правильно: он же не сказал, каким быть – мёртвым или живым, сытым или голодным…»– насмешливо подумал Адэм.

– А это у нас лень, – Меристофель едко ухмыльнулся. – Мы легализируем нежелание клиентов двигаться. У нас человеческое безделье называется «поиском себя». Знаешь, сколько стоит право лежать на диване и при этом не чувствовать себя ничтожеством? О, это самая дорогая и самая вкусная услуга в нашем прайсе!

У следующей, но уже зелёной двери сидел коуч, рисовавший клиенту в нейросети его успешного нейродвойника в разных ипостасях: от рок-музыканта до известного учёного, который стал трёхкратным лауреатом и обладателем Нобелевской премии мира, а также в недалёком прошлом получил «Оскар» за лучшую мужскую роль первого плана в художественном фильме о колонизации Марса.

- Здесь мы продаём гордыню. Мы показываем им их величие в дополненной цифровой реальности путём наглядной визуализации желаний. Таким образом, человек живёт в коробке два на два метра, но его глаза благодаря нашим нейросетям видят тронный зал. Думаешь, он счастлив? – затянул Меристофель с безумно горящими глазами и тут же добавил, не давая Адэму времени ни для ответа, ни для самостоятельных размышлений: – Безусловно! Его мозг уже не отличает галлюцинацию от реальности, а в галлюцинации можно быть кем угодно, с кем угодно, где угодно, абсолютно не прикладывая к тому никаких ни умственных, ни физических усилий и не претерпевая при этом лишений, сопряжённых с выбором конкретной социальной роли. Так что финансовый и временной потенциал человека в конечном итоге сливается вот на этот сервер, и вполне можно сказать, что мы воплощаем мечты…

С застывшим ужасом в глазах Адэм остановился, глядя на это бесконечное производство суррогатов, один из которых – нейродвойник молодого человека с волосами, собранными в конский хвост, – торжественно шествовал к престолу под сводами Вестминстерского аббатства, конечно же, вместо покойной королевы и, поскольку не был отредактирован соответствующий запрос нейросети, в дамском платье.

- Но это же паразитизм! Вы кормите их ядом за их же счёт, называя это лекарством! – возмутился Адэм.

В ответ на выкрики юнца, напоминавшие лай трусливой дворняжки, Меристофель резко развернулся, и его трость упёрлась в грудь парня.

– Яд? Возможно. Но посмотри на это с другой стороны. Благодаря этому яду, все пассажиры «Либертрапа» сегодня едят красную рыбу, а не грызут собственные ногти от голода, а кроме того, имеют возможность путешествовать.

Старик прищурился, и в его глазах вспыхнул огонёк восхищения и одержимости.

– Ты спрашиваешь меня о том, как эти качества делают их счастливыми? Очень просто. Они дают им освобождение от ответственности: быть грешником легко, быть потребителем благ – комфортно. Мы просто убрали из этого уравнения стыд, и посмотри, как расцвёл бизнес!

Спустя минуту Меристофель двинулся дальше, маня Адэма вглубь коридора, у конца которого он толкнул тяжёлую дверь. Парень резко зажмурился, ведь он ожидал увидеть каторжные цепи, но перед ним во всей красе раскинулся безупречный, давно знакомый ему и словно родной опенспейс с его мягким ковролином, удобными креслами, запахом свежемолотого кофе и тихим привычным Адэму гулом сотен голосов.

- Узнаешь родные пенаты? – Меристофель иронично приподнял бровь. – Мы ценим преемственность: оказалось, что люди работают гораздо эффективнее, когда декорации им знакомы.

В центре зала за столом, заваленным гаджетами, сидел его старый добрый товарищ рыжеволосый Руди. Он выглядел великолепно: его кожа сияла, а в глазах горел фанатичный блеск. Заметив Адэма, он вскочил и радостно хлопнул его по плечу.

- Адэм! Дружище! Ты себе не представляешь, какие тут рассветы! – и Руди показал Адэму фотоснимок окон, которых в этой палубе снаружи не было: это был фотоснимок очень красивой голограммы рассвета за таким же воображаемым окном. – Я написал новое стихотворение. Хочешь, я сам тебе его прочту?

- Руди, – Адэм с трудом узнавал друга в этом напрасно восторженном существе, – давай немного позже займёмся стихами. Я хотел бы знать, как тебе здесь работается, и чем конкретно ты занимаешься?

- О, я подыскиваю пеших курьеров, – Руди азартно защёлкал мышкой. – Знаешь, сколько молодых ребят хотят подработать? Я просто обозначаю пункты в их системе координат и веду их по цифровой голограмме к пункту назначения. А ещё я помогаю пожилым людям: мои ребята забирают у них наличные деньги, чтобы положить на безопасные сберегательные счета. Таким образом мы спасаем их от накопления… точнее их накопления от инфляции!

Слова Руди мгновенно парализовали Адэма, который тут же почувствовал, как по спине побежал холодный пот.

- Руди… А ты хоть знаешь, что именно проносит твой «пеший курьер» в рюкзаке? Или, может быть, ты проверял эти «сберегательные счета»?

В этот момент Руди с физиономией, выражающей тотальное безразличие, обронил:

- Слушай, Адэм, мне это не интересно. Моя задача – найти человека, построить маршрут и закрыть сделку. Что там в рюкзаке – порошок, кот или кирпич – не моя забота, я просто соединяю точки.

В это время Меристофель довольно погладил набалдашник трости.

– Рудольф – моя надежда и по совместительству лучший работник года: он денно и нощно посвящает себя возделыванию плантации чужой лени и алчности. Для работы по доставке мы набираем юнцов, чьё желание заработать деньги сильнее страха, и предлагаем им лёгкий путь к получению большой прибыли.

Левый глаз Адэма едва заметно задёргался и не от зависти к тому, что его друг наконец-то без чипа в голове стал лучшим, а потому, что тот стал лучшим среди стервятников, готовых капитализировать сию же секунду любую человеческую слабость, превратив её в полноценную зависимость. Мастерство же Руди состояло в том, что он вообще не задумывался над тем, винтиком какой системы являлся.

Адэм хотел было шепнуть ему что-то тайком от Меристофеля, ведь он отчаянно желал образумить своего друга, уговорить его вместе искать другой путь и, если понадобится, бежать с этого чёртового судна куда глаза глядят, но Меристофель быстро увлёк парня в другой, не менее интересный уголок – к столу, за которым сидели двое: Янлинь и незнакомый Адэму прыщавый подросток с челюстью, мерно двигающейся в такт жевательной резинке. Разделяла их лишь тонкая перегородка, но ментально между коллегами лежала пропасть.

На мониторе рабочего компьютера Янлинь было открыто окно чата с каким-то пенсионером, который, по всей видимости, находился в пригороде реального мира, подчинённого внутренним законам какого-нибудь государства. Нейросеть уже наложила на её бледное, измученное лицо маску сияющей молодой красавицы, но пальцы Янлинь застыли над клавиатурой.

«Мне нужна твоя помощь…» - медленно и нехотя печатала она, и каждая буква давалась ей с огромным физическим трудом. Она запнулась, стёрла фразу, потом написала снова: «Береги себя».

Подросток рядом громко чавкнул жвачкой и, не отрываясь от своего монитора, где он одновременно под видом голливудской дивы, созданным нейросетью, выманивал у трёх пенсионеров денежные средства, презрительно фыркнул.

- Меристофель, ну посмотри на это убожество, – парень кивнул в сторону Янлинь, не прекращая бешено колотить по клавишам. – Она неделю мурыжит этого деда и до сих пор не выжала из него деньжат даже на базовый пакет «лекарств». Такими темпами он, скорее всего, склеит ласты от сердечного приступа до того, как успеет совершить ей первый финансовый перевод.

Недовольный «успехами» работницы, Меристофель остановился и вкрадчиво посмотрел на Янлинь. Он ничего не сказал ей, однако же его трость угрожающе замерла в сантиметре от её дрожащей руки. Это безмолвное предупреждение держало девушку в сильном напряжении.

– Слышишь, Адэм? – прошептал старик. – На «Либертрапе» совесть – это помеха. Янлинь слишком привязана к морали, это как если бы нож сочувствовал хлебу, который он режет, или волк сочувствовал ягнёнку, которого он ест.

В этот момент Адэм прищурился, читая чат подростка, в который тот старательно вводил следующий текст: «Мой милый, врачи говорят, что шансов мало… Но, если я достану этот препарат из Германии, мы сможем встретиться уже этой весной…» В ответ на это сообщение сию же секунду пришло другое от адресата: «Не бойся, я заложил дом в ипотеку, поэтому завтра переведу последние деньги. Ты только живи, ведь ты – единственное, что у меня осталось».

«Это уж точно, что единственное: дом ведь уже, считай, в собственности кредитора», - зло поразмыслил Адэм, и ему стало горько.

Словно пытаясь предупредить друга об опасности, Янлинь осторожно подняла глаза на Адэма, но в её взгляде парень увидел лишь исполинскую усталость.

- Потерпи, мой юный хищник, – Меристофель повернулся к подростку. - Возможно, Адэм составит тебе достойную конкуренцию и покажет, как нужно работать со старческим унынием, не оставляя жертве шанса на сомнение.

Растерянный Адэм бегло посмотрел на монитор Янлинь, на котором девушку с пылу с жару поджидало новое сообщение от обрабатываемого в чате старика: «Да, хорошо, я буду беречь себя для тебя, моя любовь».

- Слушай, Меристофель, – просиял прыщавый паренёк новой идеей, - девчонка, очевидно, тормозит. У неё слишком низкий темп работы, дай ей задание попроще: пусть ведёт аккаунты мёртвых родственников.

Янлинь вздрогнула всем телом, точно загнанная лань: она боялась того, что, если и там не справится, её непременно выбросят за борт кормить собой акул, поэтому надтреснутым голосом едва промямлила:

- У дедули, с которым я веду диалог, бабушка ещё не умерла. Я не могу.

- Так найди нового! – огрызнулся подросток, не отрываясь от монитора. - Баз данных полно, выбирай любого вдовца и «воскрешай» его благоверную за умеренную плату.

И тут праведный гнев Адэма прорвал плотину.

- Вы серьёзно?! – он шагнул к Меристофелю. – Разве это гуманно – вести аккаунты умерших?

Меристофель плавно обернулся, и его шелковый голос наполнил отсек, заглушая офисный беспорядочный гул:

- Мой юный друг, я вновь хочу охладить твой пыл. «Гуманно»? Ты себе не представляешь, как мы смягчаем тяжёлую, разрушительную серую реальность для тех, кто потерял своих близких.

- Да, но вы не даёте им прожить утрату! – выкрикнул Адэм. – Боль развивает эмпатию, сопереживание. Если человек не проживёт это как полагается, он и другу в беде посоветует просто «оформить платную подписку на мёртвую душу».

Когда Меристофель прищурился, в опенспейсе стало подозрительно тихо.

- Бизнес, дорогой Адэм, подстроится под любую прихоть клиента, даже если она пустая. Если есть спрос, будет и предложение. Ты, верно, не заметил, как устроен твой мир. Всё, что вы называете «трендом»: manual chic[1], error-face[2], single glam[3] – это реальные психические состояния массы людей, которые маркетологи упаковали в крафтовое понятие, чтобы продать услугу или товар конечному потребителю. Так что подумай, в первую очередь, о том, что это всего лишь прихоть клиента, за которую он готов платить. И уверяю, что тебе же лучше, Адэм, если деньги клиента уйдут сюда, прямо на этот лайнер, прямо на шведский стол.

Сознание Адэма раздирал ряд внутренних противоречий. К примеру, что будет в случае, если клиент попросит лишить его жизни? Это действие ведь тоже подпадает по понятие спроса. Где эта тонкая грань между желанием человека (то есть спросом) и тем, что для него правильно? Не всегда ведь люди знают, что для них верно, не всегда они знают и о том, что есть разные пути и средства преодоления проблем. Но если они выберут другой путь, то шведский стол наверху начнёт пустеть…

- Ах да, для таких, как ты, морализаторов, - старик немедленно смерил парня словно сканирующим взглядом с головы до пят, - у нас есть другая работёнка, которая связана с благотворительностью.

Меристофель подошёл к одному из рабочих компьютеров, нажал на клавишу, и перед Адэмом возник интерфейс создания цифрового аватара.

- Смотри, тут ты будешь приносить нашим глубокоуважаемым гордецам истинное удовольствие, – Меристофель закашлялся. – Нейросеть создаст тебе нужный образ: больной ребёнок, бездомный, инвалид, бездомный больной ребёнок-инвалид, – в то же время как твоей основной задачей будет просить средства на благотворительность. Мы будем собирать деньги у тех, кто захочет примерить социальную маску спасителя, потому что людям иногда важно чувствовать себя хорошими.

Едва удержавшийся на месте, Адэм почувствовал огромную слабость в ногах и хотел срочно присесть куда-нибудь, возможно, прямо в спасительную шлюпку, если бы только таковая сию же секунду отчаливала от «Либертрапа». Заметив сильные душевные терзания парня, которые легко выдавало его физическое состояние, Меристофель добавил:

- Ты, верно, полагаешь, что и это обман. Да, это он самый. Но клиент обманывает сам себя, пытаясь казаться чуточку лучше и добрее, чем есть на самом деле. Если бы он был таковым, он бы передавал деньги лично в руки нуждающимся, а не переводил их на благотворительные счета с сомнительной репутацией. Однако пойдём дальше: у меня здесь много всего интересного.

Меристофель заглянул в отсек, в котором сидел кудрявый паренёк, выковыривавший остатки чего-то съеденного неделю назад из скученных зубов тонкой деревянной зубочисткой.

- Ежели тебе не по нутру благотворительность, основанная на жалости и желании людей быть спасителями, то как тебе любовная благотворительность? – Меристофель обернулся к Адэму, а затем ткнул толстым лоснящимся пальцем в компьютерный экран, за которым сидел кудрявый зубочист. – М-м? Ты только погляди, какая обаятельная девушка получилась из этого курчавого парня. Ты не брезгуй, посмотри на цифры её охватов и совокупного дохода. Это впечатляет! На рынке любви такие услуги всегда были и будут востребованы. Люди работают тяжело, чтобы потом отдыхать и видеть это. Они не хотят загружать свой мозг тяжёлыми философскими измышлениями, а уж тем паче нормами права и морали. Последние скучны, они ограничивают; в домашнем семейном пространстве, считаю, что границ быть не должно. Ну а если вдруг случилось так, что ты чувствуешь себя больше литератором, нежели экранной поставщицей ночных удовольствий, то у нас есть специально обученная под создание такого рода литературы нейросеть… Всё, что требуется от тебя, - просто ввести нужный запрос, и она тут же выдаст тебе текстовое полотно, способное взбудоражить сознание любой одинокой женщины. Поэтому можно сказать, что мы занимаемся отчасти и образовательной деятельностью.

Адэм тяжело вздохнул, ощутив внезапное защемление в груди. Он понимал, что спорить «с адвокатом дьявола», тем более в его апартаментах, за которыми простирались глубокие воды океана, бесполезно. Парень волновался за друзей, но в то же время ощущал свою беспомощность, как если бы группа лиц напала на Руди с ножом, а он просто стал свидетелем этого криминала, поскольку не смог бы в одиночку отразить нападение. Он даже в мыслях боялся представить себе ситуацию столкновения неравных сил, борьба которых между собой привела бы к его гибели, возможно, потому что он знал о себе что-то нелицеприятное, осуждаемое обществом – то, что, выражаясь мягко, сводилось к понятию «приспособленчество». Дабы очистить свою совесть от ненужных переживаний, Адэм обманывал себя мыслью о том, что Руди и Янлинь хоть как-то нашли свои «котлы» в этом закрытом «межводном аду». Руди даже преуспел за счёт собственной глупости и недальновидности. От бесконечных внутренних конфликтов его спасало лишь блаженное неведение. Но вот как найти своё место в этом мире думающему человеку? Ведь рано или поздно и ему, Адэму, вероятно, придётся пойти на сделку с совестью, чтобы выжить.

Спустя пять минут Меристофель вновь вёл своего нерешительного напарника по широкой, отделанной полировочной костью и золотом винтовой лестнице. Он хотел показать ему возможности «высшего эшелона». В то же время сам Адэм чувствовал, что не хочет идти наверх, не хочет больше исследовать рынок труда «Либертрапа», его ноги становились словно каменными, и он с титаническим усилием заставлял себя идти следом за Меристофелем, борясь с желанием признаться ему в том, что не хочет на него работать.

- Мистер Мерифистополз, – Адэм остановился на полпути, нервно вцепившись в золочёные перила; его руки дрожали, – что будет со мной, если я откажусь? В смысле… если я не захочу работать у Вас?

Старик медленно обернулся против солнца и на мгновение его тень стала похожа на Вельзевула, который небрежно указал тростью вниз, за борт, где в тёмной, маслянистой толще океана бесшумно скользили треугольные тени: чёрные акульи плавники разрезали гладь воды с пугающим изяществом.

- Тогда, мой дорогой Адэм, у тебя будет абсолютная свобода, - елейным голосом процедил Меристофель. – Свобода от обязательств, от еды и даже свобода от собственного имени.

По телу Адэма пробежала крупная мучительная дрожь: подъем по лестнице казался ему восхождением на эшафот. Он понимал, что «высший эшелон» – это не спасение, это более дорогая и грязная форма культивирования грехов, чем та, что он видел внизу.

Когда они вступили в зеркальную палубу вип-зоны, за прозрачной стеной, залитой неоновым светом, Адэм разглядел очертания человека, больше похожего на грызуна-великорослика: его щеки были неестественно раздуты, словно он набил их золотыми монетами, которые не мог проглотить, но и не хотел отдавать. Он сидел перед камерой, которая транслировала его изображение на огромный экран, в то время как настроенная им нейросеть «Экзекуция 2.0» активно генерировала унизительные задания для других стримеров, выполнение которых великорослик щедро оплачивал монетами из своих бездонных щёк. Принцип действия этой сети был таков: она изучала самые глубинные страхи стримеров-участников и ставила перед ними задачи, основанные на преодолении этих страхов, заставляя людей переступать через собственное достоинство, а иногда даже наступать на него, топтаться и прыгать по ошмёткам последних человеческих чувств.

Однако же настоящий масштаб безумия открылся перед Адэмом, когда он взглянул на второй гигантский экран этого отсека, в котором было разделение на тысячи мелких сетевых окон, транслировавших в прямом эфире последователей гуру-стримера: одни послушно ели песок, зачерпывая его горстями; другие, словно в припадке одержимости, брили головы наголо, оставляя на черепах кровоточащие ссадины; третьи полировали зубы наждачкой ради получения баснословных донатов.

В этот миг общественного грехопадения гуру сетевой инквизиции получал истинное наслаждение от искусственной сублимации гнева, от триумфа власти денег над человеческой душой, от роста просмотров, охватов, подписок и внимания к своему божественному лику.

- Посмотри на него, - умилённо воскликнул Меристофель, как будто испытывал гордость за ученика, – он монетизирует гнев и садизм, превращая их в шоу. Он – живая икона для миллионов бедняков, проповедующих религию насилия и зависти: они ненавидят его, но втайне мечтают иметь его право безнаказанно бить слабых. Он продаёт им иллюзию того, что за деньги можно купить всё.

Адэма больше удивил не сам стример, а его подписчики, которых было великое множество. Ему не нравился контент инквизитора: он был грязным, часто пошлым и постоянно транслировал одну и ту же пустую мысль – всё можно купить за деньги, даже самый неприятный человек может стать божеством в глазах окружающих, как только начнёт сыпать деньгами налево и направо, создавать иллюзию вовлеченности в проблемы бедняков и видимость благотворительной деятельности для охватов. Но в то же время парень чувствовал глубокую зависть к результатам такой деятельности: сетевой гуру за счёт алчности и гнева своей многочисленной аудитории, искусственно доведённых до абсолюта, обрёл поистине безграничные возможности.

Заметив застывший потерянный взгляд Адэма, Меристофель хлопнул его по плечу:

- Брось это, дружище, ты ведь тоже далеко не святоша. Человеческий гнев устроен так: когда нам плохо и мы не можем выплеснуть свои эмоции в настоящем времени, в основном из-за страха потерь (работы, социальных контактов и даже жизни), мы перенаправляем его на уязвимых. Человек смотрит новости о катастрофах не потому, что сочувствует тем людям, что пострадали (сочувствие может прилагаться, но это не основной крючок; сочувствие может использоваться показательно для концепции «смотрите, я хороший»), а потому что рад, что это случилось не с ним. Стало быть, кому-то ещё больше не повезло стать жертвой маньяка или пострадавшим в дорожно-транспортном происшествии. Мы подсознательно разочаровываемся, когда жертвы странным образом выжили, когда размах катастрофы оказался ничтожным, или когда человек, в неё попавший, был уже слишком стар для того, чтобы его гибель вызвала по-настоящему глубокий общественный резонанс. Такова природа гнева, и нечего от неё бежать. Она подтверждается широким спросом на производство и поглощение сублимирующего контента.

Услышав весьма убедительную речь старика, Адэм опешил: он вдруг вспомнил, как после работы проводил своё свободное время за просмотром криминальных новостей (даже сгенерированных нейросетью, но, узнавая об этом, гневался ещё больше) и это было явно не из добрых побуждений. Он зрительно оценивал красоту жертвы, её возраст, и, если она соответствовала его основным параметрам, он как будто бы сбрасывал с себя некий незримый груз ответственности за собственную жизненную неудовлетворённость: кого-то же и вовсе не стало в самом продуктивном возрасте, а он, молодец, живёт. Плохо, но живёт.

Тем временем внимание парня привлёк к себе другой пассажир «Либертрапа»: в соседнем отсеке на неестественно розовом мраморном пьедестале восседала девушка кукольной внешности. Её губы были похожи на две налитые ядом спелые вишни, а взгляд был надменным и выискивающим, как будто в него уже встроен цифровой калькулятор, безошибочно определявший визуальную стоимость каждого встречного по его одежде, обуви, сопутствующим аксессуарам, встроенным чипам, зубам и даже протезам. Она лениво перебирала на своей худой длинной шее тяжёлые золотые цепи – символ победы высокого самомнения над всяким человеческим достоинством.

- А это наша королева гордыни, похоти, алчности и зависти, - Меристофель почтительно склонил голову. – Она учит маленьких девочек тому, что они – лишь набор запчастей, которые нужно уметь выгодно продать. Её высочество является «творческим проводником» и помогает людям, находящимся в самом уязвимом возрасте, почувствовать себя увереннее.

«За счёт унижения других», - подумал Адэм, закашлявшись, так как не понаслышке был знаком с творчеством этой особы.

На секунду парень представил себя в обличье каждого из увиденных тружеников «Либертрапа» и содрогнулся от ужаса: он не хотел становиться таким же. Единственным, чему можно было завидовать в данной ситуации, был финансовый результат такой деятельности, но далеко не пройденный ценой утраты духовности путь. Он искренне не понимал, как эти люди собирали вокруг себя многочисленных фанатов, ведь больше всего его пугали не сами псевдогуру, а количество людей, которые бездумно шли за ними, каждый со своей ношей (гнев, гордыня, лень, зависть и прочие).

- Итак, мой дорогой Адэм, а сейчас тебе придётся сделать свой выбор, - отрезал Меристофель.

Адэм быстро огляделся: Меристофель показал ему не все кабинеты. Рядом с отсеком девушки-куклы находилась таинственная чёрная дверь, за которой угадывался натуральный гул некой элитной вакханалии: взрывы хохота, звон стекла, грохот ритмичной музыки и всплески воды в бассейне лайнера. На мгновенье Адэму показалось, что эта массивная преграда скрывала всеобъемлющее жилое пространство, обитатели которого только и делали, что наслаждались жизнью, навсегда позабыв о том, что такое труд.

- Мне кажется, что Вы показали мне не всё… - недоверчиво поглядел Адэм в чёрные глаза своего старца-искусителя.

- Очень жаль… Очень жаль, но я показал тебе все имеющиеся в пределах «Либертрапа» доступные для тебя виды деятельности, - быстро спохватился Меристофель и попытался увести взгляд Адэма от загадочной чёрной двери. – Ну, так что же ты выбираешь?

Адэм почувствовал обман: старик неискренен. Друзья парня, Руди и Янлинь, работали на нижней палубе, участвовав в пополнении шведского стола «высшего эшелона», при этом Руди, любитель закатов и рассветов, фотографировал лишь блеклую голограмму восхода; а это значит, что к самому столу их не приглашали. В то же время из-за массивной чёрной двери доносились звуки, напоминавшие о существовании современных Содома и Гоморры. Но, кроме всего перечисленного, Адэма смущало ещё и то, что, помимо возделывания чужих грехов, труженики судна непременно взращивали свои собственные.

- Мистер Меристопулчес, честно… Я не могу определиться. Всё слишком… слишком много всего... Сразу и не понятно, - пролепетал Адэм, подбирая слова так, чтобы не выдать тени сомнения, не согласиться на кабалу и при всём при этом не угодить в акулью пасть на самом пике своей жизни. – Я ничего не умею.

И в тот же миг потративший так много времени на разжёвывание Адэму банальных правил выживания в агрессивной среде, Меристофель, словно старый, перегруженный информацией компьютер, завис во всепоглощающей задумчивости. Его трость с козлиной головой мелко задрожала. Он знал, что обязательным условием трудового контракта на его судне было наличие чёткого волеизъявления второй стороны, которого он так и не получил от Адэма. Но на этот случай у него имелся ещё один вариант развития событий.

- Во-первых, Меристофель, - ледяным тоном поправил старик, – а во-вторых… Специально для таких, как ты, неопределившихся неумеек, у меня припасено предложение столь же нейтральное, как и воды океана, которые бороздит это могучее судно. Будешь первопроходцем!

Парень заметно обрадовался: неужели ему не придётся обманывать других и, что, быть может, важнее, лгать самому себе, придумывая веские, но обязательно лживые основания для того, чтобы полюбить такую работу? Кроме того, роль первопроходца была желанной для Адэма: он не хотел быть таким, как все, делать то же самое, что было придумано кем-то другим задолго до его появления на свет. Это противоречило его гордости и стремлению к максимальной реализации заложенного в нём потенциала. В глубине души он сам мечтал стать новой иконой.

Тем временем Меристофель, увидев, что парень дал волю собственным фантазиям, воодушевленно подвёл Адэма к панорамному окну, за которым в доке «Либертрапа» возвышалась гладкая титановая капсула. Адэм почувствовал испуг: он никогда прежде не бороздил необъятные космические просторы, а тем более, без предварительной подготовки.

- Итак, мы планируем расширить наши владения, потому что нейтральные воды стали для нас, так сказать, тесноваты… - протянул Меристофель, но в то же самое время гомерический хохот за чёрной дверью стал ещё громче: казалось, будто кого-то использовали в качестве тарана, с размаху ударив головой о косяк изнутри.

Чтобызаглушить шум, старик намеренно повысил голос:

- С этой целью перед нами поставлена задача колонизировать экзопланету Кеплер-442б. Там есть кислород, вода. Еду будут доставлять ракетные дроны. Нам нужна группа подопытных… неопытных исследователей. Всего четыре добровольца.

- Хм… А это безопасно? – не скрыл беспокойства Адэм. – Сколько у меня есть времени на подготовку?

- Абсолютно, совершенно, кристально безопасно, - спокойно и с неким зловещим удовольствием заверил Меристофель. - Это почти как погружение на дно океана в батискафе «Ластан», который клеили лучшие инженеры согласно передовым технологиям.

Старик указал тростью вниз: там, в порту, четверо счастливчиков захлопнули за собой многотонный люк глубоководного аппарата, вслед за чем раздалось шипение герметизации, и «Ластан» медленно погрузился в бездну океана.

- Времени на подготовку у тебя нет. В общем, полезай в аппарат и не думай ни о чём плохом, - быстро протараторил Меристофель, как будто хотел покончить с этим скучным, не приносящим никакого удовольствия и прибыли занятием по уговариванию Адэма. – Ах да, и подпиши мне согласие…

- Согласие на что? - у Адэма во рту пересохло.

- На то, что мы не несём ответственности за несчастные случаи, которые будут происходить во время полёта и приземления ракеты, - сухо отчеканил Меристофель. – Сущая формальность.

Адэм почувствовал страх, его рука дрогнула, тем не менее он понимал, что группа космических исследователей состоит их четырёх счастливчиков, значит, помимо него, на борту будут ещё трое, отказавшихся работать непосредственно на «Либертрапе». Парень на свой страх и риск подписал согласие, и, как только он это сделал, его тут же по сухому щелчку Меристофеля обступили техники в бесшумных скафандрах. На парня натянули герметичный костюм для внекорабельной деятельности из многослойного полимера с системой регенерации тепла. Тяжёлый шлем с золотым визором щёлкнул, отрезав Адэма от запахов «Либертрапа», и в его ушах воцарилась непривычная тишина, нарушаемая только шипением кислородной смеси. Затем его завели внутрь тесной кабины, на корпусе которой чёрной краской было выведено название: «БИОМУ-1». Внутри кабины парень приметил три громоздкие неподвижные тени в скафандрах, прочно вмурованные в глубокие кресла. Это обрадовало его: он не один, - и ему стало почти не страшно.

Как только Адэма пристегнули пятиточечными ремнями к анатомическому креслу, в динамиках приборной панели раздался треск и сухой голос диспетчера возвестил: «Внимание. Связь с «Ластаном» потеряна... Признаки жизни на борту отсутствуют».

Сам же парень сидел в наушниках и ничего не слышал о результатах деятельности исследователей подводного мира. Он пытался настроиться на волну покорителя иных неведомых галактик, как вдруг перед его глазами моментально вспыхнула приборная панель.

- Ну, per aspera ad astra, что ли? - прозвучал в наушниках Адэма искусственно добродушный голос Меристофеля.

-Прощай, Меристополз! – воодушевлённо прохрипел Адэм, внезапно спасённый и не желающий рушить приступами морали хорошие отношения с человеком, от которого зависело благополучие его полёта.

Ракету резко тряхнуло, и мощный рёв двигателей наполнил кабину; перегрузка в мгновение ока вдавила Адэма в кресло, после чего огненный столб разрезал океанскую гладь, и «БИОМУ-1» быстро ушёл в зенит, оставляя за собой клочья пара.

Задрав голову к небу, Меристофель стоял на палубе и с любопытством смотрел на то, как яркая точка ракеты растворялась в бесконечной черноте космоса, а, когда её свет исчез, он медленно перекрестился.

- Вот идиот, - негромко произнёс он.

«Либертрап» продолжал свой путь по нейтральным водам, пока не случилась его полномасштабная атака ядерным оружием с земли, и он не стал идти ко дну.

***

Глядя сквозь толстое стекло иллюминатора, Адэм увидел то, что в научной среде называют не иначе, как планетарная катастрофа: вспышка, охватившая горизонт, означала конец старого мира, или космический армагеддон, превративший родную планету в пылающий очаг ядерного поражения. С одной стороны, он был рад тому, что выжил, с другой – ему было поистине страшно, ведь никто уже не сможет отправить дроны с провизией на новую планету. На борту корабля было ограниченное количество еды, которого хватало для путешествия туда и обратно, но никак не для жизни, тем более, четырёх человек. Пока ракета безмятежно рассекала космическое пространство, он был спокоен, потому что знал, что в момент нахождения внутри он защищён. Но что будет потом, после приземления?

Эти мысли пугали его, и Адэм долгое время интеллектуально прокрастинировал, откладывая бремя принятия важных решений на далёкое и неизвестное завтра.

Через сто восемьдесят световых дней ракета «БИОМУ-1» совершила жёсткую посадку на ранее неизведанной экзопланете Кеплер-442б. Пыль от приземления ещё не улеглась, когда люк ракеты с натужным скрежетом поддался давлению изнутри.

Первым на красноватый песок новой планеты ступил Михаил Задиракин, который привычно резкими, инстинктивными движениями сжимал в руках дезинсектор, выискивая взглядом гигантских инопланетных крыс.

Следом, потирая затекшую шею, из ракеты выбрался Павел, школьный директор, который весь свой полёт провёл в режиме глубокого погружения в сон. Его взгляд был расфокусирован. Павел всё ещё пытался вспомнить, отправил ли он на общий сервер Министерства образования отчёт по успеваемости перед концом света.

Третьим из ракеты вышел директор опенспейса, сохранивший даже на необитаемой планете свой привычный надменный взгляд. Он поспешил избавиться от скафандра и с досадой обнаружил, что его дорогой костюм помят.

Четвёртым, пошатываясь от перегрузок, неохотно выбрался Адэм. Он не смотрел на соратников, его взгляд был устремлен в небо, туда, где среди звёзд медленно остывал пепел того, что когда-то было Землёй. Он знал: возвращаться более некуда. Но ещё хуже было осознание того, что на новой планете не создано ровным счётом ничего для той комфортной жизни, в которой он пребывал в вечных душевных самоистязаниях.

Группа замерла на месте, осознавая масштаб развернувшейся перед ними трагедии, как вдруг внутри ракеты что-то зашуршало, а затем из узкого технического отсека, предназначенного для кабелей, медленно, по-пластунски, выползла пятая фигура.

- Женщина на корабле – не к добру, - криво ухмыльнулся Задиракин, проверяя предохранитель дезинсектора.

Это была Евангелика, чей изрядно забрызганный смазочным маслом скафандр выглядел крайне неряшливо. Её лицо было скрыто за тонированным визором. Затем девушка поспешно сняла тяжёлый шлем, и по её плечам рассыпались золотистые густые, блестящие от жира кудри.

***

Над горизонтом новой планеты дрожало бледно-лиловое, почти призрачное марево, которое совсем не походило на северное сияние, а было далёким отголоском ядерного пожара Земли.

- Как красиво… - прошептала Евангелика, вытирая слёзы, которые тут же застывали солёной коркой на её щеках. – Мой папа заметит пропажу и обязательно пришлёт нам ракету-дрон с продуктами и заберёт, по крайней мере, меня. Нужно просто ждать.

Она смотрела на гибель своего мира как на качественное пиротехническое шоу, приготовленное ко Дню города, не в силах осознать, что её папа уже никого не заберёт, поскольку он изменил своё агрегатное состояние до горсти радиоактивного пепла.

- Да уж, красиво, - буркнул Задиракин, почёсывая затылок. – Твой папаша постарался…

Кивнув на дрогнувшие плечи хрупкой девушки, Адэм резко толкнул парня в бок:

- Заткнись, Миша. Она всё-таки человек. Ей и так досталось.

Директор сельской школы Павел, который до этого сидел на камне в полудрёме, вдруг очнулся, как будто увидел что-то забавное, и ткнул пальцем в борт их судна.

- Вы поглядите! – он зашёлся в дребезжащем смехе. – Наша космическая посудина называется «БИОМУ-1». Это же почти как «биомусор»! Меристофель – шутник, ей-богу!

В этот момент в голове Адэма всё встало на свои места. Он посмотрел на эту жалкую группу: директор в режиме энергосбережения, дезинсектор без крыс, министерская дочка, его начальник и он – человек, которого погубила собственная совесть и, возможно, гордыня.

- Нас отобрали по принципу бесполезности, - тихо и разочарованно произнёс Адэм, и его голос потонул в свисте красного ветра. – Меня выбросили из «Либертрапа» из-за угрызений совести.

Павел, опять прикорнувший на остром камне, внезапно встрепенулся:

- Ну, меня-то точно не из-за совести! Я отродясь этой дрянью не болел.

- Конечно, - огрызнулся Миша, – ты просто спал в опенспейсе да казённые харчи переводил.

- А ты сам-то? – Павел обиженно выпятил нижнюю губу. – Тоже мне, работник года!

- Я работу люблю! – рявкнул Задиракин. – Но только с крысами. Я их извожу, но в тот день, они, сволочи, как по команде с корабля все сбежали: что-то почуяли.

Адэм смотрел на них и чувствовал, как внутри него умирает последняя иллюзия «избранности»: они не были спасителями цивилизации, они были теми, кого системе дешевле выкинуть в космос, чем кормить.

- А Вы в нейтральные воды тоже работать прибыли? – спросил Адэм, поворачиваясь к директору опенспейса, который всё время пытался поймать на свой смартфон сигнал несуществующей вышки.

Директор посмотрел на него как на сумасшедшего.

- Я? Работать? Господи упаси, Адэм! Я прибыл туда тратить деньги на отдых, потому что там всё разрешено.

Очнувшись от созерцания небесного пожара и обратив внимание на парней, Евангелика капризно топнула ножкой:

- А меня?! Почему меня никто не спрашивает, за что меня сюда?!

- А с твоим коэффициентом полезности, Евангелика, и так всё ясно, - Адэм посмотрел на холёные руки девушки, которые никогда в жизни не держали ничего тяжелее смартфона.

Евангелика обиделась так сильно, что её нижняя губа задрожала, а глаза наполнились слезами. Она надулась на Адэма как мышь на крупу и демонстративно скрестила руки на груди.

- А вот и нет! – гордо выпалила девушка. – Меня вообще здесь быть не должно!

- Таки да… Здесь все простые смертные, ну за исключением меня, а ты – дочка моего хорошего знакомого, - кивнул, прищурившись, директор опенсейса. – Как тебя угораздило сюда попасть?

Евангелика обрадовалась тому, что у неё появились слушатели: она давненько не разговаривала. Девушка картинно шмыгнула носом, и в её голосе зазвучала трагическая пустота:

- Ага… Всё дело в том, что я приехала на «Либертрап» с папой по его делам. Мне было невыносимо скучно, и я решила прогуляться по верхней роскошной палубе, как вдруг совершенно случайно наткнулась на эту диковинную ракету. В общем, я просто захотела сфотографироваться для социальных сетей в настоящем скафандре в настоящей ракете…Фотографий с лайнером, на яхтах у меня было предостаточно, этим уже никого не удивишь, а вот ракета – это же совсем другое дело!

Глядя на свой пыльный костюм, она тяжело вздохнула.

- И вот, как только я надела шлем и приняла нужную позу для кадра, внутри что-то зашипело, загудело… Я испугалась и спряталась, подумала, что мне нужно затаиться и тихо переждать, пока шум не прекратится… Ну и вот я здесь.

Миша Задиракин, который до этого слушал её с открытым ртом, медленно почесал пузо.

- Ну… - протянул он с какой-то едкой издёвкой. - Хоть фото-то сделать успела?

Достав из кармана смартфон с чёрным потухшим экраном, Евангелика посмотрела на него с бесконечной тоской.

- Да… Сделала. Но телефон разрядился прямо перед стартом. О, ужас! Я теперь даже не успею выложить это в сеть! Моя поездка и мои страдания были напрасными.

- Ну… потом папе покажешь, когда встретитесь, - съязвил Миша и получил смачный толчок от Адэма в плечо.

***

Спустя ровно год директор Павел ушёл из жизни первым. Его организм, десятилетиями настроенный на «спящий режим» в уютном кресле, не смог синхронизироваться с ритмом новой планеты, который соответствовал русской поговорке «волка ноги кормят».

Не знавший мук совести из-за собственной жадности директор опенспейса таки нашёл своё истинное призвание: лишившись власти над людьми, он обнаружил в местных джунглях стаю коренастых, покрытых жёсткой шерстью приматов и довольно быстро выстроил среди них иерархию, используя старые навыки подавления конкурентов. Сам же занял почётное место во главе вновь учрежденной структуры, а его «трудовой коллектив» приносил ему съедобные фрукты, ягоды, лесные орехи и коренья за право не быть побитым палкой. Среди них он выделил одну самку – тихую и исполнительную. В её мутных глазах директор всё чаще видел знакомый зелёный мерцающий свет своего старого робота Галины и по-дружески чесал её за ухом.

Ну а Миша Задиракин в один из дней просто решил уйти в неизвестность с самодельным копьём, бормоча о том, что «чует огромную крысу». Больше его никто не видел: возможно, он нашёл свою идеальную добычу, возможно, стал идеальной добычей для кого-то…

Сам Адэм по-прежнему бегал, но теперь это был не бег трусцой по стадиону во имя великой борьбы с тревожностью, а бег за добычей туда и назад, прочь от хищников, которые были быстрее и голоднее его. У парня больше не было времени на изнурительное самоедство. Мысли о несовершенстве старого мира и об уродстве старых хрущёвок, созданных руками человека, быстро выветрились у него из головы вместе со знанием таблицы умножения, а затем — и самой речи.

Вместе с тем он искренне полюбил Евангелику. Так что, возможно, от ненависти до любви действительно был один шаг или, по крайней мере, один полёт в космос. А возможно (что, скорее всего, и произошло), Евангелика просто была единственной известной ему женщиной в новом и непонятном мире, не считая гориллы директора опенспейса.

***

В один из отныне таких непохожих друг на друга и наполненных разными спортивными активностями по поиску и добыче пропитания дней, когда солнце клонилось к закату, Адэм сидел у входа в расщелину на корточках, зажав между коленями два кремнёвых камня; его кожа была чёрной от загара и грязи, а борода свалялась в огромные колтуны.

Руки парня, привыкшие к клавиатуре рабочего ноутбука, теперь были покрыты мозолями и шрамами. Он тёр камни друг о друга с непоколебимой целеустремленностью.

- Ева! – коротко бросил он, не оборачиваясь.

Евангелика, одетая в обрывки того самого скафандра, переделанного наподобие туники, подошла ближе с охапкой сухой, колючей травы. Её лицо, когда-то знавшеетолько дорогие маски, было обветренным и грубым, но глаза светились живым безумным блеском.

- На! - Адэм указал подбородком на кучу хвороста.

Она бросила траву.

- Дай, - Адэм протянул руку к сухой коре.

Наконец, общими усилиями тонкая струйка дыма поднялась вверх. Адэм подул на искру, ималенькое рыжее пламя лизнуло траву. Теперь это был только его костёр, его огромнейшее личное достижение и его самый дорогой статус в этом мире. Он победно посмотрел на Еву, которая, обнажая ряды покрывшихся жёлтым налётом зубов, радостно кивнула ему в ответ.

В этот миг Адэм был абсолютно свободен от репостов, лайков, чипов, Меристофелей и опенспейсов. У него был огонь, была любимая (или просто) женщина, и была тишина мёртвой планеты, которая больше не пыталась ему ничего продать.

***

Когда Адэм едва очнулся в кабинете Веллы, его новый счастливый, хоть и первобытный мир исчез: не было ни Евы, ни красного песка, ни шелеста волн, остался лишь серый потолок, изрезанный трещинами, странная женщина в белом халате и врачебная кушетка, которая, к слову говоря, показалась ему крайне уютной. Парень ощущал некую всепоглощающую душевную пустоту, как будто все его внутренние органы были изъяты; ему же оставили только осознание факта своего лишённого эмоциональной глубины существования.

Он попытался пошевелить рукой, но тело не отозвалось. Его мысли были спутаны, взгляд рассеян; он не мог подобрать нужных слов для того, чтобы описать свои ощущения. Ему казалось, что это крайне сложная задача. Он видел Веллу, стоявшую над ним, но её лицо было лишь размытым пятном.

Доктор Велла опечаленно взглянула на парня, который, сильно натужившись, едва выговорил: «Дай… на… Ева». И тут все её надежды на его исцеление стали такими же неподвижными и безучастными, как и он сам. Когда она с горечью сделала последнюю запись в блокноте, медленно выводя напротив названия капсул «Либерти» текст: «Полная дезинтеграция когнитивных функций», - в кабинет, насвистывая бодрую мелодию, буквально вплыл врач Апчихин. При входе он поправил очки и с несдержанным любопытством заглянул в блокнот Веллы.

- Ну как прошло испытание капсул? – спросил он, бросив меткий взгляд на неподвижного Адэма.

- Не испытание, а лечение, - мрачно отозвалась Велла.

- Судя по результатам, это были как раз клинические испытания, как и у моего знакомого коллеги… Представляешь, он использовал похожий протокол лечения с двенадцатью таблетками! Держал их в одной медицинской коробке на подоконнике. Конечно же, та нагрелась на солнце, и таблетки внутри подтаяли… И когда его пациент выпил размякшую массу двух таблеток полярно разного действия, его сознание взорвалось, эдакий внутренний апокалипсис, - усмехнулся Апчихин.

Тело доктора Веллы мелко задрожало: всё это случилось из-за её халатности…

- Мда-с, - заключил Апчихин, мрачно окинув классический «живой труп». - Так что там по твоим таблеткам? Нам отчёт давать нужно начальству, куда казённые средства ушли.

Велла закрыла блокнот, чуть не выронив его.

- В общем, у первых трёх таблеток серии меньше побочных действий: они дают кратковременные галлюцинации, манию преследования, тягу к мелкому самоповреждению. Они не лечат основное заболевание, но временно могут принести удовольствие… - обессиленно заявила побледневшая Велла, пытаясь увлажнить языком сухие провалившиеся внутрь губы.

- Отлично! Рекламные буклеты этих капсул нужно разослать по платным клиникам! – обрадовался Апчихин.

- Остальные две… - продолжила еле живая Велла, - вызвали заметные ухудшения физического состояния пациента. А последняя… привела парня вот к такому исходу.

- Их можем реализовывать массово и тоже по завышенной стоимости. Этим займусь я, - Апчихин одобрительно кивнул. – Предупрежу нашего агента по продажам о результатах исследований, пусть он свяжется с муниципальными клиниками, их врачами и аптеками.

- …А что мне делать с Адэмом? – уставилась на коллегу выпученными глазами заметно сдавшая в своей беспомощности Велла.

- Ну как что? Подготовить койку в психиатрической палате, у меня есть одна на примете, там как раз пустует место между «Марксом» и «Гегелем». Это мы их так прозвали, - хохотнул Апчихин. - Только смотрите, не разбудите всех сразу, иначе всю клинику на уши поставят!

[1]«мануал-шик» – мода на внешность человека, который что-то делает руками (к примеру, дорогой маникюр с эффектом земли, имитация мозолей у пластических хирургов);

[2]«эррор-фейс» (лицо-ошибка) – мода на нервный тик или пустой взгляд, неидеальное лицо;

[3]«сингл-глем» - тренд на романтизацию изоляции; эстетическое гниение в кровати в одиночку с использованием люксовых гаджетов.