священник

Глава 1

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Главная причина веры людей в бога –

знание о существовании ада.

Даже если этот ад, создали сами люди.

Если же они идут против богов,

то и бояться мук ада им не приходиться.

Сквозь мглу ночную, можно было в отдалении увидеть лишь ламп свет. Но у обессилевшего за трое суток коня, сил хватала лишь на тихий шаг в сторону тёплого крова и запаренного овса. Спина его и ноги немели от боли под тяжестью здоровяка и ребёнка лет двенадцати.

Якоб же соснул, обняв парнишку, сидевшего перед ним. Ребёнок же плотно укутанный в жёлтую сутану, издавал сопение, вперемежку с всхлипываниями. Со стороны, его можно было бы даже принять за тюк сена, коей всадником воле своего чудачества везёт впереди себя, к тому же ночью голым.

Покачивание коня при ходьбе причиняло боль. Опалённая кожа тёрлась о грубое, давно высохшее, сукно, и это жжение заставило забыть парня о сгоревшей, из-за разбойников, семье и доме, деревне.

Спасший однажды, должен ли спасать и дважды. Мог ли я оставить парня на дороге, в надежде, что, его подберёт кто-нибудь. Если второй кусок хлеба приносит насыщения меньше первого, ни если то же и добродетель. И самоотверженным можно назвать человека, что каждому руку протянул, но лишь единожды, или то жестокость дарующия надежду, на всегда подставленное плечо. думал Якоб, но тут до его сознания дошла мысль, что в поселении, чей свет виден был, можно было найти и получить ни только новые инструменты взамен утерянных, но и отдать парня в послушники, то есть вновь проявить волю добрую к нему, и дать путь истинный. А заодно он мог бы забрать назад единственную свою одежду.

Якоб снова проверил свиток лежавший в потайном кармане сутаны. И вновь убедившись в его наличии, задался всё теми же вопросами, что были и раньше: почему епископ доверил это задание мне? речь священника - воля бога, но если есть в церкви иерархия, то либо связь с богами может быть ближе или дальше в зависимости от места, и таким образом я лишь на луне восседаю, в то время как епископ на юпитере, и слышит речи его лучше и краше. а значит и поездка моя была волею божьей, но разве епископ заставил меня спасти парня? нет. он лишь сказал ехать в Кострон, для борьбы с ведьмой.

Его мысли прервали стражники, как это делают порой каменные истуканы своей молчаливостью и грозностью. Они стояли на мосту белокаменном, положа руку на топоры со следами бурой крови. на них была красная матерчатая накидка, из-под которой выглядывала кольчуга, местами проржавевшая. Взгляд стражников напоминал Якобу его же взор, ищущий подвоха в сказанном. Но оба молча провожали взглядом, их за ворота в город.

Якоба обдало запахом пива мокрого камня, из которого были сделаны и дороги, и дома. Дома были одноэтажными, крыши деревянные, в виде трапеции, украшенные коньками, с вырезанными птицами. В лицевой части одно узкое окошко. Сделано оно было, судя по неровности поверхности, из слюды. Взгляд лишь на один из домов вызвать бы скуку, а здесь каждый пыл похож на каждого, за то можно было с лёгкостью сказать, что в каждом из них живёт самый настоящий бюргер, что создавало даже чувство надёжности, но надёжности на сокрытие тайны хозяина и хозяйки, как от чужака, так и от ближнего своего.

Проехав вглубь города, очутились на площади, посреди которой стояла медная статуя, а прямо за ней здание напоминавшие храм. статуя изображала наступившего левой ногой на копьё молодого человека, зажавшего в правой руке отрубленную песцовую голову, а левая была на уровне головы. Средний и указательный пальцы были подняты и скрещены.

Здесь же, на площади, смогли найти лекаря.

Якоб, по неосторожности, спрыгнул с коня прямо в лужу, и теперь кожаные ботинки были насквозь мокрыми. Стащил с коня мальчика, взвалил себе на плечо.

За узду повёл коня к крыльцу дома лекаря, где и привязал его.

Якоб взялся за ручку двери и попробовал толкнуть, но дверь не поддавалась. Навалился на дверь всем весом, дверь скрипнула и распахнулась. Якоб не рассчитал силы и со всего маху влетел в дом.

Молодой человек, лет тридцати, сидевший за столом и взвешивающий грузиками порошок из каких-то трав, чуть не упал со стула от испуга.

Увидев в дверях здоровяка с ребёнком на пороге своего дома, лекарь подбежал и бегло осмотрел ребёнка, не снимая его с плеча Якоба. Затем длинными худыми пальцами указал на кровать и сказал:

-Три грошена.

Конечно, дорого за работу обычного лекаря, но Якоб не стал спорить.

Он в чужом городе, а мальчику срочно нужна помощь. Достал три монеты из мешочка на поясе и бросил их на стол, после чего стремительным шагом направился к выходу.

- Через три дня сможешь забрать своего сынка - сказал ему в след знахарь каким-то ехидным голосом.

Якоб не ответил ни слова, будто вовсе не услышал, что к нему обращались.

Оставалось самое тяжёлое - найти припасы в дорогу, и где переночевать, пока парень не восстановится. Потом отвести его на попечение в храм. Оставлять его в этом городе не было смысла. На попечение у народа его не оставить, а церкви не было.

Якоб отвязал коня и повёл его за собой, по улице, идущей по склону холма вверх.

У кого бы из местных он не пытался спросить дорогу, все странно смеялись, и указывали только на места, где можно было выпить вина. Когда он утратил надежду на то, чтобы найти провиант, увидел одного, бесцельно слонявшегося с поникшим лицом, мальчика. На вид ему было лет шесть.

По долгу службы, он решил расспросить ребёнка, и по возможности помочь ему и себе.

-Что беспокоит душу твою, сын мой?

Мальчик растеряно посмотрел на здоровяка в жёлтой сутане. В голове мальчика промелькнул вопрос: «Почему ко мне обращаются «сын мой», «я никогда его прежде не видел, кто он?», «он хочет меня убить?»

Ну и прекрасно, не нужно самому делать потуги. А вдруг я бы испугался?»

-Не бойся. Может, голоден ты? Или случилось беда какая? Я не причиню тебе вреда. - Якоб сел на колени, не отпуская узду.

Мальчик не отвечал. Склонив голову к правому плечу, лишь молча смотрел на Якоба.

-Может, болен кто из родни или... Якоб нащупал нужную струну в душе мальчика. Бедный малыш начал неистово рыдать. Глаза покраснели, по щекам полились слёзы, лицо побагровело, нижняя губа подрагивала. Хотел закричать, но Якоб успокоил его, прижав одной рукой к себе, а другой легонько поглаживая мальчика по голове.

-Несколько дней назад в город пришёл неизвестный. Весь день просидел в кабаке, и под вечер был пьян. Начал орать на улице и бросать в окна домов камни.

Когда взрослые попытались его успокоить, он достал нож и накинулся на них. И папа с мамой… - мальчик начал рыдать ещё сильнее, теперь его понять было сложно. Якоб вновь обнял его, а затем добродушным, но опечаленным голосом спросил:

-А где их тела? Их нужно отпеть. - Якоб, прищурил глаза и дружелюбно улыбнулся, в надежде вернуть свои деньги, потраченные на лечение мальчика.

-Я не знаю, мне эту новость сказал глава общины, когда отдавал мясо. И зачем петь над трупами? - Во взгляде мальчика читалось недоверие.

Якоб раздражённо улыбнулся, но не сказал ни одного гневного слова.

-Чтобы они могли упокоиться с миром, мне нужно увидеть их. Может они на кладбище? - мальчик посмотрел на него непонимающе.

-Где у вас закапывают тела в землю? - уточнил Якоб.

-А зачем это?

Якоб почувствовал раздражённые взгляды, направленные на него со всех сторон.

Лица прохожих были полны отвращению к священнику, и жалости к ребёнку, будто Якоб учит дитя чему-то не пристойному. Краям глаза он заметил, что одна из женщин осторожно направляется к ним с выставленной вперёд рукой.

Священник обхватил мальчика за пояс и посадил верхом на коня.

-Давай я тебя отвезу домой. Где ты живёшь?

-Мой дом дальше по дороге. - Он указал пальцем на холм, забыв о своём вопросе.

Они медленно двинулась по каменистой дорожке вдоль ровных рядов домов, а люди отшатывались от них словно от прокажённых. Особо сердобольные мамаши спешили увести детей в дом и запирались там.

Но эта призрение было взаимно, хоть священник за долгие годы службы и научился скрывать это от посторонних глаз. Лишь маленький мальчик не мог заметить такого отношения к его спутнику.

Сидя на коне - великане мальчик боялся посмотреть вниз, как бы этого ни хотелось. В его мало понимающей голове мелькало: «А вдруг не получится?», «но как же страшно» Когда же стали возникать оправдания, и объяснения самому себе, почему это ему не нужно, размышления мальчика прервал неожиданный вопрос Якоба:

-А как тебя зовут? - Спросил Якоб, запыхавшись от усталости.

Он явно не привык к утомительной ходьбе, тем более по склону вверх. Не мог пройти и десяти шагов, чтобы не отдышаться. При этом делая вид, как будто что-то в небе, на тропинке, или в домах завладело его вниманием.

Одежду Якоба можно было выжимать от пота, из-за чего раны на его спине неприятно щипало.

-Генрих. - Сказал мальчик, неестественно улыбаясь Якобу.

-Генрих, а где у вас в городе можно купить припасов в дорогу, такому путнику как я? И мне хотелось бы где-нибудь переночевать?

-Вино можно купить в кабаке, правда, он в городе один. А где можно остановиться чужаку, не знаю. Я часто видел, как в наш город приезжают люди, но ни разу не видел, как хотя бы один из них покинул его приделы.

-Я имел в виду пищу, а не вино…

-Я зачем покупать еду. Её раз в неделю, в каждый дом, приносит постман. А там, откуда вы, разве не так?

Якоб не удостоил мальчика ответом. Остаток пути прошёл в молчании.

Глубоко погружённый в свои мысли, Якоб вздрогнул от громких возгласов женщины, встретившейся на их пути:

-Что ты делаешь с бедным мальчиком. Слезай мой мальчик. - Женщина потянула дрожащие руки к мальчику, желая ему помочь «спастись»

Мальчик скривился, от призрения, и зажался, будто спасался от подступающего огня и чуть ли не свалился с коня. Вовремя подоспевший Якоб его подхватил и снял с коня. Как только ноги коснулись земли, женщина обхватила плечи Генриха, не успевшего отступить от неё, и присела перед ним на колени.

- Он тебе ничего не сделал? Ты что забыл, что сотворили эти чужаки? - тут женщина вспомнила о стоявшем рядом здоровяке. Она встала и загородила собой Генриха. Теперь Якоб смог хорошо её разглядеть.

Её иссушённое, вытянутое лицо украшала сеть морщин, а кончик носа с бородавкой, был задран кверху. Была ростом не выше Генриха, с небольшим горбом на спине.

«Будь я на месте Генриха, я бы тоже боялся этой уродины» - Подумал Якоб.

Взгляд полный ненависти буровил Якоба. Она была готова высказать многое, но делать этого при ребёнке не стала. У Якоба даже возникло ощущение, что местные не умеют выражать других эмоций по отношению к чужакам.

Вдруг Генрих, почувствовавший, что женщина из-за невнимательности, ослабила бдительность, вырвался из её цепких лап и забежал в дом. Женщина побежала за ним.

Когда она проникла в дом, мальчик вылезал в окно с противоположной стороны дома с чем-то увесистым в руках. Подбежал к Якобу, отдал ему какой-то свёрток, и тут же убежал. Женщина погналась вслед за ним.

На крики и шум многие соседи вышли на улицу проверить, что происходит, но никто не рискнул вмешаться. Тем временем мальчик смог подальше убежать от своего дома.

Проголодавшийся Якоб почувствовал запах жареного мяса, исходящий от переданного ему свёртка. Уставший организм настойчиво требовал отдыха. Не в силах больше терпеть голод, Якоб решил подыскать какое-нибудь местечко, чтобы присесть и перекусить из переданного свёртка.

Вверх по склону виднелся длинный ряд домов, и Якоб решил перейти на соседнюю улицу. Пройдя немного, он вышел к парку, окружённому стоявшими вплотную аккуратными, но сильно контрастирующими с парком, серыми домами. Некоторые ветви даже упирались в окна домов.

Что удивительно, на территории парка не было ни одной протоптанной дорожки.

Зелёные, но кривые деревья парка пробудили в его памяти ошибку, которую он чуть было не свершил, и которая могла обречь его выглядеть как эти деревья.

Подойдя к зелёному островку вплотную, он краям глаза увидел, как молодая девушка, предварительно сняв ботинки и оставив их на тропинке, с босыми ногами пошла по парку к одной из скамеек, где сидели, примерно того же возраста и приятной наружности, несколько девушек. Они занимались вышиванием. Судя по выпирающим животам, они, как и пришедшая, были беременны.

Средь деревьев пасся небольшой табун лошадей. Из расположившейся в парке другой компании, один парень подошёл и попытался оседлать коня. За такую дерзость тот укусил его за плечо, и табун поспешно ускакали на другую сторону парка. Парень, проходя мимо девушек, которые не удостоили его взглядом, вернулся ни с чем к своим сверстникам, громко потешавшихся над ним.

В попытке найти местечко укромнее Якоб, по примеру девушки, прошёл вглубь парка. Конь, пощипывая траву, брёл рядом.

Зайдя достаточно глубоко, чтобы за деревьями скрылись дома, Якоб увидел группы деревьев. Они были посаженных подобно пчелиным сотам.

Выгладило это красиво. Но столь неестественно ровные ряды деревьев вызывали у Якоба чувство дискомфорта и даже лёгкого страха. Он смог его в себе, если не подавить, то убедить, что это самое укромное место чтобы утолить голод.

Внутри «сотов» стояла скамейка, на подобии тех, что он видел раньше в парке, и столик, высотой по колено, к ножке которого Якоб привязал коня.

Усевшись на очень узкую скамью, Якоб понял, что удобно расположится и поесть, хотя он так на это надеялся, не удастся. Для удобства он опёрся спиной на стену из деревьев, смежную с другой «сотой»

Достав из котомки свёрток и маленький, не более дюйма в длину, нож, отрезал маленький кусочек вяленого мяса, пристально рассмотрел его. Мясо было темнее, чем говядина или свинина, но светлее конского. Положив кусочек в рот, Якоб почувствовал резкий вкус соли, с ней кто-то перестарался. Но, прожевав его тщательнее, от голода и отсутствия другой пищи, почувствовал, что мясо сладкое, и больше его организм перестал требовать еды. Даже, наоборот, старался быстрее избавиться от странного мяса, против которого взбунтовался его организм.

Вдруг Якоб услышал странный диалог в одной из соседних «сот». Судя по голосам, двое мужчин перешёптывались, из-за чего разобрать все слова он не мог, но смысл диалога, приблизительно, понял. Ему показалось, что объектом их диалога стал он и тот мальчик, с которым он сюда прибыл. Из-за таких слов: «Этот приехавший сегодня здоровяк с больным ребёнком» и «Он же всех детей испортит, его никто ни смог остановить», и про кого-то третьего, но про кого Якоб разобрать не смог.

Один из них утверждал, что нужно быстрей разобраться с новой проблемой. Его оппонент отвечал тем, что ещё не всё готово, и серьёзной проблемой является больной, и пока доктор не скажет свой вердикт проблему решать нет смысла.

Из-за не удобной позы Якоб начал соскальзывать со скамьи, не замечая этого, потому как был увлечён подслушиваньем. Пока не упал, сильно ударившись спиной.

Услышав грохот, обеспокоенные собеседники прекратили свой разговор. Судя по звукам, поспешили скрыться, на счастье Якоба не проверив, откуда происходил шум.

Якоб поспешно проследовал за ними, чтобы удостоверится, что его жизни ничего не угрожает, оставив коня привязанным к столику. Крался за двумя мужчинами, оглядываясь по сторонам, и делая вид безразлично гуляющего человека, но это ему не удавалось.

Встречные горожане здоровались, и обменивались словами с теми, за кем он пытался следить. Завидев чужака, ведущего себя странно, и следующим за парой, по всей видимости уважаемых здесь людей, но никто не сказал им ни слова. Лишь поглядывали на здоровяка, чтобы не напал ни на кого, делая вид, что всё нормально.

Это у них получалось гораздо лучше, чем у Якоба. Те же, за кем он следил, ничего не подозревали, ведь раньше никто не осмеливался на такую дерзость.

По этой причине никого и не насторожило поведение священника. Свернув в какую-то подворотню, а затем ещё пару раз, преследуемые скрылись от взоров толпы.

Начинался дождь. Пара поспешила зайти в подвал, вход в которой прилегал к зданию с боковой улицы. У двери никого не было. Да и преследуемые не стали заперли за собой дверь, потому что в городе не было принято даже устанавливать замки, как знак доверия к остальным горожанам. Это позволило Якобу следом за ними проникнуть в подвал с длинным коридором и дверью в конце его.

Якоб слегка приоткрыл дверь и заглянул внутрь. В полумраке помещения стояло около тридцати человек. Все с босыми ногами, в длинных красных балахонах и масками на лицах. У всех, кроме тех двоих, за кем следил Якоб.

Толпа радостно кричала, некоторые упали на колени, простирая руки в сторону говорящего мужчины.

-Вы долго этого ждали, и сегодня я покажу ту, в чьём чреве растёт будущие правители этих земель.

Мужчина поднял руки на уровень головы, толпа успокоилась.

-Он унаследует все, что есть у меня, как я, и мой брат унаследовали у своего отца.

Он отвёл правую руку в бок и из глубины помещения, куда не доставал свет.

К нему подошла женщина, одетая, в отличие от остальных, во всё зелёное. Положив свою руку в руку говорившего, она сняла маску. Это была одна из дев, вышивавших в парке.

-Младенец должен испить человеческой крови, крови чужаков!

Толпа снова радостно заголосила.

-Но сегодня у нас есть возможность, чтобы дева сама убила чужака и напоила дитя кровью. Сегодня к нам прибыли очень опасные люди. На наше счастье один из них болен тяжело. По словам лекаря, для нас нет никакой опасности.

Говоривший вручил женщине большой нож, она спрятала его за пазуху и уже была готова уйти, но мужчина попросил её подождать до конца собрания.

-Но есть ещё одна проблема-предатель...

У Якоба не было больше никакого желания тут находится. В один прыжок он достиг выхода из подвала. Выглянул из-за двери, осмотрелся. И, о чудо, в его сторону бежал его верный конь. А за ним, запутавшись ногой в стремени, волочился тот самый парень, что гулял в парке.

Якоб выскочил из подвала и встал, словно гора, на пути коня. Конь остановился, Якоб помог выбраться, получившего пару ударов копытом в живот, мужчине из западни.

Залез на коня и приготовился ехать, как вспомнил о больном мальчике. Спрятав коня в ближайшем, заканчивающимся тупиком переулке, забрал с собой котомку и стал поджидать преступницу на выходе из подвала.

Якоб вымок до нитки не только из-за дождя, но и из-за страха.

Достал нож из котомки, но удержать его не смог - он то и дело выскальзывал из потных рук.

«Как я могу убить ни в чём не повинных детей? Я ведь всю жизнь боролся лишь со злом, с порождением сатаны, но дети… нет, из того что я услышал, эти дети порождение не всевышнего, а дьявола, а значит и смерть их будет оправдана богам.

Да, да, вот именно я посланник бога, а значит его воля моя воля, их нужно убить. Но ведь они не совершили ничего, за что их можно было бы осудить…»

Его размышление прервала идущая женщина, а он даже не видел, как она вышла. Счастливая улыбка украшало её лицо.

Как можно тише Якоб подкрался к женщине со спины. Замахнулся ножом для удара в шею, но застыл в нерешительности. От страха его сердце забилась так сильно, что грудь разрывало от острой боли. Дыхание участилось, словно от бега.

Она услышала его частое дыхание и начала поворачивать голову, посмотреть кто там. Страх у Якоба прошёл сразу. Сжал рукоятку ножа так, что рука побелела.

Женщина не успела повернуть головы в его сторону, как нож вонзился в её тонкую шею, возле правого уха. Как подкошенная она упала прямо в руки Якоба.

Он положил её наземь. Она пыталась схватить воздух ртом. Зажимала рану рукой. Алая кровь текла сквозь её пальцы, и, смываемая дождём, уносилась вниз по склону.

Якоб на секунду отложил нож, но только чтобы сложить ладони в молитвенном знаке и пробубнил что-то невнятное себе под нос.

Её тело вздрагивало всё реже и реже. Надежды: «Вот сейчас кто-нибудь меня спасёт», оставалось всё меньше и меньше. «Ну, хоть кто ни будь, пожалуйста»

Но нет, никто не выходил на улицу.

Якоб взял нож, присел на ноги женщине, предварительно разрезов платье.

Её грудь больше не вздымалась, рот немного приоткрылся, оголяя ровные белоснежные зубы.

Вонзившийся в солнечное сплетение нож медленно двигался к низу живота, оставляя за собой неглубокий разрез.

Якоб вытер нож о чистый кусок платья, и запустил свои руки в живот.

Нащупав там два тельца, он по очереди вытащил их наружу и положил на мёртвую мать.

Присмотрелся к ним. Они не были похожи на детей. Всё тельце покрывала, хоть и редкая, но длинная шерсть. Кожа буроватая, нос отсутствовал, руки были вывернуты в обратную сторону, лица сморщены. Всё это, как у близнецов, было сразу у обоих братьев, хотя, если бы он пригляделся повнимательнее, то смог бы обнаружить колоссальную разницу, но Якоб этого уже не увидел.

По очереди брал их на руки, подходил к сточной канаве, крестил и окунал в смесь крови и воды, что стекала в канаву, вынул и повторил операцию ещё дважды.

Когда всё закончилось, он, как ни в чём небывало, оставив детей на дне канавы, встал и пошёл за конём.

Взявшись за узду, Якоб посмотрев в глаза коню, да так на пару минут и застыл с пустым взглядом.

Затем, рядом с конём, пошёл к дому лекаря, стараясь жаться к стенам.

Заслышав шаги, прятался меж домов, хотя его можно было легко найти по оставляемому им кровавому следу.

А дождь лишь разносил кровь по округе, указывая на её источник.

Тут на него кто-то налетел. Он уже замахнулся своим кулаком, огромным как кузнечный молот, но вовремя опомнился, увидев, что перед ним стоит Генрих.

Рубаха на нём висела клочками, а на руках, где раньше были рукава, сплошные синяки и уже запёкшаяся кровь.

От боли и усталости Генрих упав прямо на руки Якоба, провалившись в так желанное им беспамятство.

Якоб, насколько смог аккуратно, уложил мальчика в седло, и продолжил свой путь, изредка поглядывая на мальчика, проверяя, не свалился ли он.

Коня вместе с ребёнком Якоб оставил недалеко от дома лекаря, чтобы сразу скрыться из города, но и не так близко, дабы не вызвать подозрение.

Ворвавшись к лекарю, он вновь напугал его. Схватив за шею, Якоб из всех сил швырнул его так, что тот отлетел к дальней стене. Тело ребёнка выглядело лучше, ожоги перевязаны, но он всё ещё был без сознания. Якоб, собрав в котомку всё, что ему показалось, съестным, взвалил ребёнка на плечо и выбежал из дома.

До коня они добрались без проблем.

Как только Якоб взвалил второго ребёнка, и вскарабкался сам, раздался оглушительный вой рога, примерно оттуда, где он расправился с женщиной.

-Не нравится мне это - Сказал он, посмотрев в сторону, откуда раздался клич.

Из каждого дома на улицу выходили взрослые люди, было много стариков.

В руках держали старые, ржавые ружья. У одной женщины в руке был только эфес от какого-то огромного меча. Из-за спин взрослых выглядывали маленькие дети.

-Держи его. - Послышался крик за спиной Якоба. Источник этого звука был достаточно близок, чтобы можно было нанести удар своей секирой, что Якоб и попытался сделать, если бы не прыжок коня после удара шпорами. Конь, в испуге, рванул галопом в сторону ворот. Но на воротах их уже поджидали. Оба охранника, замахнувшись топорами, попытались ударить, но попали лишь по воздуху.

Конь с разбега перепрыгнул через обоих, и Якобом с детьми, поскакав по дороге, что их сюда и привела, скрылся в горах.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Несмотря на мою рясу, люди часто

называют меня атеистом. Может они видят,

что, в отличие от них, я готов назвать

причину своей веры: страх.

Генрих и Роберт, завёрнутые в жёлтую сутану, прижавшись спиной друг к другу, спали. Якоб сидел на земле, подогнув ноги под себя, и смотрел на дотлевающие угли костра. Из-за сильного дождя и редких, но сильных порывов ветра, пытаться оживить пламя, было бессмысленно. Хотя они и сидели в укрытии от дождя под массивным деревом на берегу речки.

При каждом порыве ветра конь начинал ржать и бить копытами.

Якоб через силу встал. Ноги страшно болели из-за времени проведённым верхом.

Подошёл к коню, взял большой бесформенный мешок. Заглянув, увидел, что припасов, украденных у лекаря, осталось на день.

Он жадно облизнулся от голода. Отдавая всю еду детям, он сильно исхудал.

Переведя взгляд на детей, ему на секунду показалось что они, исподтишка, и осуждающе смотрят на него. Словно маленький ребёнок, укравший сладость, но пойманный, вернул мешок на место.

Якоб нашёл нужную дорогу в Кострон, но не знал, как далеко ещё город, а, значит, еду нужно было растягивать. Решил, что сквозь сон голод не будет так сильно мучить его, но тут почувствовал воду в ботинках.

Дождь усиливался:

-«Если дети так останутся лежать, то простынут»

- Подумал он и, аккуратно подсунув под них руки, поднял, положив на одну из веток дерева. Снял верёвку с пояса, привязал обоих к ветке, чтобы не упали.

Сам взобрался на соседнюю ветку. При его размерах он достаточно ловко это проделал, хоть и запыхался.

Пролежав всю ночь, смотря на крону дерева, с которой на лицо ему падали капли дождя, но даже не попытался изменить позу или спрятать лицо.

Подняли его возгласы мальчишек, когда те проснулись. Якоб упорно притворялся спящим, до последнего не хотел вставать. Когда смог пересилить свою лень и встать на ноги, то чудом удержался на них. Его спина одеревенела, при малейшем повороте шеи занемевшие плечи и голова отдавали резкой болью.

Постаяв несколько минут согнутым, он заставил себя выпрямиться и направился к детям. Под ним чавкала мокрая земля. Якоб развязал детей, но с ветки не стал снимать. Дал им остатки припасов, взяв себе пару маленьких кусочков вяленого мяса, с тошнотой от которого он научился справляться.

Подошёл к реке, наклонился и, словно антилопа у водопоя, начал жадно пить воду. Прекратил только когда почувствовал, что больше не может.

Дети уже поели и были готовы ехать. Якоб снял их с ветки и сразу же посадил на коня, чтобы они не промочили ноги. Взял с ветки свою сутану. Она был мокрый и грязный с обеих сторон. Якоб, накинув её на себя, залез на коня.

Пока ехали дети старались отодвинуться от Якоба, чтобы не испачкаться, хотя ещё вчера такого отвращения к сутане они не испытывали.

Стоило им только выехать на опушку, как вдалеке, в низине, показались маленькие неказистые домики, над которыми возвышался собор, увенчанный крестом, и стена, хотя и не высокая, но массивная.

-Наконец Кострон. - Сказал Якоб так тихо, что даже сам не услышал своих слов.

-Тёплая ванна, горячие еда, холодные вина, сухость и тишина. - Добавил он ещё тише, будто боясь, что кто-то мог его услышать.

На радостях он даже хотел слезть с коня и побежать к городским воротам.

Когда они уже подъезжали к входу в «цивилизованный мир», как не раз Якоб говорил детям про город за время их совместного путешествия. Были ещё далеко, чтобы увидеть весь город.

Из боковых ворот в город вышли двое. Лицо и руки пыли закрыты тряпками.

Они несли мертвеца, завёрнутого в простыни.

Даже с такого расстояния Якоб смог различить выпирающие от худобы рёбра и синие с глубокими ранами руки.

Насколько знал Якоб эти места по рассказам людей, встреченных ими на тракте, процессия направлялась, в сторону болот. Несли они труп весьма аккуратно, но быстро, словно боялись его.

Стражники на воротах одеты в кольчугу с мелким плетеньем, поверх которой располагалась толстая, белая ткань с изображением левого крыла.

На голове был шлем, напоминающий широкополую шляпу, заострённую спереди.

Слева на поясе висел меч, в руках держали копьё, древко которого не могла полностью обхватить рука стражника, закованная в металлических рукавицах.

Завидев Якоба на коне, хотели остановить его, преградив путь копьями, но увидев сутану, отошли в сторону, пропуская путников в город.

Только успел конь сделать несколько шагов по городу, как раздавил крысу, чьи снующие повсюду сородичи совершено не боятся людей. Конь не показывал своего страха, и только недовольно всхрапывал, когда Якоб останавливался чтобы осмотреться и найти конюшню.

Через некоторое время свободное место в конюшне было найдено.

Коня забрал и увёл старик, потребовав за свою работу грошен. Якоб дал деньги без особых пререканий, выразив своё недовольство тяжёлым выдохом.

Взяв детей и усадив их себе на плечи, словно на скамейку. Свесив ноги, они весело ими болтали.

Якоб отправился вглубь города, где виднелся храм.

Дома были старые. Камень, из которого были сложены первые этажи, покрылся мхом и грязью. В некоторых местах камень осыпался, открывая дыры, в которые спокойно мог залезть любой человек.

Хозяева пытались закрыть их подручными средствами, что помогало спастись лишь от сквозняка.

Второй этаж с каждый из сторон выступал на несколько дюймов, словно второй слой пирога немного съехал.

Но хуже всех выглядели третьи этажи, сделанные из рассохшихся и торчавших наружу досок. Напоминало кривые зубы.

Дополняло этаж и то, что окон, как и самих оконных рам, на нём не было, если не учитывать ещё не выломанные для растопки печей остатки.

Но там, где сохранились окна, выгладили они так, что лучше их и не было. Просто бычьи пузыри рассохлись и во многих местах отошли от рам.

Дорога туда пролегала через рынок. Вдоль дороги стояли ровные ряды шатров, из которых высовывались спины людей.

Не помещавшиеся внутрь помещений начинали драки за право посмотреть товары и представления. Меж ног беспрепятственно носились крысы.

В одном огромном шатре факир выдыхал огонь, что было прекрасно видно детям.

От удивления они чуть ли не валились со скамеек.

В соседнем шатре толстый купец в зелёном халате, из-под которого выглядывали остроносые туфли, торговал шелками.

В третьем, в сравнении с остальными выглядевшем самым бедным, сидел старик за столом, где были разложены все товары для демонстрации, и брал с покупателей деньги. А товар, в корзинках полных вишни, персиков, яблок, которых будто разрывало изнутри от сока, отдавала высокая, но худенькая девушка лет шестнадцати.

Возле той палатки долго крутился парень. Вся одежда в заплатах, на левой руке нет трёх пальцев, щёки впалые, и всё это покрыто слоем сажи и копоти.

Но даже это не мешало увидеть волдыри, покрывающие кожу.

Он некоторое время и не пытался подойти поближе, хотя никто и не обращали на него внимание. А улучив момент, пока старик нагнулся под лавку за упавшей сдачей, а девушка потянулась за корзинкой с орехами для покупателя, парень схватил яблоки, лежавшие на столе, и уже вздумал бежать, как чья-то тяжёлая рука обрушилась на плечо парня. Принадлежала рука такому же, как стояли на воротах, офицеру, который увёл парня, толкая его в спину.

-Ваше преосвященство, почему вы не поможете этому нуждающемуся? Как помогли нам. - Сказал Роберт, улыбаясь так, словно выпрашивает что-то, испытывая Якоба взглядом, хотя священник этого и не заметил.

-К сожалению, не могу. Этот парень вор и должен ответить за своё злодеяние.

-Ответил Якоб, когда стражник подвёл дрожавшего от страха парня к деревянному столбу. Он только теперь осознал, что его ожидает.

Двое из толпы, опуская взгляд, будто виновны в том, что сами не схватили и наказали парня, подошли, чтобы помочь с воришкой.

Пока они держали парня, стражник гвоздём прибил его уха к столбу на такой высоте, чтобы парню приходилось стоять на носках.

Парень умалял его освободить. Говорил, что больше так не будет.

Но увидев, что это не возымело никакого эффекта на выходивших из шатров и наблюдавших за ними людей, он начал оправдывается: «Это украл ради мамы, она сильно болеет, все деньги ушли на лекаря, на еду не осталось ни грошена, а для себя я бы никогда ни воровал бы, всё для мамы»,

Увидев, что это не произвело никакого сочувствия, а вызвало только смех, он начал осыпать всех проклятиями, на что стражник начал давить ему на плечи так, что ухо стало кровоточить ещё сильнее. Парень замолчал и только постанывал от боли.

Якоб даже не смотрел в сторону парня, не считая нужным дальнейшее разбирательство. Генриху хоть и было интересно, но он, копируя Якоба даже глаза в ту сторону не повернул. Только Роберт смотрел неотрывно на парня, как будто он сам виновен в таком тяжёлом наказании вора.

Вот, наконец, церковная площадь. Перед входом в здание собора стоит гранитная статуя человека с конской головой. У его ног сидит собака, которую он гладит по голове. Собака лает на птицу, на которую обращаешь внимание в последнюю очередь.

Многие даже не замечают птицу, спокойно сидящую на плече человека.

Якоб поставил на землю детей. После чего перекрестился, поклонился, проследив, чтобы дети повторили за ним. Он остался доволен результатом своих наблюдений, открыл дверь и вошёл в храм.

Судя по уставшим и сонным лицам детей на службе, месса длилась давно, но, видя недовольное лицо проповедника, можно было догадается, что до конца ещё далеко.

Проповедник стоял под огромным золотым крестом. Не материал, из которого он был сделан, а изображение Иисуса, вышедшее из-под руки мастера, на нем было главным. Лицо, с зажмуренными глазами и стиснутыми зубами, настолько сильно, что вот-вот должны были треснуть. Его тело, извивающееся от боли, не столько физической… вызвало в Якобе, на секунду галлюцинацию, будто тело на кресте стонет.

Но все присутствующие на мессе молились, не замечая страданий распятого, для облегчение своей боли, а не за истекающего кровью.

Ещё страшнее, всё это было для Якоба, знанием того, что кончится это актом страшного каннибализма, с пожиранием тела мученика, и последующим распитием его крови, тем самым оскорбляя память о страданьях.

Не прерывая службы, к ним подошёл молодой священник в красных одеждах.

-Здравствуйте, я брат Павел, могу ли я вам чем-либо помочь…

- Начал говорить молодой священник робким голосам, как сразу Якоб прервал его взмахом руки.

-Я, Якоб Шпрингер, прибыл суда по приказу епархии для расследования дела ведьмы. А это, - Якоб указал на детей, стоявших по бокам от него - сироты, я подобрал их, пока ехал сюда. Позаботитесь о них.

Священник кивнул и рукой пригласил пройти за ним на винтовую лестницу, находившейся в самом тёмном углу и без того тускло освещённого места. Лестница имела выход на каждом из шести этажей, из которых два нижних были темницей.

Достигнув третьего этажа, молодому священнику приходилось помогать Якобу, так как из-за ширины лестницы священнику приходилось всё время прижиматься к стенке.

И вот, наконец, последний этаж. В отличие от предыдущих, он был закрыт от посторонних глаз. Представлял собой длинный коридор, вдоль которого по всей его длине висели лампы со свечами, давая яркий свет, сильно контрастирующий с тем, что был на других этажах.

Оканчивался коридор с обеих сторон лестницами. Но окончание подъёма не освободило священника от Якоба. Ему пришлось тащить здоровяка по коридору и вниз по лестнице.

Новая лестница привела их в кельи. Священник дал поручение какому-то старику в таких же красных одеждах обустроить Генриха и Роберта в комнаты. Якоб добавил, чтобы их вымыли и покормили. Когда детей увели, священник лично проводил Якоба в его комнату, объясняя по пути, зачем он здесь:

-Как вы уже знаете, с месяц назад, его высочество возвращалось со своим войском через ваши земли и решило остановиться в вашем скромном храме.

Когда он подходил к дверям, женщина, которая к слову имеет не самую хорошую репутацию в городе, и её не раз видели в окружении детей, которых после её задержания так и не нашли, схватила его за руку и что-то выкрикнула в лицо.

Это было подтверждено многими свидетелями, в том числе из свиты короля.

После чего его высочество упал, и ему уже не смог помочь ни один местный лекарь, а через три дня он скончался.

Они одновременно остановились и перекрестились.

-Но, чего вы не можете знать, злодеяние ведьмы не прекратились и когда мы её схватили. С учётом того что она была досмотрена самым тщательным образам и все найденные при ней змеиные кости были преданы огню.

Три дня назад охранники увидели, как она пытается повеситься на платье, сняли её. Но когда она была спасена, она дыхнула одному из них в лицо.

На следующий день его лицо покрылось волдырями, а сегодня утром он скончался.

Такая же зараза была ещё у некоторых людей в городе.

По свидетельствам ведьма с ними контактировала, но мы решили не объявлять людям об этом.

Хорошо, что все пострадавшие вели аскетичный образ жизни, и их пропажи никто особо и не заметил. Тела же были брошены в болото.

Священник указал рукой на небольшую комнату с кроватью, столом, шкафом с книгами, сказав:

-Вот ваша комната располагайтесь. Когда вы будете готовы приступить к работе?

Положив голову на бок, дружелюбно улыбаясь и прищурив глаза, он добавил уже тише.

-Я, надеюсь, вы быстро покончите с ней.

-К сожалению, я крайне устал за время путешествия, и оголодал, но завтра буду готов приняться за работу.

Якоб достал из-за пояса котомку, которую священник не видел до этого момента.

-Тут всё, чего нет в ваших владениях, но то, что будет крайне полезно в моём деле.

Священник тяжело вздохнул, но спорить не стал, пообещав принести пищи и вина.

Якоб вошёл в комнату и положил сумку на стол. Сам же улёгся на кровать. Но как бы он не пытался сгруппироваться, ноги на неё не помещались.

«Наконец я избавился от детей, и зачем я их только с собой брал, хотя с другой стороны Генрих…»

Его размышления прервал всё тот же священник, принёсший чарку вина и тарелку с сыром рыбой и двумя яйцами. Он также быстро вышел, как и вошёл, не дожидаясь благодарности Якоба.

Теперьуже не хотелось о чём-либо думать. Поев, Якоб чудам смог заснуть не за столом, а дойти до кровати, хоть она и была практически вплотную.

Проснулся Якоб посреди ночи весь мокрый, хотя в кельи было прохладно.

Его ноги затекли и теперь болели пуще прежнего, а руки не гнулись, будто всю ночь он таскал камни.

Пересилив боль, он встал и выглянул в окно, расположенного под самым потолком напротив стола. Сквозь тучи не пробивался ни один лучик света, а туман настолько плотно окутал дома и улицу, что Якоб поёжился только от мысли выйти на улицу.

В дверь вошёл всё тот же священник, только на сей раз, на нём были чёрные одежды. Посмотрев на Якоба растерянным взглядом сказал:

-Уже полдень. Нам нужно спешить. Ведьма напала на охранника, дававшего ей еду и ногтями расцарапала лицо.

Поймав гневный взгляд Якоба он, заикаясь, начал оправдывается:

-Мы хотели вас разбудить, но у нас не вышло.

Якоб тяжело вздохнул, подбирая сумку и, выйдя в коридор, крикнул через плечо:

-Веди.

-Тогда нам сюда. - Сказал священник, не желая вновь помогать Якобу идти по лестнице, выбрал длинный путь. Для этого им пришлось обойти монументальное здание собора со стоящей вплотную к собору небольшой кельей.

Ботинки Якоба промокли насквозь благодаря дождю, лошадям, размесившим дорогу до крайне плачевного состоянья, и его собственной невнимательности.

Якобу было неприятно находиться на улице в такую погоду.

Как он заметил, даже крысы попрятались

Он то и дело что вздрагивал при каждом шаге, но помня неудобства подъёма по лестнице, он не пытался протестовать против этого маршрута.

Роберт проснулся до начала службы. Он аккуратно встал с кровати, чтобы не разбудить Генриха и подошёл к двери. Она была заперта.

Как выбраться на улицу он не знал, и начал расхаживать по комнате взад и вперёд, пока его взгляд ни упал на маленькое оконце под потолком.

Залез на стол, но роста ему не хватало, чтобы дотянутся пальцами до окна и толкнуть его. Взял стул, поставил его на стол.

Вскарабкавшись на вершину этой пирамиды, увидел деревянный засов на окне.

Попробовал порвать бычий пузырь, но то, что было вставлено в окно, не походило на то, что видел в детстве. Принялся за засов. Потратив попыток пять на преодоление этой преграды, и пару раз, чудом, не упав, он всё же открыл окно.

Положив в карман кусок хлеба, из того что вчера они недоели, выпрыгнул в окно.

Удар смягчила телега с сеном, и он не получил серьёзных увечий, но пару минут полежал, пока спина перестала болеть.

Спрыгнув с телеги он медленно, пробираясь сквозь туман на ощупь, пошёл в ту сторону, где вчера были торговцы.

Когда Роберт уже подумал, что заблудился, услышал стоны.

Он уткнулся в парня с прибитым к столбу ухом. Ухо посинело, рубашка, пропитанная кровью, была испачкана отходами, которыми кидали в парня. Его ноги дрожали от усталости, а сквозь закрытые глаза сочились слёзы.

-Я помогу тебе. - Сказал Роберт настолько тихо, что если бы он вплотную не подошёл бы к парню, тот даже и не обратил бы внимание на то, что здесь кто-то есть.

Роберт обхватил пальцами маленький гвоздь. Парень застонал, зажав рот, связанными руками. Каждое вращение гвоздя причиняла ему нестерпимую боль, а гвоздь был вбит достаточно глубоко.

Содрав себе два ногтя, Роберту удалось вынуть гвоздь из дерева. Теперь рубашка парня была обагрена ещё и свежей кровью Роберта.

Ржавый гвоздь, толщиной с палец, был выдернут и из уха несчастного.

Даже не поблагодарив за спасение, парень побежал что было сил по улице, испугавшись, что с него потребуют награду.

Любой бы потребовал, но Роберт и не собирался этого делать.

Постояв немного в раздумьях, Роберт решил последовать за ним.

Бежал, поскальзываясь на грязи, пока парень не свернул в переулок, настолько узкий, что человек мог пройти там только боком.

Расположен переулок был так, что, не зная где он, заметить его было крайне трудно. Заканчивался переулок маленькой дверью под лесенкой.

Когда дверь открылась, в нос Роберту ударил зловонный запах гнили и сырости, но парень уже привыкшей к запаху шагнул во тьму помещения.

Закрывая дверь увидел, что он не один, в этом, как он считал, безопасном месте.

Он не знал, что делать. Его убежище было найдено, а в таком узком пространстве драться не выход.

Пока он думал его лицо выглядело крайне глупо из-за не закрывающихся припухших губ, огромных оттопыренных ушей и прищуренных и без того крысиных глазок.

-Извини если… я вчера слышал, что твоя мать голодна и я… в общем вот. - Роберт достал из кармана кусок хлеба и протянул его парню. Тот осторожно подошёл к незнакомцу, готовый в любую секунду сбежать. Словно дикий звери схватил еду и тут же отпрянул.

Отвернувшись от своего спасителя, будто боясь не за себя, а за еду, которую могут отобрать, начал жадно поглощать пищу, не давая упасть ни крошки мимо рта.

-Но, а как же твоя больная мама. - Робко сказал Роберт, будто стесняясь своих слов.

Парень злобно рыкнул в ответ, но, проживав, всё же удостоил Роберта ответом:

-Её забрали, когда она хотела пожаловаться королю, из-за...

-Щёки парня покраснели, из подрагивающего носа потекли сопли, глаза намокли, хоть парень и пытался не показывать, что он плачет и продолжил речь, но теперь Роберт не понимал ни слова, из того что тот говорил.

Когда речь парня стала похожа на монотонное всхлипывание, Роберт хотел положить ему руки на плечи, чтобы успокоить. Только, стоило ему приблизиться, как парень, словно очнувшись, сделал вару шагов назад, с лицом полным недовольства, из-за того, что он кому-то показал свои эмоции.

-Там, откуда я пришёл есть ещё еда. Если ты мне расскажешь, почему ты всех обманул своей голодающей и больной матерью, я тебе завтра принесу ещё еды.

-Маму обвинили в том, что она прокляла короля.

Парень, не желая больше стоять на холоде в мокрой от крови рубахе, с опаской позвал Роберта пройти за ним хоть и в сомнительное, но всё же здание.

В коридорах подземелья, похожих на нору какого-то животного, Якобу пришлось идти полусогнувши, иначе то и дело задевал, по своей невнимательности, свисающие с низкого потолка кирпичи.

Перед Якобом шёл священник, державший в руке лампу со свечой, за Якобом шли ещё три священника.

За очередным поворотом показались металлические двери.

Священник достал из-за пазухи связку ключей из семи штук, и по очереди вставлял их в семь замков на двери. Когда он открыл дверь, всех ослепил яркий свет полыхающего огня каменой печи.

На небольшом стуле напротив печи сидела женщина с разбитой нижней губой и размазанными кровавыми следами по лицу. Она была скованная цепями.

Священники сели на три свободных, обращённых к первому, стулья и начали внимательно следить за женщиной.

Четвёртый, с лампой, сел за стол, на котором лежали жёлтый пергамент и чернила с гусиным пером. Склонившись так, что нос чуть не доставал до стола, он что-то поспешно записывал.

Якоб достал из котомки клещи, освящённые папой, подошёл к женщине.

Посмотрев на прикованные к ручкам стула руки, пряча за спиной клещи, он сказал:

-Покайся дитя, и отец простит тебя, и будешь жить ты впредь в мире с ним, а коли, не согласна, то я исполню волю его, дабы отринула нечестивого ты, и покаялась в грехах своих.

Ответом послужил гневный взгляд женщины.

Тогда Якоб ухватил клещами за ноготь женщин. Она, понимая, что произойдёт с ней, отвернула лицо так, что щека легла на голое плечо, и, сжавшись словно ёжик, заплакала.

Услышав это Якоб прервался, повернул её лицо к себе, стиснув щёки так, что ей казалось, будто зубы затрещали.

Переговорив в сторонке между собой, священники пришли к выводу, что она растёрла глаза и щёки слюной, значит, следует продолжать.

Дождавшись пока священники усядутся на свои места, Якоб снова схватил её за ноготь и начал медленно тянуть на себя, не давая женщине привыкнуть к всё нарастающий боли.

-Я слышал, что какая-то женщина, прокляла короля, после чего он умер…

Роберт осёкся, увидев в побелевшем от гнева лице оскал парня. Правда, в этой устрашающей улыбке отсутствовала пару зубов.

-Они её оболгали. Я видел это, я слышал это.

Надрывая голос, на грани истерике выкрикнул парень.

Роберт со всего размаху ударил ладонью по его щеке.

Когда парень успокоился он смог продолжить.

Король приехал уже весь израненный, но всё же выслушал маму в присутствиинескольких доверенных рыцарей.

Пока никто не видел, один из рыцарей рассказал настоятелю в церкви всё.

Потом ночью я видел, как двое священников выносили из города тело короля, без головы.

Зрачки у парня расширились, и он начел чесать себе щёки, настолько яростно, что в скором времени потекла бы кровь, но Роберту чудом хватило сил на то, чтобы успокоить его.

-Я знаю, кто может помочь тебе.

Парень застыл, словно замороженный, затем медленно оторвал взгляд от рук и посмотрел на Роберта.

-Я прибыл в город с его Преосвященством.

Роберт сказал это, задрав нос и подняв указательный палец.

На это парень начал резко протестовать против того, чтобы член святого братства стал им помогать, хотя так и не смог это толком объяснить Роберту.

За посиневший, опухший и кровоточащий, большой палец ноги, обвязанный металлической проволокой с засечками, разрывавшими кожу, висела под потолком женщина.

Её свободные руки, с неестественно выгнутыми в разных направлениях пальцами, были стянуты проволокой между собой.

Вторая нога была вывернута, к ней был привязан металлический брусок.

Платье, разорванное на спине хлыстом, обнажало глубокие раны, поспешно прижжённые раскалённым свинцовым прутом.

Назвать её лицо человеческим было тяжело, из-за отсутствующих носа и ушей.

Изо рта стекала струйка окровавленной слюны.

Якоб стоял в упор к ней, внимательно следя за тем, чтобы она всё время была в сознании. При необходимости подносил горящую свечу к пяткам.

Но только Якоб собрался посадить её на дыбу, как услышал падение десятого, свечного, гвоздя.

Он снял её и вернул на стул, на котором она сидела.

Дождавшись, уже за стольной дверью, священников он вернулся наверх ко времени ужина.

Не успел он отдышаться после подъёма по лестнице, как к нему подскочили Роберт и Генрих.

Лицо Генриха выражало радость от встречи с Якобом, а вот по Роберту создавалось впечатление, что его привели силком,

Якоб склонился и потрепал ребят за волосы.

Взяв за руки, и повёл их на ужин. Его правая рука устала от вечно подпрыгивающего Генриха, в то время как левую пробивала дрожь, от Роберта, смотрящего исподлобья, и будто готового в любую секунду вгрызться в шею Якоба.

На кухне практически все скамейки были заняты, и Якобу с детьми пришлись ютиться в холодном углу кухни.

Через старую оконную раму в том углу, где они сидели, проникал холодный воздух ранний весны.

Генрих убежал в комнаты насладиться кусочком каваки, отданной ему Якобом.

Роберт и Якоб шли в комнаты медленно.

Якоб то и дело ловил леденящий душу взгляд. Не выдержав подобного вызова всё же спросил:

-Что тревожит твою душу, сын мой?

-Я сегодня общался с парнем, которого вчера прибили за ухо к столбу.

Левой уголок губы у Якоба задёргался в знак брезгливости.

-С его слов, ту женщину, что обвиняют в убийстве короля, оболгали, и она рассказала о бесчинствах, творящихся в городе от имени церкви.

-Не беспокойся, сын мой, бог не позволит наказать не виновного. Но ты должен пообещать, что больше не будешь общаться с прислужником ведьмы.

Мне прекрасно видно, как ведьма околдовала парня и пытается повлиять на дело через умы не сведущих людей.

Роберт покрылся мурашками от страха и не уверенности в правильности.

-А что бы спасти его душу, и души всех тех, кого он может склонить на сторону зла, скажи мне, где он сейчас?

Спросил Якоб самым мягким голосом, на какой был способен.

При этом в его голове крутилась лишь одна мысль: «Нельзя допустить, чтобы кто-то ещё узнал о подобном, ведь иначе получится, что я пытал не виновного. А, если он уже разболтал, нет, навряд ли. Слухи быстро расходятся, я бы краем уха услышал… а что, если при мне просто все бояться упоминать о подобном.

Успокойся, нужно остановить распространение этой заразы, и я в безопасности. Всё очень просто»

-Но, но, но… - Роберт не мог сказать ни слова в оправдание своих слов.

Якоб сел на колени и положив руки на плечи Роберта сказал, всё таким же мягким голосом, но теперь в нём угадывались нотки жестокости:

-Прошу, скажи. Иначе может произойти горе.

Мысли Роберта начинали путаться сильнее с каждым словом инквизитора, он совершено не знал, что ему делать.

-Роберт. - Выкрикнул в лицо мальчику Якоб. В его голосе не осталось и тени на дружелюбие, и теперь он звучал не выносимо тяжело и устрашающе.

От такого напора, из глаз Роберта непроизвольно потекли слёзы.

Увидев это, Якоб начал ещё сильнее нервничать, и, неожиданно для самого себя, схватил Роберта за шею и рванул его с места, в комнату.

Ногти Роберта впились в толстые пальцы Якоба в жалких потугах освободиться от их мёртвой хватки.

Спрятавшись за дверью своей комнаты, Якоб убедился, что его никто не видел, запер дверь.

Только теперь он отпустил Роберта. Тот упал на пол, не в силах больше шевелится.

Ногти и пальцы, по которым стекала кровь Якоба, уже не пытались освободить шею.

Теперь они будто сами её сдавливали, в то время как изо рта то и дела вырывался новый кровавый пузырь.

Якоб при виде этой картины буквально на секунду растерялся.

Но, собравшись с мыслями, подумал: «Если считать то, что он рассказал - правда, и то, что яростнее всех на вине женщины настаивал брат Павел, то, скорее всего, он и сможет мне помочь»

Выбежав из своей комнаты, Якоб в один прыжок добрался к соседней кельи.

Заглянув, увидел растерянные и обеспокоенные взгляды священников, переписывающих святые книги, пока не поймал нужный из них, принадлежавший Павлу.

Когда они пришли в комнату Якоба, тело Роберта перестало дёргаться, а руки, словно прибитые гвоздями к шее, невозможно было разогнуть, как, впрочем, и полусогнутые ноги.

-Что же у вас тут произошло.

Спросил священник, заглядывая в глаза Роберта.

-Он сказал, будто в городе есть свидетель невиновности ведьмы, и того, что настоящие причина её заключения в доказательствах против церкви. - Священник смотрел на Якоба испуганными глазами, снизу-вверх, не отворачивая лица от тела Роберта, но всё же так, чтобы краем глаза видеть инквизитора.

-Я хотел его расспросить поподробнее, а ему стало плохо.

-Скорей всего, этот «свидетель», пособник ведьмы, а бедный парень пал от его чар. Нужно срочно от него избавиться, земля не хочет принимать проклятых, поэтому мы его отправим в болото.

Хоть они оба и понимали всю лживость своих слов, но страх сковывал их, и они могли изрекать свои мысли, только облачив её в ложь.

Священник вызвал двух послушников.

Они, беспрекословно схватили тело, уложили его на носилки, и быстрым шагом пошли в сторону болота.

-А им можно доверять? что по своей неопытности они смогут правильно захоронить труп для упокоения души.

-Не бойтесь брат мой, это мои верные ученики. И они знают, что только сомневавшиеся в боге люди, верят колдунам.

С этими словами священник оставил Якоба одного.

Якоб лёг на кровать. Только его голова успела коснуться подушки, как он уснул.

«На крою пропасти, вдалеке от деревни, стоит одинокая хибара. В рядом стоит обточенный столб, метра на два возвышающийся над землёй.

К нему был привязан парень, лет шестнадцати, с голой спиной, и слипшимися от грязи и крови волосами на голове.

Над ним стоял худощавый мужчина, покрытый множеством шрамов, с хлыстом в руках.

При каждом замахе кнутом, он кричал: «Ты обязан», «ты должен мне», «во имя всевышнего», «ты один не выживешь», «лжец», «ни смей меня недооценивать, ты думаешь, я шучу?», «тебе нужно верить в слова», «тебе нужны люди»

Если парень излагал хоть одну свою мысль, мужчина молча начинал его хлестать с ещё большей силой. Через время, «успокоившись», он начинал говорить снова.

Понять кто этот парень, мне было невозможно, но он смутно казался мне знакомым, человек же с хлыстом напоминал мне одновременно всех, и никого, из тех помять о ком осталось в далёком детстве.

Прекратилось избиение лишь тогда, когда парень, залитый кровью с головы до ног, больше не мог спорить. Так посчитал мужчина.

Но стоило отвязать парня, как он мигом добежал до дома. И, пока мужчина хромая плёлся за ним, забежал в мрачное жилище.

Оглядевшись, и не увидев ничего лучше висевший под потолком масляной лампы, дающую тусклый свет, парень схватил что-то со стола, и кинул в лампу.

Горящее масло разлилось по всей избе.

Парень вышел довольный своим поступком.

На краю обрыва уже стоял мужчина и кричал «Бог покарает твою гнилую душу. Ты будешь вечно копошиться с червями в грязи, за то, что ты урод…»

Не усел он закончить фразу, как сорвался вниз.

Парень попытался заглянуть вниз, убедиться в смерти причины своей боли, но внезапно ему стало страшно.

А, вдруг, всё, что он сказал - сбудется, и он убежал, не желая жить по заветам садистов, но в страхе перед их проклятьем».

Якоб проснулся в холодном поту. Он боялся, что его сердце сломает рёбра, от таких частых и сильных ударов. Он боялся вспомнить свой сон, зная, что он часть того, что он давно предпочёл забыть.

Все свечи в комнате погасли, а на улице была неприглядная ночь. Судя по свече около часа ночи.

Сутана неприятно прилипал к телу, которое невероятно сильно чесалось. Подушка была словно половая тряпка, мокрая и грязная от головы Якоба. То и дело по его спине пробегал холодный ветерок, заставляющий его поёжиться.

При попытке сесть спину пронзала боль, словно проткнули шпагой, из-за чего он сразу ложится.

Как он ни пытался себя заставить спать, его всё больше пробирал жар, из-за чего он до конца ночи пролежал скрючившийся на кровати, и только под утро смог распрямится.

Свеча давно погасла, когда вишенник пришёл за Якобом. Он был совершенно спокоен, словно забыл о вчерашнем, но Якоб не решился расспрашивать о его таком поведении.

Пока шли в подземелье, в голове Якоба крутилось: «Для меня, конечно, было не впервой убить человека, и даже ребёнка, но это всегда происходило по велению божьему, для спасения душ невинных.

Но не в этот раз, хотя Роберт своими речами оскорбил отца нашего и его верную супругу, за что и поплатился.

Но в таком случае виновен я, ибо я не допросил его о том, почему он предал бога своего. Нет, нет, этого не можем быть.

Просто дьявол убил его, чтобы он не рассказал ничего»

Успокоив себя подобными мыслями, Якоб только заметил, как вырывает уже третий зуб женщине, оперившись левой рукой ей в грудь.

Остановился только тогда, когда во рту осталось столько зубов, чтобы она смогла жевать хлеб.

И только теперь он сказал ей:

-Вернись к отцу нашему. Покайся в грехе своём и расскажи о ведьмах и колдунах, что ещё знаешь ты. И тогда будешь жить ты в мире и спокойствии.

Но, не увидев на лице женщины и тени раскаяния, бросил её на дыбу. Привязал так, что бы голова была внизу.

Всё это время, женщина не понимала, что происходит вокруг неё, настолько, что не издала ни звука, пока Якоб дёргал зубы, но стоило ему только начать вращать кольцо дыбы, как женщина начала орать:

-Требую испытание железам. Требую испытание железам.

Якоб слегка улыбнулся и засунул в огонь железный брусок.

В это время три вишенника отвязали женщину и поставили её на ноги.

Когда брусок стал алло-красным, Якоб достал его клещами.

-Вытяни руки, ладонями вверх.

Она задрожала, но всё же подчинилась. Якоб вложил в её ладонь брусок.

Рыдая от боли, что было вновь принято слюной, она чуть не выронила брусок, но удержала.

Было назначено ей пройти пять шагов. Она, чуть не падая на каждом шагу, прошла испытание, но Якоб приказал её вновь привязать к дыбе. Услышав это, женщина замертво упала на пол.

Якоб склонился над телом. Схватив за лохмотья платья на груди, приподнял её, и с размаху ударил по щеке ладонью.

Голова склонилась на бок, потекла струйка крови изо рта.

Ещё один удар и голова склонилась на другой бок.

Поняв, что это не приносит какого-либо результата, он швырнул её о стену.

Женщина сползла, оставляя на стене кровавый след.

В это время двое из священников принесли бочку холодной воды. Когда они поднесли женщину к бочке, один из них заметил, что тело холодное, и глаза открыты, и сомкнуть их не получается.

Священники поспешили на верх, не забыв запереть дверь на все семь замков, пока решат, что делать с телом.

И как всё обернуть в свою пользу, чтобы никто из молодых послушников не увидел труп.

Якоба на это обсуждения не рискнули приглашать, хотя прекрасно понимали, каким будет его результат.

И что в отчёте для судьи будет сказано: «ведьма в полной мере созналась в своём грехе, рассказала, как она отреклась от бога, и как проходило соитие с дьяволом.

Но, когда она хотела рассказать о других ведьмах, дьявол забрал её душу».

Якоб тихо пробрался на кухню, положил в котомку целую головку сыра, туда же отправилось с десяток варёных яиц и ломоть хлеба. «В дорогу» как он рассуждал.

Но только он собрался покинуть церковь, как небо закрыли тучи, а крыши домов от ударов градин начали стучать как в барабан.

Тогда незаметно, как он думал, вернулся в свою комнату. Спрятал котомку под кровать.

Стоило ему закончить с этим, как в комнату, жуя яблоко, вошёл Генрих.

-Ваше Преосвященство, неужели вы решили покинуть столь дивные места и оставить тут меня без вашей заботы?

-С чего ты это взял? - Якоб попытался сказать это с лёгкой насмешкой, но это у него получилось плохо.

-Я слышал, как священники говорили, будто какая-то ваша работа окончена.

А ещё я видел, как вы хотели покинуть кельи незамеченным.

Тут в комнату вошёл священник. Выгнав Генриха из комнаты, сказал о решении по ведьме, которое полностью совпало с мнением Якоба. И что суд назначен на завтра перед церковью.

Когда он вышел, Якоба тотчас заснул. Во сне он услышал голос:

«В час ночной, когда все звери спрятались по норам, а водная гладь отражает лунный свет, шёл я, сквозь ветви пробираясь, по узкой, лесной тропе.

Вдруг над моей головой раздался голос столь холодный, что в дрожь меня он бросил.

Подняв глаза, рассудка едва ни лишившись, упал я наземь, завидев труп, ногами к ветви привязанный, с расклёванным воронами чревом.

Он смотрел на меня глазами пустыми, и я хотел отползти, спасаясь от столь страшного виденья, но тут вновь молвил он:

-Этот путь не для таких как ты. Ибо сам себя нарёк ты праведником, но путь твой через болота проходит и там и заканчивается.

И писания бояться ты должен, как огня.

Не помог ты ни одному человеку по своей воле, а лишь из-за страха к богу и каре его.

Нет места тебе под солнцем, как и прощения средь людей.

Ты шут, трус и лжец, и большего от тебя нечего ждать.

Посему, вернись назад и трясись в мысли о голодной волчице, что поджидает тебя на пути. А коли вздумаешь ослышаться меня, так знай, что там ждёт тебя львица, готовая растерзать тебя.

Но лишь захотел я возразить, что жил я всегда по уставу божьему, и что не чего пугать меня столь гнилыми речами, как голова трупа оторвалась, и жёстко ударилась о камни, не вымолвив больше ни слова.

Я же, встав и, отряхнувшись, рассудил:

-Если я столь жестокий и бесчестный человек, но кара меня ещё не настигла, то я угоден богу, а посему это лишь испытание на дороге в рай.

Но шагнув дальше по той тропе, я услышал свирепый рык, оттуда, куда держал я путь. Решив повременить с дорогой до рассвета, присел я у дерева с трупом.

Набрав сухих веток, разжёг костёр ярче.

Тут, откуда ни возьмись, из леса вышел старик.

Долго молча он сидел напротив меня, грея руки об костёр, но неожиданно, будто бы и для самого себя молвил:

-Когда я был ещё молод и красив, любил я девушку одну, была собою она прекрасна и умна. Но насколько бы сильна любовь моя не была, она, словно ненавидела меня. И как бы сильно я по ней не вздыхал, даже смотреть на неё мне было страшно.

Хоть она и была всегда весела, даже в общении со мной, но она ни слова о себе не скажет. И словно она женилась на своём собственном одиночестве, и была тому безмерно счастлива, все ей были чужие и холодны, словно и не люди вовсе.

И насколько бы не восхвалял её красоты, она всё смехом обращала.

Может и хотела она любви бескорыстной, как моя, но я так и не решился.

Так и истлею я, любя лишь её одну, так и не покаявшись перед нею.

-И зачем мне твои любовные муки, старик? Зачем мне знать, что вы два труса, что испугались друг друга, даже на словах. И нет для меня ни тебя, ни её с её целомудрием старческим. Я тебя не успокою, мне подобное чуждо. И тебя презираю я, как гниль земную, а посему скройся с глаз моих, туда, откуда выполз ты.

И повесил старик голову, и медленно зашагал вглубь леса, словно ожидая, что я окликну его и успокою, но каждый раз, не дожидаясь моего слова, он оборачивался и смотрел на меня, потом снова шёл.

Когда и вовсе скрылся он во тьме ночною, на тропе появился парень молодой, через голову кувыркаясь, он приближался. Улыбка с лица его не сходила ни на миг.

Сел он наземь передо мною. Ноги, с босыми ступнями и с остроносыми пальцами, протянул к костру, весело покачиваясь из стороны в сторону.

Взгляд же его ни секунды, не задерживаясь, бегал по мне вверх и вниз. И так смерив меня взглядом в сотый раз, он наклонился вперёд, словно желая открыть мне секрет, молвил:

-Жизнь шута не легка, как бы речи твои не были умны, всё при дворе, в смех обращалось. Не воспринимая, ни одну из речей моих за истину, все гости как один смеялись надо мной. Словно не знаю я, о чём говорю.

Каждый презреть, в глазах владыки, меня уж хочет, а тот лишь смеётся.

Но в час тяжёлый я ему помог, по долгу верной службы, советом уж своим в военном деле.

И та война мною выиграна была, но в награду получил я вызов на турнир, от рыцаря благородного. Когда он сшиб меня с коня копьём, весь частной народ потешался надо мною, а рыцарь, повернув своего коня, трижды переехал через меня.

- И зачем мне твои страдания, шут? Или не знаю я власти имущих, так ведь нет.

А в подобном виновен ты уж сам, ибо на пиру, где все пьют и веселятся, ты разговоры умные завёл, и на смех был поднят заслужено.

Ты лишь шут, и предназначение твоё просто - людей смешить, а ты, взявши на себя уж многое, опечален, что тебя за подобное наказали.

Услышав подобные речи, вскочил шут и, задрав голову повыше, ушёл он дальше по дороге той.

Но тут голова заговорила вновь:

-Ты, лишь жалкий лжец, что ни имея мнения, выступает против всех. Хотя и прекрасно знаешь ты, что таким же был как они.

-И я этого безмерно стыжусь!

-Лжец, во имя каких богов ты лжёшь.

-Не во имя богов, а для того, чтобы не слышать…»

Якоб проснулся весь в слезах, ловя воздух ртом. Он корчился словно от боли, но, когда он смог успокоится, то обнаружил что на улице уже одиннадцатый час.

Его насторожило, что в келье абсолютная тишина. Позже он вспомнил о суде, и решил, в соответствие со вчерашним своим планом, уйти пока его никто не видит.

Взял котомку и выскользнул на улицу.

Светило яркое солнце, дул лёгкий ветер, со стороны площади, принося с собой голоса, оглашающие приговор трупу. Впрочем, это его не смущало.

Перешёл на соседнюю улицу, чтобы его никто не увидел.

Поперечные улицы, что открывались его взору, людей на площади, он проходил быстро, практически проскальзывая.

Но на одной из таких улиц он увидел, как какой-то парень вышел вперёд и начал кричать:

-Это всё ложь, мама хотела рассказать о вашем вранье и воровстве…

Но из толпы стражник, в тяжёлых латах, кинул в парня камнем, точно в бровь, от чего тот упал, зажав голову руками.

-Вот ты где, поганец, как только ты сумел ухо отодрать?

Стражник сделал шаг в сторону парня, но в того прилетел ещё один камень, уже с другой стороны, выбивший парню зуб.

И ещё один, под ликование толпы, и выкриками «вор», пока тело парня не перестало шевелиться.

Якоб проскочил дальше. Минуты через две он достиг конюшен. Ему вернули коня и потребовали ещё три грошена.

Осмотрев коня, и убедившись насколько тот исхудал, сел на коня.

И как бы старик не пытался стянуть его на землю, Якоб отмахнулся от него как от назойливой мухи.

Старик сильно ударился о землю, да так что не мог встать.

Посмотрев на старика и убедившись, что тот не сможет никого позвать, покинул город.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Говорят, боги не знают жалости. Это не вся

правда. Они не знают любви - любят они

лишь себя, они не знают страха - им не

перед кем бояться. Боги нас породили, но

в наших делах земных стоят под нами,

потому, как у них нет чувств.

Я это знаю, теперь я это знаю.

Лицо Роланда, красное от света, падающего на него сквозь алые шторы, выражало невероятную гордость за то, что его пригласил Якоб.

Хотя всё окружение Якоба прекрасно знало, как он избежал суда над святым братством, чего это ему стоило, и как он смог сбежать из страны и стать кардиналом.

Но никто из них не смел упомянуть при нём о предательстве, совершённом им из-за страха перед бывшим инквизитором, а ныне очень влиятельным кардиналом.

Но были и те, кто искренне восхищались «мясником» как Якоб, за самоотверженность его перед богом.

Как правило, последние были наивные глупцы, идущие в церковь ради «великих идей».

Более умных, таких наивных глупцов использовали в своих целях, после чего безжалостно выкидывали.

Особенно необходимы были такие люди теперь, когда корона отняла у церкви множество земель и возможность безнаказанно «играть людьми».

Одним из таких глупцов и был Роланд.

Якобу он никогда особо и не нравился, но если он выполнит свою роль…

-Мальчик мой, как ты уже, наверное, знаешь, вчера скончался верховный понтифик.

Якоб и Роланд одновременно перекрестились.

- Тебе нравилось, то, что предлагал прошлый глава?

Молодой священник, ответил кивком головы, из-за невозможности ответить с набитым мясом ртом.

-И ты хотел, чтобы всё совершённое прошлым Главой было потеряно, из-за нового, корыстного главы?

На сей раз, он замотал головой из стороны в сторону.

-Вот и я придерживаюсь таких же взглядов.

Но кардинал Луи считает иначе, а меня, за мою преданность старым порядкам, пытается вытеснить из конклава, и занять самому столь ответственное место.

Хоть такие как я и находимся в большинстве, но мы, к сожалению, слабы, и не можем дать ему отпор, поэтому я хочу доверить тебе одно очень важное дело.

-Какое же? - сказал парень, проглатывая огромный ком еды.

-Во имя бога, ты должен убить его, иначе церковь вновь падёт в пучину бесчестия и недоверия людей.

Я понимаю, какой грех я возлагаю на твои плечи, но, к сожалению, я уже слишком стар для этого, а воля бога такова, чтобы ни при каких условиях не...

-Я всё понимаю отче.

Роланд склонил голову в ожидании слов похвалы, за такую самоотверженность, но его участившиеся дыхание выдавало волнение.

Якоб, сделав вид, будто не заметил этого. Молча достал из-за пояса маленький, серебряный кинжал, на рукояти которого был узор с обеих сторон, с изображением мученика, несущего крест на холм, и положил перед Роландом.

Тот беспрекословно взял нож и спрятал его за пазуху.

-Да благословит тебя господь.

Сказал Якоб сухим голосом, с еле заметной усмешкой.

Взяв со стола золотой кубок, привезённый ему из Константинополя, и глотнул сладкого вина, облизнув свои старческие губы.

Вернув кубок на место сказал:

-Прости меня, сын мой, я уже стар и мне нужен отдых, поэтому не мог бы ты меня оставить одного.

-Конечно отче.

Роланд быстро встал и подбежал к двери, проверил на месте ли кинжал. Поправил сутану, скомкавшуюся на животе. Вышел из комнаты, осторожно закрыв за собой дверь, чтобы ненароком не помешать шумом Якобу.

Якоб, переместившись в кресло, где сидел Роланд, растянулся, выпрямил ноги со старческим хрустом в коленях. Спину теперь не было необходимости держать прямо.

Чуть ли не из последних сил, сползя по спинке словно кот, растянулся на солнце и задремал.

Но только он успел заснуть, как в комнату ворвалось трое, с таким шумом, что Якобу почудилось, будто стена обвалилась.

Один из них встал напротив Якоба, и, поставив руки на стол, он навис над Якобом, загородив собою свет, от чего Якоб почувствовал озноб.

Якоб улыбнулся, столь дружелюбно и миролюбиво, насколько это позволяли сделать дрожащие от страха губы. Его оппонент ответил улыбкой, но она не была столь приветлива, и была сделана будто издевательства ради. От этой улыбки пересохло в горле, дряблая кожа покрылась мурашками, сердце начало биться так, будто его душили, дыхание участилась до боли в груди.

Глаза, с расширившимися зрачками, начали нервно бегать по комнате в поясках помощи, но, когда взгляд наткнулся на двоих, нервно стоявших в дверях, он остановился.

Заметив это, стоявший напротив Якоба долговязый человек, заинтересовался тем, куда устремлён взгляд его жертвы, но увидев своих подчинённых, он словно вспомнил, зачем сюда явился.

Движением руки в сторону Якоба скомандовал, и быстро подбежавшие к Якобу стражники, нанесли ему удар по голове. Не успевшего спросить: «По какому праву?» или «что тут происходит?» и потерявшего сознание Якоба поволокли по полу.

Коридоры были свободны от посторонних глаз. Обычно в это самое время по ним то и дело проносился очередной послушник с поручением от кардиналов.

Тащившие Якоба за руки двое здоровяков без помех проследовали в подвал.

Очнулся Якоб с завязанным ртом, так что дышать было тяжело.

Здоровяк, отдавший приказ его сюда привести, воткнул раскалённый докрасна кинжал в кисть Якобу и по всей кисти сделал разрез в толщину пальца. Сделал ещё один, но увидев, что Якоб очнулся, остановился, смерил его взглядом, и вытащил кляп изо рта.

Якоб от страха не мог произнести ни слова, в голове лавина мыслей из его молодости: «За что мне это? Как я согрешил? Я ведь служил тебе верой и правдой?

Вот именно, это не за грехи, это очередное испытание моей веры, и если я его выдержу, то не буду прославлен в веках, как великий муж»

От этих мыслей, испуганный взгляд Якоба из-за предвкушения всей боли, что ему предстоит пройти, сменился спокойным лицом и старческой улыбкой.

Брови истязателя выгнулись от удивления. Замахнувшись, он ударил в живот с такой силой, что Якоб не смог вздохнуть от боли, и лишь сплёвывал кровь.

Когда боль стала стихать, здоровяк нанёс второй удар, на сей раз в челюсть.

Последнее что запомнил Якоб до потери сознания, это металлический привкус во рту и противный скрип двери.

Якоб пришёл в сознание, лёжа на полу. На руках и ногах висели тяжёлые кандалы, прикованные к полу. На лице лежал кусок окровавленной его рубахи, через которую лилась, струя ледяной воды.

Якоб истошно замычал, так как говорить не было возможности. Вода литься не прекращала, пока от недостатка воздуха Якоб не начал выгибаться, до мерзкого хруста в суставах, напоминающий хруст куриной кости в собачьей пасте.

Когда здоровяк снял с его лица ткань, из угла комнаты прозвучал высокий, и, к несчастью, Якоб прекрасно знал чей, голос:

-Ты глупей, чем я думал. И для столь коварного замысла против меня, ты выбрал в исполнители человека под стать себе. Да на столько, что он спокойно явился ко мне, объявил о твоём замысле. Хотел напасть на меня, при том, что в комнате находился вот он.

Из тьмы вынырнула рука, средний палец которой указывал на стоявшего над Якобом здоровяка.

-Роланд столь «яростно грозился ему, и так быстро обмяк, буквально после первого удара. Твой план чуть ли не воплотился в жизнь, потому как со смеху мне стало плохо.

Я хотел тебя отравить, но он уговорил меня, чтобы ты увидел это место, ведь вы старые знакомые.

Здоровяк ехидно улыбнулся.

-Правда он не говорит, из-за того, что ему в детстве отрезали язык, но он обучен грамоте. За столь яростное выполнение своего долга передо мной, он единственный кого я готов выслушать.

Но ты, скорее всего, ещё ни понял кто это, и почему я так подробно это описываю. Когда-то ты оставил его в одной церкви. Может, думал, что для него так лучше будет, а может просто испугался ответственности и… но там им никто не захотел заниматься, и продали в рабства арабам.

Я же его выкупил, и обучил всему что нужно. Когда-то он звался Генрихом, но он не любит, когда его так называют. На этом я вас покину, развлекайся мальчик мой.

Дверь снова противно скрипнула. На свету из коридора блеснула лысина, коренастого мужчины.

Стражник, стоявший за дверью, увидев, что сейчас будет «самое интересное» ушёл подальше от двери, наученный горьким опытом того, что начинает мерещиться в каждом тёмном углу после услышанного из-за двери.

Генрих, дождавшись, когда комната вновь погрузится в полумрак, поднёс к Якобу ведро воды с тряпкой и нож, тот самый, что держал Роланд при нападении на него.

Для начала он освободил ножом ноги от ткани, открывая дряблую, обвисшую кожу, живот, оголяя шрамы разной степени давности. Некоторые были еле заметны, другие только успели затянуться.

Генрих, зная от чего эти увечья, улыбнулся при мысли: «Неужели, ты старик, решил замолить грехи перед богами, ты считаешь его столь наивным?

И выбрал для этого самый простой способ, но ничего более не сделал.

Интересно, испытывали ты стыд за это?»

Сев на колени и подобрав под себя ноги, Генрих взял мокрую тряпку и протёр всё тело Якоба. Удовлетворившись своей работой, он бросил тряпку в ведро.

Прижав бедро локтем, он поднёс остриё ножа к коже.

Генрих отвернулся и со всей возможной силой стиснул зубы, но не смог сказать ни слова, хотя было что сказать Якобу.

И о предательстве Якоба, и о том, как ему было тяжело и больно на корабле, на котором он плыл в Алжир.

Как его выкупил богатый шейх. Его, как и многих других детей, он спокойно мог забить до смерти кнутом. Или выколоть глазные яблоки и, подведя к обрыву, сказать, что впереди свобода. Ребёнок, в надежде, что его страдания на этом окончены, смело шагал вперёд и, падая, ломая кости. Им очень везло умереть в пути, а если они оставались в живых, их никто не добивал.

Многим отрубали конечности, процесс растягивался на год, чтобы дети не умерли. Их переставали кормить и поить, и через неделю такого ребёнка клали на пол и в нескольких шагах от него ставили миску с похлёбкой. По слухам, что слышал Генрих, ни один из подобных детей не достиг заветной миски.

В другую группу отбирали с особой тщательностью. Туда попадали только взрослые и крепкие парни. Когда таких становилось числом пятьдесят, их отправляли на арену, биться между собой. Единственно выживший получал свободу.

Но из разговоров стражников Генрих знал, что, когда победитель скрывался из виду, на него натравливали собак.

Если кто-то собирался сбежать, его тут же выдавали бывшие друзья за дополнительную порцию еды. Нарушителя же убивали. Выбирали из всех детей двоих - троих, и заставляли их готовить останки на обед всем детям, не давая другой пищи, пор пока всё тело не будет съедено.

Каждый раз, когда безумный араб издевался, ходивший за ним старичок записывал, кто и сколько продержался, учитывал пол, возраст, порядок лишения конечностей.

Генрих всё это знал, в таких подробностях, лишь потому, что он некоторое время был прислугой арабу, и поэтому Генриху, по местным меркам, повезло отделаться языком.

Хотя, кто знает, что было, если бы он не приглянулся старому другу шейха, кардиналу.

А может лучше рассказать о том, что теперь его жизнь сытая и, в пределах дозволенного, хорошая, но Генрих сразу отгонял эту мысль, рассуждая «Я ведь хочу, чтобы он раскаялся, а не радовался за меня»

Тогда может лучше рассказать, как так получилось, что Якоб вот здесь лежит и вынужден ожидать своих мучений.

Генрих и сам не знал ответа на эти вопросы. Как он рассуждал, людей всегда мучают не вопросы, а ответы, поэтому он быстро отверг и эту идею.

Генрих встал, распрямился, его лопатки громко хрустнули.

Посмотрел в глаза Якоба, но те были абсолютно пустыми. Никакого раскаяния или надежды, ни злобы или гнева к истязателю.

Даже мольбы о пощаде там было не найти, а другого в них он и не искал.

Ушёл в тёмный угол комнаты, и через пару минут вернулся к Якобу с двумя огромными ломтями хлеба. Один кусок он сунул в рот Якоба.

Жуя второй, Генрих лёг на кровать, находившуюся рядом. Расправившись с ним уснул.

Якоб же, ещё некоторое время, помучавшись с куском, никак не желающим лезть ему в рот, тоже заснул.

Без возможности пошевелиться, Якобу приснился сон:

«Я лежал на маленькой кровати, отвернувшись к стене, прячась от света свечи, стоявшей на столе.

За столом сидели два недавно прибывших раба, общаясь между собой:

-Сбежать нам не удастся, но есть другой выход. Если стражник как-то провинился, средь рабов отбирают самого способного, и делают стражником, а провинившегося заковывают в кандалы и отправляют на каторгу.

Сказал один, как можно тише, боясь привлечь внимание стражи.

-То есть, если мы займём место в страже, то сможем отсюда выйти?

Но тогда почему стража всё ещё тут, они в страхе быть робами должны были бы от суда сбежать?

Ответил ему второй таким же тихим голосом.

-Потому что они такие же рабы, как и мы, если они отсюда попробуют выйти, их просто убьют.

Работает это место по-простому принципу: у стражи страх стать рабами, у рабов надежда стать стражниками, и иметь свободный доступ к еде и вину. И у каждого стражника есть право ошибиться всего трижды.

- Сказал кто-то во весь голос, кому, как и мне, мешал этот разговор.

Двое за столом, испугавшись, тут же потушили свеч. Словно в подтверждение их страха открылась дверь, и в помещение вошёл стражник.

Не обращая внимания на дрожащих от страха двух парней, стражник вывел всех на работы. Проследив, чтобы каждый получил по кирке, взял хлыст в руки.

Рабы начали выходить по одному из помещения, но один старик, споткнувшись, упал. Стражник посмотрел на него, решил поторопить и нанёс хлыстом удар по шее такой силы, что старик умер на месте.

Стражник, не понимая, почему старик больше не шевелится, ударил его ещё раз и разрубил на нём мясо до позвонков. Когда он занёс хлыст ещё для одного удара, его руку схватил другой стражник. Убийцу раздели догола и отобрали хлыст.

После чего ему вручили кирку и втиснули на место старика, а его вещи отдали мне.

Я внимательно следил за всеми моими подчинёнными, и все работали прилежно, кроме тех новеньких двоих. Я то и дело ловил их взгляды на себе. Мне казалось, будто они меня ненавидят и презирают.

В один момент я явно увидел, как они переговариваются, посматривая в мою сторону. Когда они поняли, что я смотрю на них, они поспешили разойтись, но я занёс хлыст и ударил одного о ноге так, что рассёк её. Испугавшись, я быстро подбежал к нему и перевязал ногу, после чего поручил одному из рабов отвести его к лекарю, тот поспешил исполнить мой приказ.

Я стиснул рукоять кнута, с такой силой, что пальцы онемели. Все рабы работали исправно, но я не мог избавиться от ощущения будто, теперь они все смотрят на меня.

Каждый раз, когда я хотел наказать ещё одного из этих негодяев, я чувствовал, как все стражники следят за мной. Я не сразу заметил, что друг за другом они присматривали, иногда даже больше чем за рабами.

Вначале мне казалось, будто всему виной страх того, что коллеги могут предать, но позже я заметил, что и я в первую очередь слежу за другими стражниками.

Но почему? Потому что есть шанс того, что я за это получу свободу»

Лёжа на твёрдой кровати, Генрих, тоже видел сон, и видел в нём себя, как бы со стороны:

«Звенья кольчуги обжигают сквозь тонкую ткань рубахи тело. Шлем висел на поясе, но это никак не помогало от удушья. На лице окровавленный кусок женского платья, из-за песка, то и дело забивающего нос. Ноздри обжигает раскалённый воздух.

Каждые несколько метров, обессилив, падал ещё один рыцарь креста, которого, по приказу священника, убивали свои же друзья. Без молитвы или отпущения грехов.

Епископ утверждал: «Их ждёт куда более страшная смерть, если они попадут в руки османам»

Помогать бедолагам никто и не думал. Идти предстояло ещё далеко, а добраться до оазиса нужно было, пока не стемнело, иначе погибнем от обезвоживания.

Каждый шаг давался тяжелее предыдущего, я снял с пояса меч вместе с ножнами, обвязал перекрестия меча, так чтобы у него не было хода.

Стиснув рукоять со всей оставшейся силой, что не особо помогло - рукоять скользила в потной ладони - опёрся на меч и шагал хотя и быстрее, но идти прямо не получалось.

Когда сил не хватала уже не для чего большего, чем упасть, кто-то из впереди идущих взобрался на вершину холма, у подножья которого я уже прощался с жизнью, и закричал: «Деревня»

Я ни знаю, откуда я нашёл в себе силы надеть, мерзко липнущий к мыльной голове, шлем, вернуть меч на пояс, побежать, как и все в указанном направлении.

Уже смеркалось, из-за чего нас заметили не сразу.

И только молодая девушка, шедшая с кувшинов на голове, услышала лязганье лат и закричала. Но её крик оборвался сразу, как только мой меч рассёк её от правого бедра до пояса.

Из каждой двери выскакивали мужчины, старики и женщины. В руках были вилы, ножи, мотыги.

Одна женщина выглядывала из окна с луком, явно сделанным ребёнком.

Всё будто застыла на секунду, пока каждая из сторон оценивала свои возможности.

Молчание нарушил старик, обхвативший вилы словно копьё. Он бежал на меня.

Я отпрыгнул в сторону, и с разворота рассёк его спину до позвоночника. Старик тут же упал.

Увидев труп старика, одна из женщин, рыдая, побежала к трупу. Её пытались остановить другие женщины, но она вырвалась.

Стоило ей приблизиться к телу, как меч, какого-то здоровяка, пробил ей горло, она медленно соскользнула на землю.

Пока я смотрел на то, как женщина бьётся в конвульсиях, в деревне никого в живых не осталось.

Все дома были разграблены. Добро поделено по принципу, кто нашёл, того и вещи.

Священник прочитал Магриб. Все разошлись по домам и заняли кровати.

Многим пришлось лежать на полу. Мне повезло, и я занял, хоть и не большую, но приличную кровать из парчовой ткани.

Долго не мог уснуть, не понимая причины. Прислушался - из-под кровати доносилось всхлипывание.

Отогнув одеяло, осторожно заглянул вниз, так чтобы не спугнуть того, кто там находится. Это была маленькая девочка, на вид лет семи.

Увидев меня, она не знала, что ей делать, и застыла, перестав даже плакать.

В руках она сжимала кусок ткани, перемотанный в некоторых местах бечёвкой.

Было похоже на куклу, хотя голова явно была неудачно сделана, и походила на разорвавшийся кочан капусты.

Медленно завёл левую руку себе за спину, в поисках меча, но девочка, поняв мою затею, взмолилась о пощаде.

Вспомнил, что меч оставил в другой комнате, и если увидят, что здесь неверный, а я без меча, то моя судьба будет куда хуже судьбы девочки.

Рукой приказал ей вылезти из своего укрытия, что она сделала весьма проворно, ни на секунду не отпуская куклу.

Взяв её за плечи, осторожно перешагивая через спящих товарищей, провёл к выходу.

Выглянув за дверь и убедившись, что оставленные двое из рыцарей, сидящих у костра, спят, вывел её на окраину деревни.

Приставив ей к горлу меч, схваченный по пути к выходу, показал рукой куда-то вдаль.

Дурочка, без лишних раздумий, побежала в указанном направлении»

Якоб проснулся первый, он молча смотрел в потолок, его голова была свободна от мыслей. Он даже не моргал.

Если бы от него не исходило сопение, его можно было бы принять за труп.

Увидев шевеление со стороны Генриха, он повернул голову, но не найдя для себя что-то интересное вновь отвернулся.

Генрих взглянул на исказившееся, от усталости, и безразличия к самому себе лицо Якоба. Его даже испугало подобное безразличие.

Генрих ждал, когда тот начнёт умолять о пощаде и обещать всё что только придёт ему в голову, но Якоб лежал и лишь болезненно сопел.

Прерывался, чтобы сглотнуть скопившуюся во рту кровь.

-«Зачем мне истязать того, кто не может доставить мне удовольствие своими мольбами?»- Подумал Генрих.

Долго смотрел на кандалы, переминая ключи от них в руках.

Заметив на себе взгляд Якоба, он всё же отомкнул кандалы.

Взяв Якоба под руку, провёл по длинному коридору мимо стражников, не скрывавших своего удивления от состояния узника.

Подведя Якоба к входной двери, тяжело вздохнул, делая последние усилие над собой, и вышвырнул голого старика на улицу.

Ледяной воздух неприятно щипал нос, обжигал раны на руках. Снег таял под босыми ногами и снова замерзал, покрывая пальцы тонкой коркой льда, не успевавшей схватиться, как снова начинала таять.

Порыв ветра, растрепавший ему волосы, указывал путь.

Сильно прихрамывая на правую ногу, Якоб пошёл по пустой, безлюдной улице.

Вдалеке слышались звуки праздника и веселья. Исходили они с той стороны, откуда дул ветер.

При очередном порыве Якоб упал на землю, оставив на снегу, похожий на гипсовую маску, отпечаток лица.

Его раны на руках открылись, но он, словно бы и незаметлив, встал и пошёл дальше, отмечая свой путь струйкой остывающей крови.

Когда на пути не осталось ни одного дома, теряя последние силы, он вышел на площадь.

В центре площади гранитная статуя молодого человека. Его правая рука с тремя поднятыми пальцами была на уровне головы, левая заведена за спину.

В ней зажата коса, лезвие которой имело крайне плачевное состояние. На поясе висели ножны с мечом. По рукояти было видно, что оружие ни разу не использовалось.

Якоб сел на заснеженную скамью напротив статуи.

На секунду ему почудилось, будто статуя ожила, и направилась к нему, но стоило мороку рассеяться, как Якоб упал на землю, и встать уже не смог.