Свет

I. Лампа

В год, когда Чиён научилась ходить, вечера в деревне под Тэджоном были тёмными. Солнце уходило за холм, мать зажигала керосиновую лампу, и весь мир сжимался до круга жёлтого света на полу. За краем этого круга жили тени, шорохи и бабушкины истории.

Она родилась в 1970 году в семье, где всего было в обрез: риса, одежды, тёплых одеял, времени. В два года она ела так скудно, что осталась ниже сверстников на всю жизнь, и взрослые, глядя на неё, цокали языком и подкладывали ей лучший кусок. В три года и ещё раз в четыре её валила пневмония. Она лежала на тюфяке и дышала так, будто воздух стал густым, как кисель, а мать сидела рядом и не уходила до рассвета. В те годы в Корее из ста детей шестеро не доживали до пяти лет. Чиён дожила. Она ещё не знала, что это была первая её победа, и рассказать о ней было некому.

Семья была большой. Старший брат, высокий и насмешливый, считался в доме главным озорником и главным защитником. Второй брат вечно мастерил что-то из проволоки и консервных банок и мог починить любую вещь, даже ту, которую чинить было уже бессмысленно. Старшая сестра заплетала косы так туго, что у Чиён слезились глаза, и так красиво, что та терпела молча. Спали все вповалку в одной комнате, и зимой, когда по полу тянуло холодом, прижимались друг к другу, как котята. Чиён засыпала посередине, между тёплыми боками. Она тогда не знала, что много лет спустя будет вспоминать эту тесноту как самое тёплое место на земле.

Зато она знала про ящики. Если в доме находился ящик, до которого можно дотянуться, она открывала его и выкладывала вещи одну за другой прямо на пол: пуговицу, моток ниток, пожелтевшую квитанцию. Она могла полчаса просидеть на корточках над цепочкой муравьёв, пытаясь понять, куда те несут свою крошку. А когда ей дали огрызок карандаша, она стала рисовать всё, что видела, и так точно, что взрослые переглядывались. «Любознательная у тебя девочка», — говорили соседки матери. Мать пожимала плечами, но Чиён замечала, что той приятно.

Однажды она нарисовала мать. Мать стояла у печи спиной к ней, с поднятой ложкой, и Чиён, сидя на пороге с куском угля и обёрточной бумагой, старалась поймать изгиб шеи, наклон плеч, пар, поднимавшийся к потолку. Она рисовала долго, высунув язык. Закончив, показала матери. Та вытерла руки, взяла лист двумя пальцами, как берут что-то хрупкое, и долго смотрела. «Это я?» — спросила она. «Ты». — «Какая я у тебя… усталая». Чиён хотела сказать, что на самом деле красивая, но слова не нашлись. Мать аккуратно сложила лист вчетверо и спрятала в рукав. Чиён решила, что она просто убрала его, чтобы не мешал. Только много лет спустя она узнает, как на самом деле было.

В восемь лет её спросили, как спрашивают всех детей, кем она хочет стать. «Дизайнером», — ответила Чиён, не задумываясь. Никто в деревне толком не знал, что это такое. Но она произнесла слово так уверенно, что спорить с ней не стали.

Больше всех на свете она любила бабушку, мать своей матери. Вечерами они садились над старыми фотографиями, жёлтыми, с отломанными уголками, и бабушка водила по ним пальцем: вот твой дед, вот тётя, которой давно нет, вот я, смотри, какая была красавица. Потом она рассказывала истории. В одной из них, тихо, словно боялась, что услышат стены, она сказала, что при японцах корейцам приходилось носить чужие имена. Девочка слушала и впервые понимала: мир старше неё, и до неё в нём жило много людей, которых нужно помнить.

Раз в год, на Лунный Новый год, дом превращался в праздник. С вечера мать месила тесто для рисовых лепёшек, соседки забегали одолжить соль и заодно обсудить, какой будет нынче погода. Утром все надевали лучшее, что было, а у Чиён это означало единственное платьице, заштопанное на локте так аккуратно, что шов казался узором. Дети по очереди кланялись старшим, и бабушка, строго поджав губы, вручала каждому конверт с мелкими монетами. Потом все ели густой суп с лепёшками и смеялись так громко, что у соседей дрожали стёкла. Чиён любила этот день больше всех других, потому что в нём было всё сразу: еда, смех, тепло, и все были вместе.

Мать варила суп твенджан-тиге, густой, пахнущий жареной соевой пастой, и ставила его на стол после целого дня в поле. Чиён вырастет, сменит две страны и перепробует столько блюд, что не сосчитать, но вкус того супа не вытеснит ни один.

В страду вся деревня выходила в поле, и школа к обеду пустела. Чиён вместе с другими детьми носила старшим воду, таскала снопы, которые были выше её головы, и в какой-то момент засыпала прямо на меже, уткнувшись лицом в тёплую землю. Мать будила её, не ругая, только поправляла платок и давала глоток кислого рисового питья. Вечером они возвращались домой с закатом за спиной, и мать пела, тихо, без слов, себе под нос. Чиён шла следом и наступала на её тень. Тогда ей казалось, что счастье вот это: ноги гудят, живот пуст в предвкушении ужина и мамина тень лежит на дороге.

Она пошла в школу, и в сразу после уроков бежала прямо в поле, помогать. Домой возвращалась с чёрными от земли руками и счастливой усталостью. Она умела красиво говорить и не стеснялась этого: когда двое детей сцеплялись на дороге, Чиён вставала между ними, маленькая и упрямая, и говорила, говорила, пока кулаки не разжимались. Когда у соседей убежал щенок, она ходила по всему району, заглядывала в каждую канаву и нашла его за рисовым полем, перепуганного, грязного. Принесла домой на руках. Соседи кланялись ей, а она не понимала, за что. Ей казалось, что иначе поступить было нельзя.

Когда выпал первый настоящий снег, ей было восемь. Дети высыпали на улицу ещё до рассвета, в чужих варежках и огромных ботинках, и до самого обеда играли в снежки и лепили снеговика, у которого вместо носа торчала морковка, украденная с кухни. Мать потом ругалась, но смеялась тоже.

В десять лет у неё появился учитель, который умел рассказывать про историю так, будто это были не даты, а чьи-то живые судьбы. Он говорил о королях и о крестьянах с одинаковым уважением, и Чиён сидела на первой парте с открытым ртом и впервые думала: бабушкины истории — это тоже история. Они тоже настоящие. На летних каникулах она ехала к бабушке, спала рядом с ней на тёплом полу, слушала, как та кряхтит во сне, и по утрам помогала ей чистить овощи. Это были самые тихие и самые правильные дни её детства.

II. Приз

В семь лет она научилась ездить на велосипеде. Дорога через деревню была усыпана камнями, Чиён падала раз пять, разбила колени в кровь, ревела от злости, а потом вдруг качнулась, поймала равновесие и поехала. Ветер бил в лицо, и она закричала от счастья на всю улицу.

В тот же год у неё появилась вторая любовь, бейсбол. Её лучший друг Чэхун, мальчишка с соседней улицы, притащил битую-перебитую биту и мяч, обмотанный изолентой, и они до темноты гоняли по пустырю. С тех пор Чиён ни о чём так не мечтала, как о настоящем клубе: форме, перчатке, команде. Она ходила за матерью по пятам. «Мама, ну пожалуйста, пусть я буду заниматься по-настоящему». Мать вытирала руки о передник и говорила: «Подожди ещё немного, посмотрим». Чиён отворачивалась и дулась. Только много лет спустя она поймёт, что мать просто считала деньги, которых в доме не было, и не хотела обещать того, чего не сможет дать.

К девяти годам вокруг неё сложилась настоящая компания: пять или шесть мальчишек с разных улиц, которым было всё равно, что мяч ловит девчонка, лишь бы ловила. Они играли в любую погоду, дрались из-за правил, мирились из-за мороженого, строили планы: вот вырастем и пойдём в профессионалы. Чиён всегда занимала то место, где нужно было кричать, подбадривать и разводить споры, и вдруг оказывалось, что без неё игра разваливается. «Чиён, рассуди!» — это она слышала чаще собственного имени.

Перчатки у неё не было. Чиён мастерила её из старой варежки и тряпья, перевязанного шпагатом, и ловила мяч, зажмурившись, с замиранием сердца. Первое время мяч то и дело попадал ей по лбу, Чэхун хохотал и хватался за живот, а она сердилась и швыряла в него комом земли. Но через месяц она уже ловила на лету. А когда впервые выбила мяч за пределы пустыря, прямо в чей-то огород, из дома выскочила соседка с руганью, и они бросились бежать, давясь смехом, и потом долго лежали на траве за околицей, глядя в небо.

Поэтому, когда в одиннадцать лет Чиён пришла с новой просьбой, учиться больше, она готовилась услышать то же «подожди». Мать долго молча смотрела на неё. И отправила на дополнительные занятия. Эти деньги дались ей нелегко, и Чиён оценила их по-настоящему гораздо позже.

В тот год с ней случилась история, которую она потом не раз пересказывала своим детям. Возвращаясь с занятий, она забралась в автобус и вдруг, шаря в кармане, поняла, что монет не хватает. Совсем чуть-чуть. Она стояла на подножке, красная до ушей, готовая выпрыгнуть и идти пешком шесть километров, и тут водитель, не оборачиваясь, махнул рукой: проезжай. Она села у окна и всю дорогу смотрела на свои колени. Тогда она впервые поняла, что мир не так прост, как кажется: в нём есть люди, которые молча решают, что ты стоишь больше, чем стоит твой проезд.

В двенадцать лет на местном соревновании она стояла на поле, маленькая, жилистая, загорелая до черноты, и её команда победила. Ей вручили приз. Она несла его домой через всю деревню, прижимая к груди, и на каждом повороте оглядывалась, не отобрал ли кто.

Мать ничего не сказала. Она посмотрела на приз, вытерла руки о передник, взяла его осторожно, как берут что-то хрупкое, и поставила на полку над печью, где лежали самые дорогие вещи в доме. А через несколько дней Чиён случайно услышала, как мать, стоя у колодца, говорит соседке: «У меня дочка в бейсбол играет, представляешь, приз получила». И в её голосе звучало то, чего Чиён никогда прежде не слышала: гордость.

Через год тайфун сорвал с их дома часть крыши, и несколько дней они сидели без света, слушая, как дождь барабанит по полу. Старший брат строил рожи, пока Чиён не расхохоталась до слёз. Она ещё не знала, сколько всего им предстоит пережить и как мало времени отпущено им смеяться вместе.

А в четырнадцать в деревню наконец провели электричество. Это случилось вечером. Мужики лазили по столбам, потом кто-то в доме щёлкнул выключателем, и комната вдруг стала огромной: раздвинулись стены, проступили трещины в штукатурке, а в углу обнаружилась паутина, о которой никто не подозревал. Чиён стояла посреди комнаты и не могла отвести глаз от лампочки. Мать смеялась и прикрывала глаза ладонью. В тот же год в доме появился телевизор, и вся семья села перед ним в ряд, как в театре, и никто не хотел ложиться спать.

Позже с ней случилось то, о чём девочкам в те времена заранее не рассказывали. Она проснулась утром, увидела пятно на простыне и испугалась до тошноты. Мать, придя на её тихое «мама», посмотрела, всё поняла и не стала ничего объяснять словами. Она принесла тёплую воду и чистое бельё, села на край кровати и сказала: «Ты взрослая теперь. Это нормально. Так бывает у всех». Потом заварила ячменный чай и сидела рядом, пока Чиён не успокоилась. Перемены в теле казались ей непривычными, но она приняла их как часть взросления. А запомнила не само пятно, а то, как мать держала кружку, обхватив её обеими ладонями, чтобы той было теплее.

В тринадцать лет она подружилась с Ынджон. Они сидели за одной партой и первую неделю не разговаривали, потому что обе были слишком гордые, чтобы заговорить первой. А потом Ынджон одолжила ей ластик, Чиён вернула его с рисунком на обёртке, и с тех пор они не расставались. Они шептались на переменах, делили на двоих лепёшку, ходили домой вместе, хотя дороги расходились у второго поворота, и каждый день провожали друг друга до этого поворота и обратно. В те же годы Чиён впервые влюбилась, тайно, глупо, до дрожи в коленках, в мальчика из своего класса, который даже не знал о её существовании.

В пятнадцать она поступила в спортивную старшую школу. Бабушка не умела говорить прощальных речей. Зато перед отъездом она вручила Чиён огромный узел, перевязанный платком, и в нём было всё, что она готовила три дня: рисовые шарики, маринованная редька, кимчи, варёные яйца. «Ешь, а то отощаешь, ты же бегаешь», — сказала она. Чиён уткнулась носом в узел и вдохнула запах дома. Потом каждое утро она бегала круги по стадиону, и этот запах возвращался к ней вместе с рассветом.

В шестнадцать лет соседский мальчишка никак не мог справиться с задачами, и Чиён села рядом и просидела с ним весь вечер, пока он не понял. Через несколько дней он прибежал во двор, красный от гордости, и выпалил, что контрольная прошла хорошо. Она потом много лет вспоминала это чувство: будто в груди зажгли ещё одну лампочку.

К восемнадцати годам она окончила школу с хорошими оценками. В день выпуска мать пришла на церемонию в единственном выходном платье, стояла в последнем ряду и плакала, не пряча слёз.

Спортивная школа оказалась суровее, чем она ожидала. Подъём в пять, пробежка в темноте, когда ноги ещё не проснулись, а лёгкие обжигало ледяным воздухом, тренировки до пота, до чёрных точек в глазах. Бывало, что она, вернувшись в общежитие, падала на койку, не раздеваясь, и лежала, глядя в потолок, и думала: что я здесь делаю? Но ночью вспоминала бабушкин узел с едой, и утром снова бежала. Она хорошо сдала важный экзамен, и после этого что-то в ней окрепло. А в семнадцать лет ей снова попался хороший учитель истории, и она вспомнила десятилетнюю девочку на первой парте и поняла, что та никуда не исчезла.

III. Сеул

Сеул встретил её в 1988 году. Город готовился к Олимпиаде: красили заборы, сносили лачуги, по улицам ходили бригады рабочих с таким видом, будто страна решила показать миру, что бедность осталась в прошлом. Чиён сошла с поезда с одним чемоданом: две смены белья, учебники и узелок с едой, который бабушка всё-таки умудрилась сунуть ей в руки. Она поступила в университет на специальность «Спорт и физкультура» и была совершенно уверена, что вот теперь-то всё и начнётся.

Перед отъездом она сильно поссорилась с кем-то из братьев и сестёр, и они не разговаривали несколько месяцев. Обиды в этой семье держались долго и забывались ещё дольше. А Сеул оказался не таким, как она ждала: шумным, тесным, дорогим. Зато в нём нашлись подруги. Ынён, потом Мисон. Она научилась жить в большом городе так же, как когда-то научилась ездить на велосипеде, упав несколько раз.

Однажды в их квартале поселилась семья, говорившая на другом языке. Чиён часами объяснялась с ними, подбирая слова, помогая себе жестами, смеясь над собственной неловкостью, и дети из той семьи стали звать её тётей и тянулись к ней, как к своей. Тогда она впервые подумала: возможно, самое главное в ней не рисунки и не бейсбол, а умение быть рядом.

Ынён и Мисон стали её опорой. Они втроём снимали комнату на окраине, где зимой замерзала вода в стакане, а летом нельзя было открыть окно из-за запаха соседской кухни. По вечерам они готовили на одной конфорке рис с остатками овощей и обсуждали, у кого что болит и о чём мечтается. Ынён мечтала стать врачом, Мисон мечтала просто выспаться. Чиён по ночам рисовала на обороте конспектов: их комнату, спящую Мисон, жёлтое пятно фонаря за окном. Рисунки она никому не показывала и прятала между страниц учебника по анатомии.

К двадцати годам у неё накопился долг, и из-за него она по ночам лежала с открытыми глазами и считала трещины на потолке. Деньги утекали на аренду, на учёбу, на похороны далёкого родственника, на которые нельзя было не дать. Однажды она позвонила бабушке из телефонной будки и услышала, как сильно ослаб её голос. Бабушка была в трубке такая маленькая и далёкая, будто говорила из-под воды.

Через год аренда подорожала, и на еду почти не осталось. В том году она познакомилась с Тонуком. Он был тихим человеком, из тех, кто больше слушает, чем говорит, и когда он слушал, казалось, что ничего важнее твоих слов в мире нет. Они делили самую дешёвую лапшу на двоих и считали мелочь на ладони. Однажды она выбралась далеко за город и долго стояла перед открытым простором, и вдруг поняла, как давно не видела горизонта.

Тонук водил её в маленькую лапшичную у реки, где повар знал их в лицо и всегда накладывал им лишнюю ложку. Они ели молча, потом выходили на набережную и смотрели, как течёт вода, тёмная и густая, как чай. Однажды он достал из кармана свёрток, завёрнутый в газету, и протянул ей. Внутри лежала шпилька для волос, дешёвая, пластмассовая, зелёная. «Я увидел и подумал о тебе», — сказал он и смутился так, что покраснели уши. Она носила эту шпильку до тех пор, пока та не сломалась.

В 1992 году Чиён получила диплом бакалавра и поступила в магистратуру. Ей хотелось стать большим, чем та, кому всю жизнь говорили «подожди».

В том же году умерла её мать. Ей было пятьдесят семь, остановилось сердце. Три дня семья принимала соболезнующих в ритуальном зале, и три дня Чиён стояла у входа, кланялась, принимала конверты и не плакала, потому что не успевала: нужно было следить, чтобы всем хватило чая. Плакать она начала потом, дома, одна, когда поняла, что запах супа твенджан-тиге больше никогда не вернётся в её жизнь. Расходы на похороны они поделили с братьями и сёстрами. Родительский дом достался одному из них, и ничего другого от родителей не осталось, кроме памяти.

Позже она пыталась сварить твенджан-тиге по памяти. Ничего не вышло: суп получился пресным, плоским, без того глубокого запаха, который заполнял дом её детства. Ынён попробовала и сказала осторожно: «Вкусно». Чиён рассмеялась и расплакалась одновременно. Она поняла, что вкус материнской кухни нельзя повторить, его можно только помнить.

Магистратуру она бросила. Денег не было, не было сил, не было смысла. Ей выдернули больной зуб, потому что лечение было не по карману. Она искала работу, и работы не находилось. Тогда она решила вложить душу в семью и близких друзей, а не в подработку, и это, пожалуй, был первый из тех выборов, которые определили её жизнь.

В годовщину смерти матери семья собралась за столом, на котором стояли блюда, что она любила. Это был день не скорби, а тоски. Все молча ели и по очереди вспоминали, как мать смеялась, как ругалась на сорванцов, как пела за работой. Впервые за год Чиён почувствовала, что может дышать.

На завод её взяли по рекомендации подруги Миён: «Приходи, у нас набирают». В первое утро она стояла у конвейера, оглушённая шумом, с руками, которые не знали, чем себя занять. Но она привыкла. Она всегда привыкала. Только по вечерам, возвращаясь домой, думала: а ведь я хотела быть дизайнером. И тут же гнала эту мысль прочь, потому что на мысли не было сил.

В обеденный перерыв они с Миён садились на ящики у чёрного хода, и подруга, доставая из кармана припасённую конфету и разламывая её пополам, рассказывала, как обошла полгорода в поисках места и как на неё кричал бригадир. Они смеялись над собственными бедами, потому что смеяться было дешевле, чем плакать. Миён была из тех людей, кто умеет в любом тёмном углу найти щель, через которую виден свет. Чиён училась этому у неё.

В том же 1994 году умерла бабушка. Ей было восемьдесят шесть. Снова три дня в ритуальном зале, снова конверты и чай. Чиён подошла к её фотографии среди цветов и не смогла выговорить ни слова. Ушёл последний человек, который знал её маленькой девочкой, помнил, как она открывала все ящики и сидела над муравьями. Теперь никто на свете не мог рассказать ей её собственное детство.

IV. Отказы

В двадцать пять лет она вышла замуж за Тонука. Свадьба была скромной, как всё в их жизни: простое платье, несколько десятков гостей, рис и мясо на столах. Тонук держал её за руку так крепко, будто боялся, что она растворится. Всё, что он копил годами, он положил в их общую копилку и сказал: «Теперь это наше». Она потом много лет помнила эти слова.

Их первым жильём стала крошечная комната с окном во двор, где сушилось чужое бельё. На стену Чиён повесила один из рисунков, которые прятала в учебнике по анатомии: их сеульскую комнату, жёлтое пятно фонаря. Тонук долго смотрел на него и сказал: «Ты нарисуй нам когда-нибудь настоящую». Она улыбнулась. «Когда-нибудь».

Через несколько месяцев он потерял работу. Он стал ходить по дому тенью, не зная, куда девать руки, и по вечерам подолгу сидел у окна. Чиён не упрекнула его ни разу. Она брала сверхурочные, возвращалась поздно, ставила на стол ужин и говорила: «Ешь». Иногда он ел молча, иногда пытался шутить, и тогда оба смеялись слишком громко.

Однажды вечером она вернулась со смены и застала его на кухне. Он сидел над раскрытой газетой, в которой ничего не читал, а перед ним остывал ужин, который он приготовил сам. «Я хотел тебя порадовать», — сказал он глухо. Она села напротив, взяла палочки и съела всё до последней крошки, хотя рис был пересолен, а овощи пригорели. «Очень вкусно», — сказала она. Он засмеялся, и в его смехе было больше облегчения, чем веселья.

Тогда же она решилась на то, о чём мечтала с детства. Она хотела стать тренером. Готовилась по вечерам, читала методики, расспрашивала всех знакомых, как туда попадают. На собеседовании ей вежливо улыбались и выслушали до конца. Но взяли человека с опытом. Чиён вышла из здания, села на бордюр и долго смотрела на свои руки. Всё, чему она научилась, готовясь, осталось при ней. Но легче от этого не стало.

На следующий год подходящей работы не нашлось, и Чиён решила просто жить. Тихим утром, когда не было никаких дел, она заварила чай и выпила его у окна, и горячая чашка в ладонях показалась ей особенно приятной. Она стала замечать такие минуты и собирать их, как другие собирают деньги. Она закупила продукты для заболевшего соседа и оставила пакет у его двери, не постучав. То, что удавалось отложить, положила во вклад. Когда рухнули акции и люди с наличными спорили, одни говорили, что сейчас самое время покупать, другие что цены упадут ещё, Чиён слушала и думала, что эти споры не про них: у них не было денег ни на то, ни на другое. Был только вклад, скромный, зато честный.

В 1997 году страна обратилась за помощью к Международному валютному фонду. Рушились компании, на улицах появились люди, у которых на лицах было написано: я больше никому не нужен. Тонук как раз нашёл работу снова, и они выдохнули, как после долгого ныряния. Чиён после смены ходила на курсы и получила сертификат. А потом, неожиданно для самой себя, зашла в маленькую лавку и купила краски. Самые дешёвые. Дома села за кухонный стол и нарисовала то, что было перед глазами: чайник, его тень, пар над носиком. Руки помнили всё. Девочка с огрызком карандаша вернулась.

V. Электрик

В 1998 году они переезжали на новую квартиру. В день переезда Ынджон одолжила где-то грузовик и весь день таскала с ней коробки, не жалуясь, только подмигивая: «Не благодари, ты бы сделала то же самое». Чиён знала, что сделала бы. Они дружили с тринадцати лет, и ни одна из них не думала, что это что-то особенное.

В том же году у одного из братьев или сестёр родился ребёнок, и Чиён впервые взяла на руки этого крошечного тёплого человека. Она долго стояла, боясь пошевелиться, и думала о матери: как та, должно быть, держала её саму.

Тогда же она ещё раз попробовала стать тренером и ещё раз получила отказ. Но в том году, словно судьба решила возместить убыток, она сменила работу и стала электриком.

Первый дом, где она проложила проводку сама, принадлежал одинокой старухе. Когда всё было готово, Чиён нажала выключатель, и комната залилась светом. Старуха всплеснула руками и заплакала. Чиён вдруг вспомнила комнату своего детства и ту лампочку, на которую она смотрела, не отрываясь, в четырнадцать лет. Ей показалось, что круг замкнулся, хотя до конца было ещё очень далеко.

Её учил старый электрик, молчаливый человек с пальцами, похожими на корни. Он никогда не хвалил, только раз в месяц, проверяя её работу, говорил «сойдёт». Она научилась читать этот приговор по тому, как он держал карандаш за ухом. Много лет спустя, когда она сама передавала ремесло другим, она вспоминала его сухое «сойдёт» и понимала, что это была самая высокая оценка из возможных.

Её хвалили за скрупулёзность. Зарплату повысили. Она купила снаряжение для бейсбола и снова стала брать уроки, как будто та двенадцатилетняя девочка с призом никуда и не уходила. Она подарила рисунки семье и друзьям, а однажды поехала к морю и долго стояла на берегу, глядя на воду, впервые за много лет переведя дух.

В 2000 году у неё появился первый компьютер и первый мобильный телефон, и жизнь стала быстрее. Дорога на работу и обратно занимала четыре часа в день. Она засыпала в вагоне, привалившись к стеклу, просыпалась на нужной станции без будильника, как просыпаются люди, у которых нет другого выбора.

Иногда в вагоне она доставала блокнот и рисовала спящих пассажиров: человека в измятом костюме, мальчика с рюкзаком, женщину, прижимающую к груди пакет с рыбой. Это были лица, которых она никогда больше не увидит, и в этом было что-то трогательное.

В том же году погиб её старший брат. Тот самый, с которым она хохотала до упаду, когда тайфун сорвал крышу. Ему было сорок один. Его сбила машина. Чиён узнала по телефону и села на пол в коридоре, не понимая, как теперь дышать. Потом, ночью, они до поздна разговаривали по телефону, все братья и сёстры, и вспоминали истории из детства: как старший прятал сладости, как обманывал мать, как дрался за сестёр. Они смеялись и плакали одновременно, и это было единственным способом проститься.

В 2002 году её картины повесили на стене местного кафе. Кто-то из посетителей захотел купить одну. Она не знала, что ответить, и в итоге подарила её ему. В том же году она ещё раз пробовала стать учителем и ещё раз получила отказ, но из объяснения запомнила одну фразу: если продолжать заниматься любимым делом, в следующий раз дверь приоткроется чуть шире.

Долго она не решалась зайти в кафе после того, как там повесили её картины. Но однажды всё же зашла, заказала чай и села за дальний столик. На стене висели её пейзажи: река, мост, утренний рынок. Рядом с одной картиной лежала записка, написанная чьим-то детским почерком: «Красиво». Она не знала, кто это написал, но допила чай и вышла так, будто ей подарили целый мир.

В 2003 году её сделали старшим электриком. Она по-прежнему часто заглядывала к одинокому пожилому соседу, приносила ему суп и подолгу сидела рядом, не торопясь уходить.

VI. Дом, в который пришли дети

Они с Тонуком давно говорили о ребёнке. Тихо, по вечерам, как говорят о том, что страшно спугнуть. А в 2003 году, после долгого разговора на кухне, решили не ждать и сделать то, что давно носили в себе: пойти в агентство по усыновлению. К ним приходили домой, задавали вопросы, заглядывали в холодильник, спрашивали, что они скажут ребёнку, если тот спросит о родных родителях. Чиён отвечала честно. Она вообще не умела отвечать иначе.

Подготовка длилась несколько месяцев. Их учили, как говорить с ребёнком, пережившим потерю, как не принимать его молчание на свой счёт, как не требовать благодарности. Тонук слушал внимательно, делал пометки в блокноте. «Страшно?» — спросила она его вечером. «Очень, — ответил он. Он не умел врать. — Но если мы не попробуем, будем жалеть». Она кивнула. Ночью они лежали в темноте с открытыми глазами, и каждый думал, не слишком ли много берёт на себя. А утром оба встали и пошли дальше.

В 2004 году в их дом пришла Субин. Ей было три года. Она вошла, держась за руку сотрудницы агентства, с настороженными глазами, в которых было слишком много для трёхлетнего человека, и не сказала ни слова. Села на пол в углу и замерла. Чиён опустилась рядом, не пытаясь заговорить, достала лист бумаги и карандаш и нарисовала чайник. Девочка долго смотрела. Потом взяла другой карандаш. К вечеру на листе стояли два кривых чайника, и Чиён поняла, что у неё теперь есть дочь.

Первые недели Субин почти не ела. Она брала ложку, смотрела на неё, как на чужой инструмент, и клала обратно. Чиён не уговаривала. Просто ела сама и оставляла миску рядом. Однажды вечером, когда она мыла посуду, за спиной раздалось тихое чавканье: девочка ела рис руками, торопливо, воровато. Чиён не обернулась. Замерла у раковины и подумала только: «Только бы не спугнуть». Через месяц Субин впервые рассмеялась, глядя, как соседский кот пытается поймать собственный хвост. Это был крошечный звук, но во всём доме он прозвучал, как гром.

Через несколько месяцев родился Чунхёк, её родной сын, горластый и крепкий, и дом наполнился двумя детскими голосами. Тонук, который раньше только смотрел, как она играет, взялся за биту сам. По выходным они выходили на поле вдвоём: он неловко, она терпеливо, и дети бегали вокруг. Было шумно, тесно и счастливо.

Когда Чунхёка принесли из роддома, Субин долго стояла над кроваткой и наконец спросила: «А он тоже наш?» Чиён присела рядом и сказала: «Он твой брат. А ты наша. Навсегда». Субин смотрела на неё серьёзным, взрослым взглядом, проверяя, не врёт ли. И кивнула.

Когда Чунхёк впервые назвал её «мамой», она выронила из рук сковородку. Субин нарисовала всю семью, и на рисунке все широко улыбались, и Чиён повесила его на холодильник, где он висел потом много лет, пожелтевший по краям.

Утром она будила детей, кормила, отвозила Чунхёка в садик, а Субин в школу или к соседке, потом ехала на объект и до вечера лазила по стремянкам, протягивая провода по чужим стенам. Вечером возвращалась и падала в кресло. Тонук приходил позже, готовил ужин, если мог, мыл посуду. Они почти не разговаривали: не было сил. Иногда ночью, проснувшись, она слышала дыхание детей за стенкой, и тогда на мгновение казалось, что вот оно, счастье, и больше ничего не нужно. А наутро нужно было снова вставать.

Мечты никуда не делись. По ночам, когда дети засыпали, она листала страницы с вакансиями в других странах и читала условия виз. Но потом закрывала ноутбук и говорила себе: пока рано. Решила пока оставить мечту при себе.

В 2006 году её избрали в местный совет. Она ходила по домам, слушала соседей, записывала в блокнот: тут не работает фонарь, тут нет остановки, тут старики не могут дойти до аптеки. Слушать она умела лучше, чем говорить. Первое, чего она добилась, был светофор на переходе у школы, куда ходила Субин. В день, когда его включили, Чиён стояла на углу и смотрела, как её дочь с ранцем на плечах переходит улицу на зелёный.

Кампания съела почти все их накопления. Она ходила по рынку, пожимала руки торговкам, выслушивала жалобы: на яму у входа, на мусор, на воров. Одна старуха схватила её за рукав и сказала: «Все вы обещаете». — «А я не обещаю, — ответила Чиён. — Я записываю». Она достала блокнот и записала: яма у входа в рынок. Старуха хмыкнула. Через месяц яму засыпали. А на следующих выборах старуха привела с собой всю родню.

В том же году она заметила в зеркале первый седой волос и не стала его выдёргивать. В магазине, куда она ходила годами, продавщица встретила её по имени и спросила, как дела. Мелочь. Но она шла домой и улыбалась всю дорогу.

VII. Тень

В 2007 году Чиён подала документы на визу. Она давно мечтала попробовать жить где-то ещё, понять, как живёт остальной мир, и показать детям, что мир шире их района. Ей отказали. Она прочитала письмо трижды и тихо положила на стол. Вечером выпила рюмку, одну, чтобы уснуть. Потом ещё одну. С тех пор в её жизни появились ночи, когда без выпивки не получалось заснуть.

Никто в доме не знал, как ночь за ночью она сидит на кухне. Дети спали, Тонук ровно дышал за стеной, а она сидела при свете одной лампочки и держала в руке стакан, как держат чью-то тёплую ладонь. Сначала ей казалось, что это просто лекарство от бессонницы. Потом лекарство стало привычкой. Потом привычка стала необходимостью. Утром она умывалась холодной водой, подкрашивала глаза, чтобы скрыть тени, и улыбалась детям за завтраком. Они ничего не замечали. А может быть, замечали, но были слишком маленькими, чтобы назвать то, что видят.

В 2008 году они с Тонуком развелись. Они старались. Но любовь, которая когда-то заставляла его держать её за руку так крепко, тихо ушла из дома, как уходит вода из сада, и никто не мог сказать, когда именно. В последний вечер они сидели на кухне и не знали, что сказать друг другу. Они поделили то, что нажили вместе. То, что каждый принёс в брак, осталось при каждом. Дети остались с ней.

Когда она собирала вещи, Субин встала в дверях и спросила: «Ты тоже уйдёшь?» Ей было семь, но вопрос прозвучал по-взрослому. Чиён присела на корточки, взяла её за плечи. «Нет, — сказала она. — Никогда». — «Все уходят», — сказала Субин. Чиён поняла, что девочка говорит не о разводе, а о том, что было до них: о тех, кто когда-то ушёл и не вернулся. «Я не все, — сказала она. — Я тебя выбрала. Это навсегда». Они стояли так долго, пока кто-то из них не позвал остальных ужинать.

В мире начался финансовый кризис, работы стало меньше. А ночью она по-прежнему не могла заснуть без бутылки. Чтобы не сойти с ума от одиночества и тревоги, она стала ходить на встречи людей из разных стран, на языковой обмен, слушала чужие акценты и чужие истории, и ей казалось, что в этих комнатах, полных иностранной речи, она дышит свободнее. Она готовилась к выдвижению в парламент, встречалась с людьми и добилась продления часов работы районной библиотеки. Но по ночам снова выходила на кухню.

В 2009 году партия не выдвинула её кандидатом в парламент. Желающих было много. Ей оставалось ещё две попытки, но она не чувствовала ничего, кроме усталости.

Зато в том же году она начала встречаться с Ганом. Он был спокойным и основательным человеком, умевшим смеяться вместе с детьми, а они после развода так долго жались по углам, что слышать этот смех было почти больно. На двери её мастерской наконец появилась табличка с её именем: она стала подрядчиком по электромонтажу. Место с её именем.

Познакомились они на встрече с избирателями. Ган сидел в заднем ряду, поднял руку и спросил, нельзя ли сделать так, чтобы районная библиотека работала по вечерам. «Кому она нужна по вечерам?» — шепнул кто-то рядом. «Мне, — сказал он. — И моим соседям. Мы работаем днём». Чиён улыбнулась и записала. После собрания он подошёл, смущаясь, и спросил, всегда ли она записывает всё, что ей говорят. «Всё, что можно исправить», — ответила она. Он засмеялся, и она вдруг поймала себя на том, что смеётся тоже.

Однажды Чунхёк обнял её за шею и сказал: «Я люблю тебя больше всего на свете». Она потом вспоминала эти слова в самые тёмные ночи и держалась за них, как за перила.