Судный бал

Глава 1

Литературный клуб «Обезьяна с гранатой» приглашает Вас на ежегодный «Судный бал» в первую субботу ноября. Не пропустите! Ещё не являетесь членом нашего клуба? Не беда! В программу судного бала включён обряд инициации для новичков.

Письмо с таким интересным содержанием пришло мне на электронную почту сегодня утром. В первую субботу ноября — стало быть, уже через неделю. К письму был прикреплён файл с более подробной информацией о проводимом мероприятии: начало в девятнадцать часов, дресс-код «Black tie», адрес: Лефортовские пруды. Также в прикреплённом файле был билет, который необходимо распечатать и предъявить на входе, с примечанием: «Внимание! После печати вы обнаружите пустой лист — не беспокойтесь, так и должно быть. Аккуратно вырежьте середину так, что бы получился круг диаметром пять сантиметров». Это было странно. Да ещё и интернет слыхом не слыхивал об этом литературном клубе.

Сомнения одолевали меня совсем недолго, и вскоре я принял решение посетить столь загадочное мероприятие. В конце концов, где же мне ещё искать ответы на все те вопросы, которые вызвало это письмо? Я мысленно пробежался по своему гардеробу, причём совершенно зря, ведь в нём отродясь не было ничего такого, что хотя бы интуитивно согласовывалось бы со словосочетанием «Black tie», и тут же определился с планами на эти выходные, а именно: заняться шопингом. Всё же писатель, пусть и начинающий, должен располагать хоть одним вечерним костюмом. Например, на вот такой вот странный случай.

Проснувшись в первую субботу ноября, я начал неспешные приготовления к вечеру: выгладил костюм, начистил туфли, побрился и стал гадать, что же меня ожидает на этом обезьяньем балу. Быть может, всё это чья-то злая шутка, а может это и тайный орден рассылает приглашения. Что ж, как говорится — «будем посмотреть».

Прибыв на место к назначенному времени, у перил над гротом Растрелли, по обе стороны от которых расположились ступени, ведущие к Крестовому пруду, я увидел, судя по тому, что вокруг не было и намёка на бал, нашего провожатого в смокинге и цилиндре. Он держал в руках деревянную табличку на палке, словно собирал первоклашек на линейку первого сентября:

«Подходи, обезьяна, я покажу тебе твою гранату», — значилось на табличке, под которой собралось уже пять человек.

— А, будущий автор «экзистенции», — с улыбкой сказал мне провожатый, как только я подошёл.

— Не помню, чтобы я писал или даже только собирался написать, что-то с подобным названием, — ответил я удивлённо.

— Именно поэтому я и сказал «будущий», — ещё напишите! — сказал он, хлопнув меня по плечу.

«Какой странный парень!» — подумал я.

— Что ж, теперь, когда все новички в сборе, пора выдвигаться! Прошу сюда. — Провожатый указал рукой на ступени, ведущие вниз, к гроту. — Сейчас я попрошу вас выстроиться в линию спиной к гроту Растрелли и лицом к Крестовому пруду, поместить ваш пропуск на ладонь и опустить руку под воду.

Недоуменно переглядываясь, мы подошли к воде. Я присел на корточки и погрузил ладонь с пропуском в пруд. На клочке бумаги стал проявляться какой-то рисунок, и если сначала сквозь воду удавалось разглядеть хоть что-то, несмотря на тёмное время суток, то вскоре она стала совсем чёрной. Внезапно я ощутил, что в моей ладони оказалось нечто более габаритное и тяжёлое по сравнению с тем, что было. Я вытащил руку из воды и обнаружил в ней маскарадную маску обезьяны, после чего огляделся и увидел такие же маски у остальных.

— Теперь я попрошу вас проследовать в шлюпку, — сказал провожатый, указывая на внезапно появившееся перед нами судно.

«Всё чудесатее и чудесатее»

Мы загрузились в «лодочку» и стали грести в сторону Головинской набережной. Должно быть, на противоположный берег, который отделял нас от Восьмигранного пруда, но как только мы к нему подплыли, то словно перетекли через него вместе с водой, покрывшей его лишь на этот короткий промежуток времени. По мере приближения к самой набережной она становилась всё выше, пока под ней не показалась арка, соединяющая пруд с Яузой. Оказавшись на реке, мы повернули в сторону Лефортовского моста, и моему взору предстала удивительная картина: река более не проходила под мостом насквозь, как это было всегда, вместо этого мост стал частью подземной пещеры, образовав её потолок, а от его дорожного полотна вниз, под воду, шла горная стена с небольшой пристанью перед ней и узким проходом в самой стене.

— Господа, мы прибыли, прошу за мной, — сказал провожатый сразу после того, как мы пришвартовались, и исчез в проходе стены.

Грот вёл по узкой тёмной лестнице, которая то и дело куда-то поворачивала, а ступени скакали то вверх, то вниз. В конце концов мы очутились в просторном зале с живой музыкой, баром и зонами отдыха по углам.

— Дамы и господа, прошу любить и жаловать: претенденты этого года на членство в клубе! — сказал провожатый ожидавшим нашего прибытия гостям.

Все присутствующие, кроме провожатого, были в маскарадных масках, но «обезьяньи лица» были только у новичков.

— Рад знакомству, — сказал господин в маске слона, пожимая нам руки.

— Рада видеть новые лица, хоть и в старом обличье, — сказала дама в маске змеи, протягивая кисть для поцелуя.

Так, не спеша, мы познакомились со всеми присутствующими, а их было около пятидесяти человек, после чего на сцене появился уже знакомый нам провожатый и объявил начало бала, который продлился до самого рассвета. Резиденты литературного клуба то и дело сновали между этажами: поднимались наверх, спускались вниз, и каждый раз, как только я пытался проследовать за кем-нибудь из них, лестница приводила меня в тупик. Расспросить кого-то об этом обстоятельстве никак не удавалось:

— Ваше место здесь — в чистилище, — так говорили некоторые из них.

— Отдыхайте! Танцуйте! Скоро вы всё узнаете! — отвечали другие.

Когда последняя композиция была отыграна, и усталые музыканты, уходя, хлопали дверьми, впуская утренний сквозняк в душные залы, я уже валился с ног. Казалось, что не только рубашка, но и пиджак насквозь промок и прилип к изможденному горячему телу. Звон столового ножа, бьющего по стеклянному бокалу, вывел меня из состояния сладкой задумчивой усталости. На сцене вновь стоял провожатый:

— Дамы и господа, прошу проследовать в соседний зал на встречу с бессмертными, — объявил он.

«О как!» — вспомнился мне небезызвестный мем.

Соседнее помещение представляло собой длинный театральный балкон, под которым раскинулась необъятная пустыня. Поначалу внизу никого не было, но вскоре мы увидели человека, ведущего за собой вереницу людей.

— Кто это? — спросил я.

— Один из бессмертных: Герман Гессе, — ответил мужчина в маске слона.

— Но что он делает?

— Искупляет грехи.

— В смысле? Какие грехи?

— Таков его путь: скольких людей он завёл в дебри размышлений о смысле жизни, о месте человека между его природой и культурой… теперь он должен привести их к ответу.

— Но ведь таким было его время: это потерянное поколение людей между двумя войнами, искавшее ответы на поистине экзистенциальные вопросы!

— Так и есть! И когда он искупит грехи своего поколения, ему предстоит ответить за свои.

— И когда же он их искупит?

Мужчина в маске слона пристально посмотрел на меня, после чего щелкнул пальцами, и я оказался в пустыне среди шествия.

— Герр Гессе! Герр Гессе! — стал я кричать, пытаясь привлечь его внимание, и побежал за ним.

— Герр Гессе, куда вы ведёте всех этих людей? — спросил я, поравнявшись с ним.

— Возможно, в страну Востока, — сказал он, хмыкнув, — а может, и в никуда — всё зависит от того, во что они верят.

— А во что верите вы?

— Когда-то я верил, что смогу помочь им найти свой путь… и писал, писал все эти бесчисленные сочинения, эссе, рассказы, книги…

— А теперь не верите?

— Они верят.

— Но при чëм здесь вы? Почему вы должны вести их к ответу, если всё зависит только от их веры?

— Должно пройти немало времени, пока в их головах развеются все те симулякры, которые я им скормил. До тех пор мне не будет покоя. Вам пора идти, — он хлопнул меня ладошкой по темечку, и я провалился в пески.

Я очутился в бесконечно длинном коридоре, по обе стороны которого тянулось бесчисленное множество дверей. Это было похоже на театр Пабло, который описывал Гессе в своём романе. Вот только на дверях не было никаких табличек с надписями. Я вошёл в первую попавшуюся дверь наугад. За ней оказалась совершенно пустая комната, за исключением пары стульев и стола посередине, за которым играли в шахматы Жан-Поль Сартр и Мартин Хайдеггер.

— Мсье Сартр, может, вы наконец сделаете ход?

— Герр Хайдеггер, уверяю вас — это совершенно бессмысленно.

— Прошу прощения, господа, вы не знаете, что здесь происходит? — спросил я.

— Мы присутствуем в шахматной партии, — ответил Хайдеггер.

— И нас тошнит, — добавил Сартр.

Похоже, что их совсем не волновало, кто я такой и как здесь оказался.

— Мсье, позвольте узнать, какой же ответственности вы боитесь, что никак не начнёте партию?

— Неизбежно бессмысленного конца, разумеется. Мы сыграли миллионы партий, и хоть ни одна из них не повторилась, но все их объединяет одно — конечность и одиночество. Взять хотя бы вот эту пешку, — Сартр поднял фигуру пальцами, — у нас есть для неё родовое название, и она похожа на все остальные, но так же как она обладает самым высоким потенциалом в любой партии, так же она и уникальна сама по себе, в дородовом понятии. Вы только посмотрите, герр Хайдеггер, как она одинока со всеми её бороздками, пятнышками. И она ответственна, так или иначе, реализовать себя в партии. Но отсутствие действия тоже выбор. — Сартр поставил пешку на прежнее место.

— Но позвольте, мсье Сартр, не вы ли заключили в своё время, что творчество способно придать смысл чему угодно? — риторически спросил Хайдеггер. — Так позвольте, я вам помогу в этом, — продолжил он и первым сделал ход, несмотря на то, что играл чёрными фигурами.

— Я устал от смыслов, — ответил Сартр. — Они стали слишком дешёвым товаром. Посему, разрешите откланяться.

После этих слов Сартр испарился, будто его тут и не было.

— Ну а вы, господин, присутствуете или, быть может, ваше бытие вам ещё не известно? — сказал Хайдеггер, после чего махнул кистью в мою сторону, и я вновь оказался в бесконечном коридоре.

— Внимание! Здесь и сейчас! Каруна!

Я огляделся по сторонам в поисках источника звука, но ничего не обнаружил.

— Здесь и сейчас! — послышалось откуда-то снизу, и я заметил у себя под ногами птицу майну.

— Каруна! — повторила птица и проскользнула в одну из дверей, которая оказалась приоткрыта.

Я зашёл вслед за птицей и очутился в каком-то поселении посреди джунглей. Из старинного храма неподалёку доносились звуки службы, и я направился туда. На ступеньках у входа сидел мужчина и курил трубку: мне показалось знакомым его лицо, и я не ошибся — это был Олдос Хаксли.

— Вы что, не слушали птицу? — спросил он, как только я подошёл. — Если хотите увидеть, научитесь сперва слушать. А теперь идите и смотрите, — он махнул рукой так же, как это сделал Хайдеггер, и я вновь оказался в коридоре.

В этот раз всё выглядело иначе: коридор стал меньше, в нём больше не было дверей, а в конце его находилось зеркало шириной от стены до стены и высотой от пола до потолка.

«Если я хочу увидеть, то нужно научиться слушать. Так сказал Хаксли. А птица говорила: здесь и сейчас»

Я подошёл к зеркалу и стал смотреть. Поначалу было только моё отражение. Затем поверхность зеркала пошла рябью, словно озеро, в которое бросили камень. Передо мной проносились тысячи людских судеб: вот какая-то девушка, восхищённая романтикой психопатов, описанной в сотнях книг, поддаётся обаянию очередного больного ублюдка и заканчивает жизнь в муках; за ней другая женщина, с менее трагичной судьбой, верит в ту любовь, о которой лишь читала, и отвергает другую — настоящую; подростки, что решаются на эксперименты со своим сознанием, восхищённые всевозможными описаниями наркотических и алкогольных трипов, разделяют свою жизнь на «до» и «после»; а вот увлечённые ложной философией разбивают свои судьбы об убеждения, заменившие им способность мыслить. Далее я увидел, как сам, подобно Гессе, веду за собой по пустыне паломников моих симулякров; как разыгрываю миллионы шахматных партий-судеб, оказав влияние на чужие мысли; как люди, неверно трактовавшие мои книги, утверждаются в своих ложных убеждениях...

Вместо меня самого в отражении появился мужчина в маске слона — тот самый, с бала. Он кивнул мне, словно вопрошая: «Понял?»

— Но ведь далеко не все писатели сознательно вводят в заблуждение, — ответил я на его невербальный вопрос.

— И что? Тебе будет легче от того знания, что своей «писаниной» ты разрушил их жизни не специально?

— Нет.

— А готов ли ты, после увиденного, взять на себя такую ответственность?

«Безусловно, всё увиденное сегодня накладывает груз ответственности за всё уже написанное и то, что ещё будет написано мною. Но в то же время законченное произведение всегда отделяется от автора и только потому становится способным влиять на каждого читателя по-своему. Виновата ли чека в том, что граната взрывается? Я, словно бездумная обезьяна, срываю пломбу, не зная, муляж ли находится у меня в руках, и передаю гранату любому человеку, готовому её взять.»

Пристально всматриваясь в глаза отражению в зеркале, я кивнул в ответ.