Сыночка-корзиночка

Глава 1. Явление Толеньки народу

Анатолий появился на свет с весом четыре килограмма и выражением лица «я уже вами всеми недоволен».

Мама, Елена Викторовна, взглянув на младенца, мгновенно осознала: перед ней не просто ребенок.

Это — Центр Вселенной.

С этого секунды вся её жизнь превратилась в священный крестовый поход против сквозняков, микробов и здравого смысла.

Толенька рос в атмосфере строжайшей стерильности. До трех лет он думал, что его зовут «Куда-ты-лезешь-упадешь», а его главным врагом был пол. Пол, по мнению Елены Викторовны, таил в себе угрозу вселенского масштаба, поэтому Толенька перемещался по квартире исключительно на маминых руках, из-за чего к двум годам Елена Викторовна накачала бицепсы, которым позавидовал бы среднестатистический десантник.

Глава семейства, Виталий, в этой системе координат занимал место где-то между плинтусом и старым фикусом. Виталий работал экспедитором, поэтому дома бывал редко. А когда бывал — искренне об этом жалел.

Каждое его возвращение напоминало сцену из остросюжетного триллера.

— Виталик, тише! Ты топаешь как стадо мамонтов! — шипела Елена Викторовна, встречая мужа в коридоре в позе часового на посту. — Толенька только что уснул! Ты несешь с улицы бациллы! Быстро в ванную, три минуты три себя дегтярным мылом!

Виталий, который вообще-то просто хотел закрыть за собой дверь, замирал на одной ноге, в позе цапли на охоте за лягушкой. К сожалению, снять стресс после тяжелого рейса у Виталия получалось только проверенным народным методом — жидким. Поэтому чаще всего Толенька видел папу в двух агрегатных состояниях: либо папа тихо, как ниндзя, прокрадывался мимо его кроватки к холодильнику, источая тонкий аромат хмеля, либо папа стоял посреди кухни и громко икал, пока мама устраивала ему грандиозный разнос.

— Алкоголик! Тунеядец! — гремела Елена Викторовна, стараясь, впрочем, кричать шепотом, чтобы не разбудить сокровище. — Ты губишь детство ребенка! Он вырастет и будет помнить только твои перегары!

Толенька, который в этот момент сыто сосал соску в своей гипоаллергенной колыбели, действительно всё запоминал. Мужчина в доме — это существо редкое, слегка качающееся, пахнущее пивом и всегда виноватое. А женщина — это великий защитник, который кормит манной кашкой с ложечки и по первому писку готов казнить отца семейства.

К трем годам Толенька твердо усвоил: чтобы получить машинку, не нужно хорошо себя вести. Нужно просто скорчить скорбную гримасу и показать пальцем на папу. Мама тут же выдавала компенсацию за «моральную травму от общения с родителем».

Так зарождалась великая эпоха Толеньки — мальчика, который еще не умел завязывать шнурки, но уже виртуозно умел крутить этой вселенной.

Глава 2. На тропе войны(Детский сад 42)

Когда Толеньке исполнилось четыре года, в его идеальном мире произошла катастрофа: Елене Викторовне пришлось выйти на работу, а самого Толеньке — оторваться от маминой груди и пойти в детский сад.

Утро первого дня напоминало проводы на фронт. Елена Викторовна трижды перепроверила плотность завязания шарфика (чтобы не задушил, но и чтобы ни один ветер не прорвал оборону) и выдала Толеньке стерильные влажные салфетки, а так же сотню инструкций и напутствий, как выжить в этом страшном мире.

— Если этот алкаш, твой отец, забудет тебя забрать — сиди на стульчике и ни к кому не подходи! — напутствовала мама, бросая уничтожающий взгляд на Виталия, который в этот момент тщетно пытался попасть ногой в ботинок после вчерашнего «наведывания к гаражным друзьям».

В детском саду Толенька столкнулся с суровой реальностью. Оказалось, что котлета выдается всего одна, манной каши с ложечки никто не предлагает, а игрушки, оказывается, общие. Тут-то и появились они — первые враги.

Главным антагонистом Толеньки стал Димка — альфа-самец средней группы, который нагло отобрал у Толеньки пластмассовый самосвал. В обычной жизни Толенька просто упал бы на пол и завыл, призывая карающую длань Елены Викторовны. Но мамы рядом не было. Зато генетическая память подсказала Толеньке другой, куда более изощренный способ ведения войны.

Он не стал драться, нет, это же примитивно. Он дождался, пока воспитательница, Марина Сергеевна, повернется спиной, сделал самое скорбное лицо из своего арсенала и подошел к ней.

— Марина Сергеевна, — прошептал Толенька, пустив слезу по команде, — а Дима сказал, что у вас прическа некрасивая и суп невкусный. И еще он… матерное слово сказал. Которое мой папа говорит, когда об косяк ударяется.

Через пять минут Димка уже горько плакал на «стуле позора», а самосвал торжественно вернулся к законному владельцу. Толенька ликовал. Это была безоговорочная победа.

К концу месяца Толенька держал в страхе всю группу. Методы его «героической борьбы» были безупречны:

• Доносы: Настучал, что Сережа выплюнул брокколи в горшок с фикусом. (Сережу лишили компота).

• Сонный саботаж: Сдал Машу, которая под одеялом грызла контрабандную сушку во время тихого часа. (Сушку конфисковали).

• Политический шантаж: Пригрозил Димке рассказать воспитательнице про сломанный карандаш, если тот не отдаст ему лучший кусок запеканки.

Вечерами Елена Викторовна, забирая сына, не могла нарадоваться. Толенька выходил к ней чистенький, аккуратный, сытый и с гордо поднятой головой.

Правда, папа Виталий, которого пару раз всё-таки отправляли за сыном (в относительно трезвом состоянии), тактику наследника не оценил. Когда Толенька в коридоре детского сада попытался сдать папе одногруппника, Виталий хмуро буркнул:

— Толян, завязывай. Стукачей нигде не любят. Будешь ябедничать — мужики тебе руки не подадут.

Но Толенька лишь презрительно фыркнул. Зачем ему какие-то «мужики» и их рука, если дома мама за каждый его донос на отца выдавала ему шоколадку и называла «моим главным защитником от этого чудовища»? Эпоха Толеньки продолжалась, и детский сад был лишь первой ступенью к его абсолютному доминированию.

Глава 3. Коварство или Первая любовь Толеньки.

В подготовительной группе детского сада шестилетний Толенька впервые открыл для себя силу природного интереса к прекрасному полу. В его стерильный мир, состоящий из маминых поцелуев и кашек без комочков, бесцеремонно ворвалась Катя — девочка с розовыми бантами размером с её же голову и улыбкой бьющей прямо в сердце.

Толенька влюбился как мартовский кот. Ради Кати он даже пошел на беспрецедентную жертву: не настучал воспитательнице, когда Катя тайно скормила ненавистную рыбную котлету детсадовскому коту.

Но на пути к семейному счастью встал коварный соперник — Борька. Борька брал чистой брутальностью: он умел шевелить ушами, плевал через трубочку на три метра и нагло катал Катю на трехколесном велосипеде «Гномик». Толенька понял: в честном бою против этого неандертальца у него шансов нет. Пришло время включать интеллект и уроки домашней дипломатии.

План «Ликвидация Борьки» созрел во время тихого часа. Когда группа вяло натягивала колготки на прогулку, Толенька незаметно пробрался на веранду второго этажа, разулся и со всей силой свое нежной душевной организации зашвырнул свой новый ортопедический сандаль (купленный мамой в кредит за 15 тысяч рублей) прямиком в закрытое окно кабинета заведующей. Звон разбитого стекла эхом пронесся по всему саду.

Через две минуты Толенька уже стоял перед заведующей и воспитателями, виртуозно размазывая сопли по щекам и артистично хромая на одну ногу, рассказывал "чудовищную" историю:

— Я просто стоял… — всхлипывал Толенька, глядя на заведующую глазами кота из Шрека. — А Боря сказал, что он самый сильный, и сейчас всем докажет. Отобрал мой сандалик и как кинет в окошко! Я кричал «не надо, перестань», я плакал, но…

Борьку, который в этот момент доедал запеканку в столовой, скрутили жестко и без объяснения прав. Репутация Толеньки как «самого честного мальчика, у которого мама в родительском комитете» была титановой. Борьку лишили мультиков, Катя впечатлилась масштабом трагедии и лично помогала несчастному Толеньке доковылять до песочницы, а сам Толенька мысленно нахваливал себя за находчивость. Победа была абсолютной.

Но триумф длился ровно до вечера, пока за Толенькой не пришла Елена Викторовна. Узнав про «зверства малолетнего рецидивиста Бори» и уничтоженную ортопедическую обувь, мама сначала устроила руководству сада разнос в стиле «я дойду до Министерства образования». Но по дороге домой Толенька совершил роковую ошибку, чуть слышно сказав: «Зато Катенька теперь гуляет только со мной».

Лицо Елены Викторовны мгновенно пошло пятнами. Дома Толеньку ждал жесткий сеанс материнских разносов и строжайшая нотация.

— Какая еще Катя, Толя?! — Елена Викторовна едва не пробила фейспалмом стену. — Ты посмотри на нее, это же классическая стерва растет! Она уже в шесть лет манипулирует мужиками и чужими руками окна бьет! Сегодня она у тебя сандалик за 6 тысяч отжала, а завтра ты ей квартиру отпишешь и на теплотрассе окажешься!

В этот момент в прихожую, опасно кренясь на левый борт, вплыл папа Виталий, от которого разило свежим разливным и гаражной свободой.

— Лен, хорош пилить пацана… Ну влюбился парень, что с того... — икнул отец, попытавшись проявить мужскую солидарность.

— Заткнись, алкоголик! — рявкнула мама, задвигая Виталия за вешалку. — Ты свою жизнь уже пропил, теперь сыну хочешь судьбу сломать?! Не бывать этому! Толенька, запомни: бабы приходят и уходят. Им от тебя нужны только твои конфеты, игрушки, а потом деньги и квартиры. Единственная женщина, которая будет любить тебя искренне, бескорыстно и до гробовой доски — это твоя мать! Понял?!

Мама мертвой хваткой прижала притихшего Толеньку к своей груди.

В свои шесть лет Толенька выучил ещё один важный урок. Все женщины (кроме мамы) — это опасные хищники, созданные для того чтобы отобрать все лучшее в его жизни. Только мама заботится о его счастье.

А Борька, его всё равно было не жалко....

Глава 4. Рыночные отношения.

Подготовка к первому классу в семье Толеньки началась… в марте. Пока нормальные люди радовались первому весеннему солнцу, Елена Викторовна уже сидела над экселевской табличкой, закупая оптом тетради в косую линейку и выбивая скидки на ортопедические рюкзаки, способные выдержать прямое попадание артиллерийского снаряда.

Но главным кошмаром семилетнего Толеньки был не рюкзак. И даже не прописи. Толенька с леденящим душу ужасом ждал апрельской поездки на вещевой рынок.

Этот ритуал был суров, как спартанское воспитание. Ритуальный забег по рынку у Елены Викторовны был отточен многими годами тренировок: сначала нужно было сделать ровно два круга по рынку, чтобы «проверить цены в ларьке в первом ряду, сравнить с ценами в третьем ряду и вернуться в пятый ряд, потому что там на тридцать рублей дешевле». Толенька ненавидел эти круги ада всей душой. Но финал был еще страшнее — стояние на картонке в одних трусах.

Апрель выдался на редкость собачьим, со злым весенним ветром и недотаявшим снегом. Толенька стоял синий, покрытый гусиной кожей, на грязном куске гофрокартона посреди сырой палатки, пока мама натягивала на него костюм-тройку «на вырост» (размера на три больше, чтобы хватило до выпускного).

— Мам, мне холодно, и люди смотрят… Давай хоть шторку задернем! — заныл Толенька, пытаясь спрятаться за копеечную занавеску палатки.

— Не выдумывай! — отрезала Елена Викторовна, с силой дергая занавеску обратно. — Кому ты там нужен, смотреть на тебя! Шторку он закроет. Там темно, я швы не увижу! Стой ровно и не крутись, а то брюки наискось сядут! Виталик, держи ребенка, он у тебя шатается как алкаш у пивнухи!

Папа Виталий, которого взяли в качестве тягловой силы для сумок, уныло вздохнул. От него слегка пахло утренним пивом «для сугрева», и он меланхолично смотрел в вечность, понимая, что его мнение о длине брюк котируется где-то между нулем и ничем.

На следующий день Толенька пришел в детский сад злой, простуженный и с твердым намерением отомстить всему женскому роду. Главной мишенью была выбрана Катька — та самая любовь всей его жизни с розовыми бантами, ради которой он когда-то пожертвовал сандалием. Катька накануне совершила государственную измену: отказалась делиться с Толенькой мармеладными червяками, заявив, что «Толя слишком много ябедничает».

«Ах так», — подумал Толенька, и в его маленькой голове созрел план изящной, чисто психологической мести.

Перед тихим часом, пока группа строилась в туалет, Толенька незаметно пробрался к Катькиному шкафчику. Из кармана своих новых, купленных на рынке «на вырост» брюк, он достал суровое оружие — кусок жирного, подтаявшего пластилина и черный перманентный фломастер.

Толенька виртуозно размазал пластилин по внутренней стороне Катькиных нарядных белых колготок, а сверху, на самом видном месте, от души нарисовал фломастером огромную, жирную и очень кривую каляку-маляку.

Эффект превзошел все ожидания. После тихого часа Катька, ничего не подозревая, натянула колготки и пошла на полдник. Через пять минут пластилин от тепла тела намертво склеился с кожей, а черное несмываемое пятно зловеще проступило сквозь белую ткань, создавая полное ощущение, что Катька пережила масштабную гастроэнтерологическую катастрофу.

Когда Катька обнаружила этот ужас, рев стоял такой, что Марина Сергеевна чуть не выронила чайник с компотом. Катька билась в истерике, колготки пришлось отдирать со слезами, а бренд «самой красивой девочки группы» был уничтожен в один миг.

Воспитательница устроила допрос с пристрастием. Но Толенька, сидевший за столом с ангельским лицом, вовремя подошел и прошептал:

— Марина Сергеевна, а я видел, как Борька крутился у шкафчиков с фломастером… Он еще говорил, что Катька зажралась со своими мармеладками.

Борьку, у которого на лбу уже, кажется, была пожизненная несмываемая печать виновности, даже слушать не стали. Его тут же лишили запеканки и поставили в угол до прихода родителей.

Вечером Толенька выходил из сада победителем. Он шел в своих огромных, подвернутых на три оборота рыночных брюках, пытаясь не наступать на них, как рыцарь получивший первый приз и поцелуй первой дамы. Он окончательно понял: женщины — зло, а месть это блюдо которое подают холодным.

Школа была уже близко.

Глава 5. Дачный гулаг.

Школа, к великому облегчению Толеньки, была только осенью. Но радоваться было рано. В июне Елене Викторовне ушла в отпуск и быстро сложила вещи всей семьи для переезда на дачу, отговорки не принимались, ведь «ребенку нужен свежий воздух и экологически чистая ягода». Так Толенька попал на шесть соток семейного садоводческого товарищества «Ветеран».

Дача в представлении Елены Викторовны была не местом отдыха, а трудовым лагерем строгого режима. Центральной фигурой этого ада стала тяпка. Тяпка была ржавая, тяжелая и по размеру превосходила самого Толеньку.

— Работай, Толя, работай! — подгоняла мама, возвышаясь над грядками с клубникой в панамке и солнцезащитных очках. — Земля бездельников не любит! Вот прополешь этот ряд — выдам тебе три ягодки. А твой отец опять в сарае закрылся, тунеядец! Виталик! Выходи, скотина, картошку окучивать!

Отец выходить не спешил. Из сарая доносился мерный стук инструментов и подозрительное шипение открывающейся банки пива. Вечерами, когда солнце заходило за горизонт, на даче начинался второй акт марлезонского балета — грандиозные родительские ссоры.

— Ты всю жизнь мне сломал, алкаш! — гремел шепот Елены Викторовны на веранде. — Сын растет, ему пример нужен, а ты только синячишь с соседом по участку!

— Да пошла ты, Ленка, со своими грядками! — вяло откусывался Виталий, от которого разило перегаром и средством от комаров. — Сама паши на своей плантации, а пацана не трогай!

Толенька в это время лежал в маленькой душной комнатке на втором этаже под старым шерстяным одеялом и дрожал от ужаса. Ночь пугала его до чертиков. За тонкой деревянной стеной зловеще ухал сыч, ветки старой яблони скреблись в стекло, как когти чудовища, а в углах, казалось, шевелились столетние пауки.

В эти моменты Толенька остро чувствовал свое полное одиночество. Родителям было не до его страхов — они были слишком заняты выяснением, кто кому испортил лучшие годы жизни. Попытки Толеньки пожаловаться на монстров под кроватью натыкались на мамино сухое: «Не выдумывай, Толя, лучше подумай, как завтра укроп поливать будешь».

Лежа в темноте под аккомпанемент бьющейся посуды снизу и шорохов за окном, семилетний Толенька предавался масштабным мечтам.

Он больше не хотел маминых кашек и не искал папиного одобрения. Ему вообще больше не нужны были эти родители. В его идеальном мире, который он усердно строил в своей голове, не было ни грядок, ни вонючего пива, ни криков.

В мечтах Толечки были только черные BMW с тонированными стеклами, которые бесшумно катились по улицам. Был огромный трехэтажные дома из белого мрамора, в котором жил он один. И, конечно же, деньги — горы хрустящих купюр, на которые можно купить личный вертолет, нанять взвод охраны от ночных чудовищ и заставить кого угодно полоть чертову клубнику.

Толенька засыпал с твердой уверенностью: когда он вырастет, заберет у этой вселенной всё, что она ему недодала, и никогда, слышите, никогда больше не встанет ногами на грязную картонку и не возьмет в руки тяпку. Капиталистический хищник внутри сыночки-корзиночки окончательно проснулся.