«Свет, оставшийся людям»

Глава 1«Солнышко»

– Всё будет хорошо, всё будет хорошо, солнышко, закрой глазки. – Я изо всех последних сил стараюсь звучать уверенно и добро, чтобы дрожь не испортила всё. Нет, брат не может быть здесь. Тогда нас обоих убьют. Я смотрю в его доверчивые и испуганные детские карие глаза и ободряюще поднимаю уголки губ в подобии улыбки. Ладонью провожу по его щеке. – Всё хорошо, солнышко. Хочешь поиграть в прятки?

Мое сердце отбивает бешеный ритм, рана на ноге не зажила, и теперь я стою, превозмогая боль, на коленях перед Мишей. Он кивает.

– Ты спрячешься, а я тебя буду искать. Только ты жди до последнего, хорошо? Я же всегда нахожу тебя, верно? – Я сжимаюсь внутри от этой самой настоящей лжи. Я не знаю, смогу ли его найти, и вообще переживу ли приход солдат.

Слегка дрожащей рукой даю Мишутке кулёк с водой, хлебом и последними оставшимися мясными консервами. От воспоминаний о еде живот схватывает в спазме. Последний раз я ела четыре дня назад.

– Только прячься в нашем сарае, хорошо?

Он слегка улыбается.

–Я тебя очень люблю, солнышко, – целую его в лоб, щёчки, нос.Прижимаю что есть сил к своей груди. В последний раз вдыхаю его аромат. Всё же по щеке предательски скользит слеза.

–Аля, не плачь, ты же всегда меня находишь, – он, как всегда, улыбается.Брат часто улыбался до войны, тогда на его розовых щёчках появлялись две милых и просто очаровательных ямочки. Мама их очень любила. Ей бы не понравилась моя затея, но её здесь нет, она умерла.

Поэтому я собираюсь с силами, смотря вслед Мише. Мы пересекаемся взглядами – его карие и мои зелёные глаза, – и он будто осознаёт, что это наша последняя встреча, а потом подрывается и бежит через чёрный выход из дома.

На дворе стоит апрель 1944 года.

Как только я вижу, что он исчезает, с груди будто спадает тяжёлый груз, и я наконец позволяю себе слёзы. Девичьи, совершенно детские и неуместные. Идёт война, многим сейчас хуже, чем мне, а я тут слёзы лью. Глупость. Но остановиться не могу. Кровь багряной каплей отпечатывается на паласе. Превозмогая боль, достаю из-под шкафа папино охотничье ружьё. Он никогда не разрешил бы мне его взять, поругал бы и посадил бы на домашний арест. И я сейчас была бы так рада такому событию, ведь значит, он бы вернулся с войны живым, а может, и я тогда смогла бы выжить. Бред. Снова размышляю о невозможном.

Еды осталось ровно на одного человека сроком не больше месяца. Если Мишутка будет есть чуть меньше, чем нужно, может дожить до мая, а там моё письмо дойдёт до тёти Лизы, и она заберёт его к себе, её маленький дом не затронула война. Если бы и я ела , то протянули бы мы не долго , неделю может две от силы . Взрослый организм требует больше еды чем детский. Чтобы он смог выжить, я должна умереть, и наоборот. Таков безжалостный закон военного времени.

Зажимаю курок и не отпускаю его. В обойме не больше десяти пуль. Если уж я умру, то заберу и их с собой.

Я начинаю отчитывать минуты, затем и часы. Они приходят к нашему дому через 3 часа и 40 минут — их восемь человек, все в немецкой форме, молодые, им не больше 25 лет. Как только первый заходит в проход зала, где я сижу, истекая кровью и откинувшись на тумбочку, нажимаю на курок. Попадаю прямо в сердце. Я не впервые за всю долгую войну благодарю папу, что научил обращаться с оружием.

Они ходят по одному—замечаю я по звуку шагов— но выстрел пугает их. И они бегут ко мне с разных концов дома. Первыми приходят двое мальчишек, они мои ровесники, ещё не окончили школу. Моя рука дрожит, и вместо головы я попадаю в шейную артерию. Я вижу панику в его голубых глазах, и по щекам вновь бегут слёзы. Кровь брызгами летит вокруг. Его товарищ падает на землю, прижимает рукой его шею, что-то шепчет на немецком, пока парень не белеет, а его глаза не становятся стеклянными. Тогда он встаёт и со слезами, дрожащими руками стреляет мне в ногу. Металл проходит насквозь. И если бы я надеялась уйти отсюда живой, наверное, меня бы свела с ума мысль, что я стану инвалидом, но я не намерена жить. Поэтому, шипя от боли, в третий раз нажимаю на курок.Он падает рядом со своим товарищем.

Как же легко отнять жизнь. И даже если это война, меня всю переворачивает внутри от омерзения к себе.Они тоже люди , у них тоже была семья и я уподобившись им отняла их у родных.В другой , далёкой мирной жизни мы могли бы стать друзьями или парой. Могли бы быть счастливы, а не нажимать курок ружья , отнимая жизнь . От этого меня прошибает дрожь по всему телу . Другой жизни нет . Есть эта и сейчас война . Мы все ее жертвы , отличие только в том на каких сторонах мы проливаем свою кровь .

Ко мне бегут пятеро, и я не успеваю подумать о том, как спастись , как уже нажимаю на курок. Пули попадают по рукам и ногам, одному – прямо в живот.Но они живы и тоже попадают в меня. Раз, два, три, четыре – я насчитываю четыре пули в области живота. Ружьё падает из ослабевших рук. Всё вокруг окрашивается кровью, словно в кошмаре, и я вздрагиваю, понимая, что это реальность. Живот невыносимо болит, и я плачу, зная, что через минут десять, если не раньше, умру.

Вскоре становится так невыносимо, что я начинаю шептать:

–Солнышко, продолжай светить. Солнышко... продолжай... светить.

С каждой минутой слова всё спутанней и непонятней.А перед глазами стоят голубые глаза парня, застеленные пеленой, и его товарищ, что, плача, стреляет в меня.

Когда началась война? Из-за чего? Ради чего? Я уже не могу дать ответ.

А море крови перед глазами сменяет темнота, и я улыбаюсь:

–Солнышко...

Глава 2 «Заезда»

Как часто расходятся дороги людей?

А сколько раз мы списывали на судьбу то,что человек приходит в нашу жизнь при самых разных обстоятельствах?

Таких людей я называю«звёздами», что светят для своего, особенного человека, чтобы тот нашёл их среди миллионов других людей. Наверное, и он был таким человеком для меня, лишь спустя года я понимаю это. Да, он определённо был моей «звездой».

Впервые я его увидела в мае 20-го года. Мы столкнулись в коридоре нашего университета. «Как же это избито, да?» — потом я скажу ему, вспоминая нашу первую встречу. А он ответит: «Как в самых лучших романах. Значит, мы точно будем вместе всегда». Странно, а я спустя пять лет помню его слова, как будто он сказал мне это вчера... Как же странно устроена человеческая память. Что-то мы забываем, а что-то помним до самого конца жизни. Иногда я думаю, что даже после смерти, если перерожусь, всё равно буду помнить его карамельные глаза, запах духов, свет улыбки и мягкость губ.

Вторая наша встреча случилась в ноябре того же года в парке. Я гуляла с собакой, а он подбежал ко мне, улыбнулся и сказал, что сама судьба сводит нас, и он будет дураком, если упустит такой шанс. Тогда погода была промозглой, и всю неделю шли дожди, и тот день не стал исключением. Как только маленькие падающие капли сменил ливень, он подхватил меня под руку, и под наш громкий смех мы побежали к ближайшей кофейне. Мы просидели там до окончания дождя. Я и не замечала, как в его компании всё меньше пыталась контролировать свои слова, время бежало незаметно. Мы говорили о самом разном: о себе, о любви к собакам и о злобном профессоре, что у нас принимал экзамен в этом семестре. Узнали, что у нас есть общие друзья. Уже через некоторое время он мне скажет, что сразу почувствовал, что я «его человек», прямо в парке, когда я, краснощёкая от холода, с улыбкой и блеском в глазах гладила Рей, моего лабрадора. Мы обменялись номерами, а потом он довёз меня до дома.

Встретились мы только через три месяца, в конце февраля. Мы переписывались каждый день, а иногда и всю ночь напролёт. Я не могла скрыть своей счастливой и такой глупой улыбки, я была по-настоящему счастлива. А потом всё омрачило то, что я слегла в больницу с аппендицитом. Это было ужасно: его день рождения был на следующий день после моей операции, и я не могла поздравить его. В его день он пришёл ко мне в палату с букетом моих любимых гортензий и пакетом со сладким. Мы сидели за разговорами весь вечер, на прощание он впервые поцеловал меня и сказал три заветных слова: «Я тебя люблю». В тот день я окончательно поняла, что люблю его — безвозвратно и окончательно.

С того дня мы не расставались ни на день. Мы любили чисто и искренне, окунались в это чувство с головой и верили, что наше счастье будет вечно. Как же мы были наивны и глупы.

Всё закончилось в мае 23-го года.

Мы вместе переходили дорогу, что вела к ресторану. Я улыбалась, пока смотрела на то, как он говорит мне что-то о своей работе; меня так очаровал его голос, что я не вслушивалась в слова. Оказывается, когда любишь, человек становится настолько красивым. Я любила в нём всё: его смех и взгляд, тепло его рук и вечно взъерошенные кудряшки, что делали его похожим на «пушистого барашка», как говорила моя мама. Мы любили, утопали в своей любви.

Тот злополучный звук я запомнила навсегда...Звук резкого торможения, битого стекла. Запах дыма, бензина и крови... Его карамельные глаза и тепло рук, что толкнули меня в сторону, и улыбка, что говорила больше всех слов, — я вижу в кошмарах каждый день с того вечера.

Я смутно помню, что происходило дальше. Я ринулась к нему, дрожащими пальцами набрала номер скорой и охрипшим от криков голосом назвала адрес. Судорожно, под голос врача, я щупала его пульс. Какое же облегчение накрыло мою душу, когда я уловила его! Скорая приехала и забрала его вместе со мной. Водитель уже успел скрыться с места преступления.

13 мая 23-го года его сердце остановилось, а моё — вместе с ним, когда я услышала это от врача. В тот вечер умерло два человека, только один продолжал дышать. А 14 мая моё сердце закопали на кладбище вместе с остатками моей любви. Вечером, прижимая его пиджак к себе в судорожных рыданиях, в одном из карманов я нашла обручальное кольцо и тогда— я узнала что боль может быть настолько сильной что слов не останется .

Я сожалела , что не запомнила его последних слов , что не поцеловала его пока он был жив . Казалось что я слишком мало говорила ему о своей любви, редко говорила о том насколько он важен для меня , но было уже поздно теперь он лежал в сырой земле на кладбище.

Так в один миг моя«звезда» погасла, оставив меня одну, забыв, что без неё я не смогу жить как раньше. И как бы мне ни было больно от любви, самым лучшим в своей жизни я считаю именно её.

Глава 3 «Чтобы помнили...»

17 февраля 1943 года.

Запахи крови и спирта, мне кажется, пропитали всё в нашем военном госпитале и въелись в каждого из нас. Крики раненых мужчин доносятся со всех сторон, запечатываясь в моём сознании навсегда. Всюду снуют такие же, как и я, медсёстры. Большинству, как и мне, не больше двадцати четырёх, есть и совсем юные, им семнадцать. Все мы здесь добровольно. Раньше нас наставляли более опытные женщины от тридцати четырёх лет, но их перевели в другой госпиталь. Остались лишь мы — горстка молодых девушек, что должны спасти как можно больше солдат. Я вздрагиваю от очередного крика боли. Я здесь не первый и даже не пятый месяц, но к этому невозможно привыкнуть. Слышу голос Ани, девочки семнадцати лет с большими голубыми глазами.

— Даша, я не смогла сохранить ему ногу, нужна ампутация. Я... я не знаю, что делать. — Её голос дрожит. Я понимаю её чувства: она пришла к нам недавно, меньше месяца назад, и к ней не попадали настолько тяжелораненые солдаты.

— Я возьму его. Сходи на склад и принеси кляп. — Я смотрю, как её хрупкое маленькое тельце уходит с грустной улыбкой. Она ещё не видела смерть, все страдания, что выпадают на плечи военной медсестры, ей ещё далеки.

Смотрю на раненого. Это парнишка на год, может, два старше Ани. Он всё ещё в военной форме, испачканной засохшей кровью, — видимо, прибыл недавно, раз его не успели переодеть. Юное красивое лицо перекошено в ужасе осознания. Я подхожу к нему ближе, сажусь на стул рядом с ним и смотрю ему прямо в его ясные голубые глаза.

— Познакомимся? — Сколько же раз я задавала этот вопрос раненым. Глупо полагать, что медсестра — это только человек, что залечивает раны. Нет, мы каждый раз общаемся с бойцами, провожая их в последний путь или перед операцией, которая сделает их инвалидами, облегчая напоследок их души. — Я Дарья, медсестра. Теперь буду лечить тебя. А ты? — Бойцы не всегда идут на контакт. Иногда даже набрасываются с кулаками. Все по-разному реагируют на извещения об ампутации. Но паренёк реагирует лучше, чем мог, и даже отвечает на мой вопрос.

— Дима Кольничук. — Его голос хриплый от долгого молчания, но приятный. — Ампутация... это больно? — Он смотрит на меня с огромными глазами надежды. И я не впервые за всю войну вру во благо.

— Совсем нет. Что ты, больно не будет. — Улыбаюсь так, как всегда, когда говорю вынужденную неправду. — У тебя есть возлюбленная? — Доверительно спрашиваю я, стараясь уйти на более безопасную тему для разговора.

— Да. Она осталась дома. А у тебя? У тебя есть возлюбленный? — Сердце пропускает удар. От ответа спасает Аня, что принесла кляп. Благодарно улыбаюсь, прошу позвать Юлю, Катю и Сашу: одна я не смогу справиться с парнем, что в два раза больше меня.

Поставки с лекарствами не поступают к нам уже как две недели, последние запасы были потрачены три дня назад.

Когда мы начинаем ампутацию без анестезии, предварительно дав Диме последние капли новокаина, что не смогли бы снять боль (скорее для того, чтобы не было так паршиво на душе, ведь мы хоть как-то попытались уменьшить его страдания), я слышу его болезненный крик. Его голос я вместе с сотнями других солдат буду слышать каждый раз, когда смогу уснуть.

Сегодня я, как и весь этот месяц, не могу сомкнуть глаз. Перед глазами проносятся умирающие солдаты, крики, полные боли, и голоса, как Дима , спрашивающие , будет ли больно. Рука дрожит, пока я наливаю из графина воду, для того чтобы сделать два больших глотка, надеясь, что это сможет унять быстрый ритм сердца. Сажусь за стол, беру новый листок и ручку и так же, как и в другие бессонные ночи, делаю дневниковые записи. На столе стоит большая стопка из таких же записей. Я провела ни одну и ни десять бессонных ночей.

«Сегодня в нашем госпитале умерло десять человек. Пять из них мы могли спасти, будь у нас нужные препараты. Каждому из них мы говорили, что всё будет хорошо. Мы не сможем похоронить ребят до весны. Потом их похоронят в одной большой братской могиле. После всех их страданий — вот чего они достойны? Безымянной могилы? Записи в документах, где они будут лишь сопутствующей потерей? Ради этого они отдали свои жизни?

Смерть. Её слишком много стало в моей жизни с тех пор, как я пришла в военный госпиталь. Я навсегда запомнила лицо и имя солдата, что первым умер на моём операционном столе. Илья Вершинин. Кареглазый веснушчатый парень, что верил, что война скоро закончится, а он станет героем и о нём непременно напишут в учебниках истории. Илья был не прав: война не закончилась — не через год после его смерти и не через два, она идёт до сих пор. А его имя числится лишь в списках погибших. О нём никогда не напишут в учебниках. О нём никто не узнает. Он останется сопутствующей жертвой в этой жестокой войне.

Иногда я думаю, что война никогда не закончится, и в такие моменты как никогда мне хочется всё закончить и умереть. И будь я чуть сильнее, то так бы и сделала, но я слишком боюсь смерти. Неизвестность того, что будет потом, когда я уже перестану дышать, давит и пугает до ужаса. Куда отправились все солдаты, что умерли на этой войне? В бесконечную беспросветную темноту? У них началась загробная жизнь? Они попали в ад? Или в рай? Я начинаю понимать тех, кто вовремя войны уверовал в бога. Это дарует хоть какую-то надежду на свет в конце всего водоворота страданий, что царит сейчас на нашей земле».

---

5 марта 1943 года.

Нас переводят на передовую. Пятеро девушек: Аню, Катю, Юлю, Сашу и меня. Мы прощаемся с остальными девочками поздно ночью, когда все раненые солдаты спят в палатах. Знаем, что скорее всего не вернёмся, и оттого сжимаем в объятиях друг друга сильнее, чем когда-либо. Слёзы текут по щекам у совсем юных девушек, когда мы садимся на военную машину рядом с двадцатью накрытыми тканью трупами бойцов, что везут на ближайший холм, где им выроют общую могилу.

По прибытии на передовую нас делят на две группы. Аня, я и Юля отправляемся на вылазку вместе с группой солдат, а Катя и Саша остаются в палатке, отведённой под госпиталь.Нам проводят инструктаж , и во время него мы с Юлей переглядываемся с ужасом в глазах , от слов мужчины . «Это передовая , а не госпиталь , здесь все иначе .»доноситься голос инструктора .

На следующий же день мы выдвигаемся с группой из пятнадцати бойцов на задание. Почти все они — наши ровесники с Юлей, за исключением командира отряда. Они всю дорогу шутят, а один паренёк, смуглый армянин с весёлой запоминающейся улыбкой, смущает нашу Аню, и она краснеет. Мы с Юлей смеёмся и наслаждаемся расслабленной и весёлой атмосферой. Во время войны она ценится особенно.

Мы разбиваем лагерь в лесу. Нам, «сестричкам», как нас ласково называют парни, выделяют отдельную палатку. Сами они ютятся по пять человек в каждой палатке, но не жалуются, а оживлённо говорят обо всём, кроме войны и ближайшей операции. Когда темнеет, мы все собираемся у костра. Командир отряда Александр Николаевич, серьёзный мужчина тридцати лет с короткими волосами и волевым подбородком, достаёт гитару и начинает играть. Все мы запеваем «Священную войну», и в нашем унисоне голосов слышится совершенно разное: каждый поёт, вкладывая своё, сокровенное, что лежит на душе.

---

7 марта 1943 года.

Под утро на наш лагерь нападают немцы. Все мы быстро вскакиваем из палаток и, взяв только самое важное, выбегаем. Их больше нас, человек двадцать семь. «Мы не выйдем отсюда живыми», — приходит в ту же минуту мысль, и я застываю в секундном ступоре. В сознание меня приводит крик нашего солдата, и я, совсем не помня себя, бегу к нему. Пули попали ему в предплечье и бедро. Это тот самый парень, что смущал Аню, только вместо улыбки он шипит сквозь сжатые зубы. Я помогаю ему подняться, взваливаю на себя и сквозь сражение тащу в сторону наших машин. Как только дохожу, сажаю его в грузовую заднюю часть, перевязываю его раны, а в голове бьётся мысль, что он не жилец: с такими ранениями он смог бы выжить, если бы его сразу доставили в госпиталь, но в полевых условиях он не выживет.

— Уходи, Дашка, там другим помощь нужна. Я всё равно уже не выживу, слишком крови много. — Его голос хрипит, а глаза смотрят обречённо и смиренно. Я так и не спросила его имени. Пробивает меня мысль.

— Ты выживешь. Всё не так плохо. Выживешь и ещё домой вернёшься. Я и не с такими ранениями вытаскивала с того света парней. Только за Юлькой сбегаю, хорошо? — И мой голос звучит так уверенно, что я сама на мгновение верю, что он выживет. Парень улыбается.

— Раз ты так говоришь, Даш, то всё точно будет хорошо.

И я спешу уйти. Стрельба продолжается, и я стараюсь не попасть под пули. Где-то вдалеке я вижу, что, лёжа на земле, отстреливается раненый Александр Николаевич, а чуть дальше него — другой, уже почти неживой парнишка с пулей в черепе. И я замираю на минуту, выбирая, чьей жизнью могу пожертвовать. Мне не требуется слишком много времени: командира — его еще можно спасти, а мальчику уже не помочь в полевых условиях. И я бегу к нему. Меня ранят в правую руку, и я шиплю от боли, но подхватываю Александра Николаевича под вопли смерти, что доносятся вокруг. Пока я дохожу до машины, вижу бледное тело Ани рядом с одним из мёртвых солдат. Сердце моё рвётся, по щекам бегут горькие, горячие слёзы. А я натыкаюсь на всё больше и больше наших убитых солдат. Юля подбегает ко мне, вся в крови и грязи, она забрасывает руку командира себе на плечо и помогает мне его посадить рядом с другими семью ранеными.

— Наших почти всех перебили ! Уходим ! — Я внимательно её слушаю, а перед глазами — мёртвое лицо Анюты, что безжизненными своими глазами смотрит на меня...

— У нас есть гранаты? — Внезапно даже для самой себя спрашиваю я у одного из полностью здоровых солдат.На мгновение сомневаюсь в правильности собственных действий.Но одного воспоминания о мертвом теле Ани , достаточно , чтобы принять решение.

— Да.

— Давай все.

Все понимают меня и без объяснений. Перед тем как уехать, мы забрасываем всю технику врага гранатами, и та подрывается, забирая с собой и жизни немцев.

---

16 сентября 1943 года.

После той операции мы с девочками ещё ни раз ходили на задания. Но лишь то оставило на нас с Юлей неизгладимый отпечаток. Сейчас мы находимся в импровизированном госпитале. Носилок не хватает, как и медикаментов и кушеток для раненых. Нас слишком мало, пятеро, на больше двадцати раненых солдат. К нам на носилках заносят нового раненого, и я подбегаю к нему, вздрагиваю, заглядывая в глаза парня. Они слишком похожи на глаза моего Миши — янтарные с ободком золотого у зрачка.Глаза моего возлюбленного, которого я не смогла похоронить. Но этот парень жив, и я сделаю всё, чтобы он не повторил судьбу моего Миши. В его животе три пули, жизненно важные органы не задеты. Я опускаюсь на колени — для него не хватило места, и парня положили на носилках прямо на пол. Юля подносит мне поднос с необходимым, и я без анастезии начинаю извлекать пули. Парень кричит, а я продолжаю и продолжаю, пока не замечаю, что он молчит. Смотрю сначала на свои окровавленные руки, а затем в его покрытые стеклом янтарные глаза. И мне мерещится, что это не военный, а мой возлюбленный лежит передо мной мёртвый и весь в крови. Меня сотрясает дрожь, и я содрогаюсь в тихих рыданиях.

— Миша, мой Миша, Миша...

Мои слова теряются в криках других людей. Мне хочется его обнять, услышать, что всё хорошо и он жив, а похоронка, пришедшая на мой адрес, — всего лишь ошибка, такое бывает во время войны. Но этого не случается, и я прижимаю в объятиях мёртвое тело, закрывая его янтарные глаза.

Следующим утром я сама выкапываю могилу и бережно укладываю тело в землю. Засыпаю землёй и ставлю табличку с именем, что узнала от его товарищей. По иронии самой судьбы, он тоже Михаил. Михаил Самойлов — гласит надпись на кресте. У него есть своя могила, его возлюбленной или матери есть куда приходить лить слёзы. Только вот мой Миша лежит в большой братской могиле где-то очень далеко, и, наверное, я никогда не узнаю, где. Слёзы стекают по щекам и падают прямо на свежезакопанную землю.

— Ты заслуживаешь быть не только записью в списке погибших... — шепчу я и разворачиваюсь, обещая себе, что больше никогда сюда не приду.

***

Остаток войны я прошла будто в тумане. Было еще много смертей , были сотни сражений . Я знала еще десятки военных медсестёр, слышала крики сотен раненых и спасла десятки бойцов. Но той Даши, что оплакивала каждого умершего солдата уже не было и иногда мне самой становилось от этого страшно. Я боялась потерять человечность , на этой, казалось бесконечной войне.

---

12 декабря 1945 года.

После окончания войны я осознала, что забыла, как жить без неё. Что можно жить без криков боли и крови на своих руках. Не видеть каждый день смерть,кажется, что она слилась со мной. Каждую ночь просыпаюсь в холодном поту и со слезами на глазах. Кошмары войны не покидают никого, кто побывал на ней, оставляя свой отпечаток на каждом.

Я больше не встречала ни Юлю, ни Катю. Саша умерла на одной из операций. Мы остались друг для друга военными подругами, но сейчас была мирная жизнь, и всё, что было на войне, там и оставалось. Я проводила в последний путь сотни солдат за годы войны, спасла десятки жизней. Только мою жизнь некому спасать. Я не могу вернуться в мирную жизнь такой, какой была раньше, — часть меня навсегда осталась в том военном госпитале с запахом запёкшийся крови и спирта.

Я нашла спасение в памяти и продолжила начатое во время войны увлечение — начала писать. Рассказывать на бумаге о всех страданиях, что мне пришлось пережить, о всех героях, чьи имена не узнает никто. Чтобы память о пережитом сохранилась и люди осознали, насколько ужасны войны, чтобы новые поколения девушек и юношей не погибали во время сражений, как Аня, Саша и Михаил Самойлов, не становились инвалидами в том возрасте, когда жизнь только начинается, как Дима. Не теряли любимых, как я.

Чтобы они построили новый мир с чистым и мирным небом над головой.Мы же сражались не напрасно ?..