Судьба

Глава 1

Мало кто не слышал звона колоколов. По крайней мере, вся деревенька вокруг потрёпанной временем и погодой церквушки слышала эту дивную мелодию, которая уже заменяла утреннюю трель пташек. Звон, окутывая местность, немного сглаживал её мрак и тоску, являясь якорем всех и всего. Уже как несколько дней серая однородная, словно бетонная, плита не сходила с неба.

Таким же мрачным было и лицо той фигуры, которая возвышалась над сырой землёй в версте от церкви. Подтянутый молодой человек угрюмо смотрел вдаль. Из-за пасмурного небосвода волнистые, рыжие, словно горящие на солнце, волосы, доходящие чуть ли не до плеч, сейчас были почти русыми, но зато сильнее выделялись мелкие веснушки, похожие на злаковые зёрнышки. Глаза не сильно отличались от некоторых туч: такие же они светло-серые. Одет юноша был не по-домашнему, не прям официально, но точно походил на недурного помещика. Подошёл к нему сзади мужичок. По виду обычный крестьянин, которых у всякого более-менее зажиточного помещика достаточно.

- Герман Романович, не пора ли назад в поместье возвращаться? Не стоит отправляться в путь по темноте. Ночь же скоро.

- Вадим, оставь меня. Полно тебе дёргать меня каждые десять минут.

Мужичок потупился, слабо опустив голову, и снова вернулся на своё место. Помещик, наконец, сфокусировал свой взгляд на церквушке. Поразило его, что священник одиноко стоит на верху колокольни и смотрит прямо на него. Так странно, так пристально всматривается, будто желает прочесть его душу, как какую-нибудь молитву. По спине от этого своими маленькими лапками, словно сороконожка, пробежался холодок. Помещик почти сразу повернул голову в сторону своего слуги.

- Вадим, там на колокольне кто-то стоит? Зрение что-то иногда подводит.

Всё у помещика со зрением хорошо было. Говорил он порой переулками, а не прямо, будто лис не сразу нападает на добычу, а так, всё шастает вокруг.

- Нет там никого, барин. Что же вы, думаете, что у меня, старого, зрение лучше? Герман Романович, поехали уже, а?

Помещик не без доли раздражения подёрнул плечами и, наконец, согласился с Вадимом.

Не простой была дорога. Бричку укачивало из стороны в сторону, всё благодаря отнюдь не гладкой дороге. Помещика тянуло спать, но каждые две минуты его немного подбрасывало вверх. Если долго не было дождя, значит потом польётся целый водопад с неба. И, судя по всё больше сгущающимся тучам, предстояло это совсем скоро. Не секрет, что лучше успеть вернуться в поместье, зажечь свечу, заварить чай и наблюдать за ненастьем в окно, а лучше просто лечь спать. Умеет же природа завораживать. Никто к ней не равнодушен, поймает в плен и невольно заставит восхищаться её лучезарностью, небом, кучевыми белыми облаками, родными берёзками и пруду с зеркально прозрачной гладью. Находятся и любители гроз, оглушительных, точно рёв кита, громов, без конца накрапывающих ливней, одним словом – любители всего хмурого, но и в то же время умиротворённого.

Уж близко родное и уютное поместье. Слава Богу, успели они прибыть до ненастья. Особенно спокоен был помещик. Он не чересчур капризен и брезглив, отнюдь, но новую рубашку запачкать ой как не хотелось. А в поместье его встречали всё те же сени, всё те же стены, подсвечники, шкафы и всё те же лица.

Герман старался улыбнуться всем, с кем сталкивался, каких сейчас было немного. Он прошёл на кухню, где бывал не редко, чему повариха уже не удивлялась. Дальше начался один из любимых обрядов Германа, к которому он относился с огромным трепетом и вниманием. Парень бегал то к чайничку с заваркой, то к самовару с кипятком, то за книжкой, чтобы скрасить время ожидания чая. Это был не просто чай – это был горячий, ароматный, со вкусом мяты и какой-нибудь пряности, приятно и слабо обжигающий язык напиток для Германа, который он любил с детства. Само чаепитие он любил растягивать. Напиток этот, конечно, не обходился без всяких баранок, пирожков и винограда в мёде. Торопиться сейчас было некуда. В усадьбе было тихо, будто безлюдно. Закончив одинокое чаепитие, парень встал, потянулся и направился в свою спальню. Завтра будет новый день, точно интереснее, чем этот.

Глава 2

В имении Германа Романовича было около четырёхсот душ. Спокойно жилось крестьянам. Не приходилось им выполнять тех кошмарных замыслов, которые приходят на ум тёмным душою помещикам. Требовалось лишь раз в год выплачивать оброк. Крепостные на барина не жаловались, ибо были благодарны за его благосклонность, пока многим другим невольникам была уготовлена не щадящая разума и тела судьба. Сам молодой помещик не относился к крестьянам дурно. Не продавал он их, жестоко не наказывал.

Деревенька, которая располагалась вокруг усадьбы Виноградовых, была сама по себе мрачноватой, по крайней мере, такой казалась она Герману. Он так думал, когда небо снова закрывалось хмурыми, злыми тучами, отчего на улицу крестьяне выходили в меньшем количестве и, казалось, нехотя. Детишки в дождь уж точно сидели дома, да и взрослых молодой помещик призывал сидеть дома. В солнечную погоду же всё оживало. Взрослые чаще улыбалась, дети играли, бегали по траве с хохотом. Девочки плели друг другу косы, а мальчики любили гонять кур, петухов они боялись. Герману очень нравилось участвовать в их детских забавах. Бывало, сядет он на траву, мальчишки тут же соберутся вокруг него, начнут смотреть, а он каждому старается из дерева выстругать ножичком по сабле, да чтобы была более гладкой и не острой. Кому сабли не хватало, с теми другие делились. А у девочек парень учился плести косички, потом иногда заплетал своих сестёр, даже украшал их длинные косы небольшими, нежными цветами. Усадьба Виноградовых была покрашена в жёлтый цвет. Это было идеей Германа. Говорил он: «Раз уж небо не хочет часто нам показывать солнце, так пусть всегда оно будет тут, прямо на земле!». А церквушка, которая находилась с краю деревни, была уже здесь давно. Около усадьбы был парк для прогулок и сохранения гармонии в душе, где столь сильно любил гулять молодой помещик в самый пик лета, спасаясь от надоедливой жары. За деревьями располагался небольшой пруд, куда изредка залетали селезни. Был у дома и просторный двор, где держали любимого коня Германа. Но особенно поместье славилось замечательным виноградным садом. Отсюда и пошла фамилия рода юноши – рода Виноградовых. Предки молодого барина не чаяли души в саде, всячески ухаживали за ним, а из винограда изготавливали потом вино. Но Герман Романович лишь собственными руками делал варенье из этих свежих ягод. Дурно помещик относился к алкоголю. Ни раз он в городе сталкивался с пьяницами, которые совсем не помнили себя из-за затуманенного разума. Германа это удивляло и даже ужасало: как напиток способен лишить человека рассудка, что тот не понимает, что сам же делает?

В усадьбе, помимо слуг-крестьян, жили ещё две сестры Германа. Старший брат старался особо не докучать девицам, но частенько возил их в город за покупками, в театр или просто хорошо погулять. Любил он сестриц всем сердцем. Бывало, возьмёт их с собой на прогулку, да начнёт всякую всячину рассказывать: от анекдотов до наизусть заученных стихотворений, что девицам нравилось, судя по скромному хихиканью или тихих, восторженных ахов. Надо сказать, что именно сестрицы привили любовь к пьесам у молодого помещика. Так упорно уговаривали они свозить их в город на спектакль, что Герман не мог не согласиться. Ровно с этого момента он и сам начал посещать Санкт-Петербург, в округе которого и происходят все описанные события, ради всё новых пьес. Воспитанием молодых барынь занималась старая нянька Мария. А чтобы девицы не были до конца своей жизни безграмотными, что Герман считал недопустимым и дурным тоном, юноша пригласил в своё поместье знакомого учителя за немалое жалование для обучения сестёр грамматике, основной арифметике и литературе. Самому юноше образованность досталась от деда.

С того момента, как малый ребёнок начинает обычно осознавать вокруг него происходящее, Герман помнит только около себя одну няньку Марию, да деда. Ни отца, ни матери рядом с ним не было. Да что там рядом с ним – их не было в поместье. Нет ничего ужаснее, чем разъединение с семьёй. А с Германом произошло сие горе спустя неделю после рождения его сестёр. До одиннадцати лет провозился с ним дед, который затем умер, а потом слуги сами воспитали слишком юного помещика, как им было более выгодно. Скудно Герман помнил и лицо мамы, и лицо папы. В его представлении они были лишь затуманенными образами, которые совершенно равнодушно отнеслись к нему, оставив среди, по сути, чужих людей, не считая деда. Не знал Герман, так ли оно было, какая была этому причина, но он твёрдо верил, что нет того, из-за чего возможно бросить своё дитя с концами. Пытался юноша разузнать что-либо о родителях у крестьян, пытался найти хоть какие-то бумажки, или даже обрывки – ничего. И так горестно становилось от этого. Казалось, что все сговорились, всё подстроено так, чтобы ему казалось, что у него вовсе и нет ни отца, ни матери. Герману чаще снилось, как он сидит посреди комнаты на деревянном стуле, а вокруг него плотным кругом стоят его же слуги. И так странно смотрят они на него: молча, прямо в душу, холодно. А юноша смотрит на них беспомощно, тем взглядом, которым смотрят маленькие детские души, оставленные мамой на улице, на прохожих. И долго длился сон, от этого становилось ещё страшнее. Реальность от сновидений порой разделяет совсем ничтожная, прозрачная плёнка, как и в этом случае.

Временами находило на Германа уныние, которые могло длиться несколько недель. Нельзя сказать, что в такие периоды он был хмур, скорее отчаяние поглощало его. Грусть и тоска могли одолеть его быстро. Только в сёстрах находил он утешение. По вечерам, особенно зимой, собирались они у камина, и девицы рассказывали своему брату о том, как прошёл их день. Только от них Герман узнавал разные новости о соседях, слухи о них и прочие сплетни. Когда было особо холодно, юноша мог целый день ходить по дому, укутавшись в плед. Ни для кого не секрет, что жизнь помещиков порой бывает слишком скучна. У Германа же с этим проблем не было. Он мог днями напролёт читать книги, придумывать игры для крестьянских детей, пробовать себя в готовке, ездить верхом на коне и много чего прочего. Но дни шли, и Германа всё меньше интересовала жизнь своих родителей. До одного дня.

Глава 3

По комнате раздался скрип от двери. В свою спальню вошёл Герман. Немного помедлив, приблизился он к зеркалу, которое висело недалеко от кровати, чтобы, сразу проснувшись, можно было немного привести себя в порядок. Несмотря на то, что все волосы тщательно были прилизаны дождём, несколько волосков всё так же настырно торчало вверх. Никакой не было на них управы. Можно, конечно, отстричь их, но Герман этого не делал. Его это даже в какой-то степени забавляло. По окну до сих пор барабанил ливень, и вряд ли скоро покажется голубое небо. Впрочем, многим известно, что в такую погоду нахлынывает тоска, думы тяготят голову и клонят беспощадно в сон. Так случилось и с Германом. Переодевшись в ночную рубашку, лёг он на кровать, да и уснул через минуту.

Разбудил юношу странный, резкий звук. Это был воробей, который ударился со скорости об окно. Увы, птицы не способны увидеть стекло и потому думают, что могут спокойно залететь в комнату. Несмотря на то, что звук был совсем не громким, Германа это напугало, судя по вздрагиванию. Предстояла обыкновенная утренняя рутина. Она была позавчера и предстояла завтра, послезавтра и … Перечислять можно бесконечно. Герман привёл себя в порядок перед уже известным зеркалом и приказал подать завтрак. Достаточно плотно поев, собирался молодой помещик заняться делами, каких было немного. Но не успел юноша дойти до кабинета, как остановил его Вадим.

- Барин, Вам письмо.

- Письмо? Что ж, давай посмотрим…

Герман с полным серьёзности взглядом развернул конверт. По мере того, как он глазами приближался к концу текста, на его лице более отчётливо вырисовывалась робкая улыбка.

- Вадим, прикажи вывести Ястреба во двор.

- Что, снова та барыня пишет?

- Да, постараюсь вернуться к обеду.

Буквально за десять минут Герман успел прилично одеться и не забыл захватить свою излюбленную чёрную шляпу полукруглой формы и с малиновой ленточкой прямо над полями. Когда вышел молодой помещик во двор, увидел он уже Ястреба – того самого любимого коня. Не сказать, что жеребец был слишком выносливым, быстрым или сильным, как в легендах с могучими богатырями, нет. Герману нравилась весёлость коня, живость в чёрных, как смоль, глазах и не частое баловство. Юноша ловко вскочил на Ястреба и отправился в путь.

Стоит побольше рассказать о той барыне, которая написала письмо нашему Герману. Звали её Елизаветой Гавриловной. По её внешнему виду сразу понятно, что девица эта из довольно богатой семьи дворян. Молоденькая красавица с русыми волосами до пояса и светлыми глазами. На лице её выделялся маленький, с острым кончиком, носик, что становилось предметом короткого обсуждения тех, мимо кого она проходила. Красивая, но наивная до жути. Иногда казалось, что перед тобой стоит не взрослая барыня, а шестилетнее дитя. Для Германа она была подругой. А дружба их держалась на любви ко всякому искусству, даже познакомились они в библиотеке города, где потом оказалось, что они живут относительно недалеко друг от друга. Мало они говорили о себе, но вот обсуждать какое-нибудь новое литературное произведение или старую, всем известную оперу могли часами. Герман рассказывал барыне много нового для неё, чему она всегда искренне дивилась и чем восхищалась.

Итак, Герман на своём коне приблизился к усадьбе, где жила молодая барыня. Елизавета Гавриловна в нежном платьице тут же появилась на дворике, увидев молодого помещика из окна. Она поспешно подошла к Герману, который уже успел немного неуклюже слезть с коня, и посмотрела на него обыкновенно наивным взглядом.

- Прошу извинить, мою лошадь ещё не успели вывести. Придётся подождать самую малость.

- Нет-нет, не берите в голову. Я подожду. У нас предостаточно времени, торопиться некуда – юноша говорил быстро, со смущённой улыбкой на лице.

Через четверть часа они уже ехали рядом по пыльной дороге, держа путь к поляне близ леса. Хорошо там было. Посмотришь вдаль, и покажется, что где-то там трава врезается в небо. А какие цветы были на этой поляне! Нежные, розовенькие, хрупкие. Нет, не смогу я их полностью описать словами. Тишь, да гладь. Только недалеко от тропинки, ведущей в лес, стояла уже старенькая, но добротная скамеечка. Путь до этого места занял час. Герман сам слез со своего коня, помог и Елизавете Гавриловной, затем сел на знакомую скамеечку. Барыня тут же встала рядом. Герман отодвинулся на край.

- Чего же вы стоите? Прошу, присаживайтесь.

- Посмотрите на неё, она же старая.

- Старая – значит хорошая. Сколько дождей и снега она пережила. Золотые руки у того, кто её сделал.

Но, видя упёртость своей подруги, встал и пристроился рядом с ней.

Пара минут молчания.

- Видите вот этот лес? – Герман головой указал вправо.

- Вижу

- Я слышал, что один раз там заблудился старый барин. Всё ходил кругами. Только на следующий день его нашли его же крестьяне и вернули обратно в поместье.

Со стороны девушки послышалось тихое аханье.

- Может, это Леший был? Мне маменька в детстве много про него рассказывала. Я потому и боюсь гулять там, как бы совсем не потеряться.

- Да никакой это не Леший. Это чудовище пострашней. Ром. Старик так напился, что полез в лес, да и стал там бродить. А утром проснулся, протрезвел, да и испугался сам, что не дома. Моя сестра услышала эту историю от дочки этого барина. У неё свадьба была, а отец столько выпил, что потерял контроль над своими же действиями. Ей-богу, даже как-то жалко его дочурку…

Елизавета Гавриловна лишь молча покачала головой. Молодая барыня сейчас думала вовсе о том, что рассказывал ей Герман. Взгляд из наивного превратился в задумчивый. Она как-то робко, словно чего-то боясь, приблизилась к Герману.

- Герман Романович, разве вы не хотите мне ничего сказать? – прозвучал тихий голосок.

- Нет, Елизавета Гавриловна. Что-то случилось?

- Разве вы думаете, что это обычная, очередная прогулка? Разве вы думаете, что я просто так надела своё любимое, зелёное платье?

Ответа не последовало. Герман только смотрел на неё круглыми, как пара блюдец для чашек кофе, глазами. Елизавета Гавриловна от этого ещё больше растерялась, застеснялась.

- Хорошо, тогда я скажу первая. Я люблю вас, Герман Романович…

Не ожидали, да? Лично я сама в замешательстве. Во всяких романтических историях признание в любви появляется точно после середины. Уверяю, Герман был не мало изумлён. Юноша даже вздрогнул, снял со своей рыжей головы шляпу и прижал одной рукой к груди. Любовь… Что это за чувство такое? Он любит сестёр, своего коня, виноградное варенье. Герман просто не понимал, что романтическая любовь отличается от этого всего. Кого он мог спросить об этом? Няньку Марию, которая всю свою жизнь одинока? Других слуг-крестьян, которые утаивают от него его же родителей? Или у своих младших сестёр?

- Меня?..

- Конечно. Я говорю это вам. Или вы хотите сказать, что тут есть кто-то ещё, помимо нас? – раздалось тихое, даже немного нервное, хихиканье.

- Нет. Тут больше никого нет…

- Вы же ответите мне взаимностью? Прошу, не позволяйте мне мучительно ждать. Разве вы не хотели сказать мне тоже самое? Даже в глубине души?..

Герману через силу удалось слабо покачать головой. Через несколько секунд он заметил, как медленно краснеет кончик носа, как медленно становятся влажными глаза Елизаветы Гавриловны. Предчувствие Германа не обмануло. По красным щекам молодой барыни потекли слёзы. Ему даже казалось, что видит своё отражение в этих маленьких, прозрачных, словно хрустальных, солёных капельках. Герман не раз становился свидетелем плача Елизаветы Гавриловны. Но сейчас он ясно осознал, что слёзы её льются по его вине. От этого сделалось ещё совестней.

- Елизавета Гавриловна, прошу, не плачьте. У меня сейчас сердце разорвётся. Мы же с вами так приятно общались, так хорошо прогуливались вместе, вы только вспомните. Я буду очень рад, если вы согласитесь остаться добрыми друзьями, - он пытался говорить успокаивающе, нежно, словно разговаривал с ребёнком, даже медленно протянул руку, чтобы дотронуться до плеча девушки. Но та, отвергнув этот жест, быстро вернулась к своей лошади и забралась в седло, не имея желания ждать помощи.

- Извините, Герман Романович, но мне пора. Я подумаю над вашим предложением…

Герман как-то ошарашенно смотрел вслед отдаляющейся Елизавете Гавриловне на лошади. Это произошло так быстро, что парень ещё не успел осознать весь масштаб происходящего. Всё казалось каким-то бредом или сном, но точно не реальностью. А голова стала тяжёлой, мысли скомкались в ней и сбились в одну кучу, все они словно стали ватой. На протяжении пятнадцати минут Герман то садился на скамейку, схватившись за голову руками, то ходил по кругу. Он не понимал, что чувствовала к нему Елизавета Гавриловна, не понимал, какую горечь и глубокую печаль чувствовала она сейчас. От этого становилось ещё тоскливее. Не мог же он ей соврать, сказав пустое признание, что любит её тоже. Через эти пятнадцать минут он подошёл к своему Ястребу медленно погладил того по боку, прислонившись лбом к морде и тяжело вздохнув.

- Что ж, Ястреб, пора домой… К обеду должны успеть, нельзя же сестёр заставить долго ждать…

Обратный путь тянулся неимоверно долго. Казалось, что дорога эта бесконечна. Герман помнил слова, на прощание сказанные Елизаветой Гавриловной. Но в глубине души он догадывался, вера в них напрасна, пуста. Парень подумал, что больше никогда не вернётся на ту поляну близ леса, к той старой скамейке, однако не подозревал, что место это навсегда вклинилось в его память.

Дома Германа ждали сёстры, которые уже успели сесть за стол, и к которым спешно он присоединился. Девицы были, как обычно, красивы. Они были чем-то похожи друг на друга, да и на Германа тоже. У старшей сестры – Ольги, были тёмно-рыжие волосы, да карие, словно кора лесной сосны, глаза. А у младшей – Марго, были рыжие волосы с русым или, скорее, золотистым отливом, да светло-карие, похожие на мёд, глаза. Во время обеда Герман замечал, что сёстры ведут себя как-то странно. Они часто переглядывались друг с другом и короткими кивками указывали на него. Старший брат всё молчал, но под конец трапезы не выдержал.

- Боюсь сделать ложное предположение, но мне кажется, что что-то случилось.

Сёстры не упустили шанс всё рассказать своему дорогому брату. Первая, как старшая из них двоих, начала Ольга.

- Всё дело в том, что не так давно мы имели честь обедать у нашей общей подруги. И там нам посчастливилось встретить двух очаровательных молодых людей.

- Мне больше понравился Фёдор Сергеевич Языков, ему уже поместье от отца досталось, а Оле пришёлся по душе Григорий Михайлович Бестужев, который шляпником ещё работает, - подхватила Марго.

- И нам бы сейчас очень пригодился бы совет родителей, особенно дорогой маменьки. Нам всем нужно с ними встретиться. Мы их не видели почти с рождения, а они всё же самые близкие и родные нам люди. И сейчас их помощь нужна, как никогда. Мы, всё же, тоскуем по ним.

Герман ещё несколько лет назад боялся, что разговор на такую тему когда-нибудь настанет. Он медленно прикрыл глаза, ещё раз думая над тем, что ему только что сообщили сёстры.

- Хорошо… Я вам обещаю, что постараюсь что-нибудь сделать…

Он, поев, поднялся, подошёл по очереди к каждой сестре, нежно поцеловал их в лоб и, словно в тумане, направился в свой кабинет.

О, Боже, что это был за день! Лучше бы это был сон! Одно навалилось на другое, как огромный валун! Герман долго сначала размышлял, что стоит написать письмо Елизавете Гавриловне, попытаться успокоить её душу, утешить, но так и не решился. А что с родителями? Где он их будет искать, у кого хотя бы можно о них спросить? Как ему найти тех, внешность которых даже не помнит! Снова Германа начали захлёстывать волны отчаяния, скуки и тоски, но он упорно пытался выбраться из-под них. Юноша догадывался, что родители ему нужны были сейчас так же сильно, как и его сестрицам. И молодой помещик медленно погрузился в думы с головой…

Глава 4

В скором времени сёстры сообщили Герману, что пригласили к себе своих возлюбленных. И через два дня на пороге их усадьбы стояли те самые Фёдор Сергеевич Языков и Григорий Михайлович Бестужев. Первый был не полный, не худой, тёмно-русые волосы были наскоро причёсаны, а по зелёно-карим глазам сложно было догадаться, о чём тот думает. У Григория Михайловича Бестужева русые волосы были тщательно прилизаны и пахли каким-то маслом, от которого все локоны блестели, словно роса на солнце, а в тёмно-карих глазах уже можно было разглядеть что-то умное, по-настоящему человечное. В сторону Германа от Фёдора Сергеевича послышалось промямленное приветствие, будто второй прибыл в свою усадьбу и поздоровался с очередным гостем, ведь, скорее всего, на слуг он даже не обращает своего внимания. Бедному молодому помещику пришлось немного вжаться в стену, чтобы младшая его сестра смогла пройти вместе со своим возлюбленным. Григорий Михайлович же сразу после приветствия и вежливой улыбки заговорил с хозяином дома.

- Ваша фамилия – Виноградов, верно?

- Да. А вы, как я понял – Григорий Михайлович. Ольга мне уже рассказывала о вас. И правда: видно, что вы – шляпник. Не побоюсь предположить, что на вас сейчас шляпа вашей же работы.

- Верно подметили. Впрочем, я сейчас только обучаюсь этому ремеслу, но уже не жалею рук.

Оба уже расплылись в улыбках.

- Замечательно! Для первых работ – это очень хорошо. Всё у вас ещё впереди. Передайте низкий поклон вашему отцу. Я шляпу его работы до сих пор ношу, а она всё ещё целёхонька!

- С пребольшим удовольствием передам ему ваши слова. Знаю, что мои родители знакомы с вашими. Даже можно их назвать старыми друзьями. Я слышал, что мои родители устраивают скоро бал, и, возможно, там будут и ваши родители, наверное, вместе с вами. А где же они? Разве не дома? Разве ещё не вернулись из Германии?

- Нет… Нет, не дома ещё. Скоро прибыть должны… Вы проходите, присаживайтесь, всё почти уже готово!

Григорий Михайлович кивнул, пропустил вперёд себя свою возлюбленную и сам потом последовал за ней в трапезную.

Во время обеда по порядку приносили то щи, то утку под рыжиками, то малороссийские вареники, то ягодное суфле, то виноградное варенье. Всё это гости ели с пребольшим аппетитом. Особенно по вкусу им пришлось варенье. На протяжении всей трапезы Герман совсем не смотрел на Фёдора Сергеевича, лишь с лёгким сожалением посматривал на Марго. Григорий Михайлович же и Ольга были похожи на влюблённую пару голубков. Уж что они там ворковали друг другу, было совсем не разобрать. А в голове Германа медленно назревал план. Так, после обеда он отвёл за локоть Григория Михайловича подальше от гостей.

- Помнится, вы упоминали, что скоро ваши родители устроят бал, на который пригласят по дружбе моих. Так вот, я с большим уважением и с преогромным чувством неловкости прошу вас помочь мне.

- Имею честь быть вам полезным. Я с таким же уважением отношусь и к вам, Герман Романович. Как я могу помочь вам?

- Мне очень хотелось бы попасть на этот бал. Признаться, я… Давно не выбирался куда-то далеко за пределы этой деревни. А так как друзей у меня… маловато, я очень редко бываю на подобных мероприятиях. Прошу, достаньте для меня приглашение. Дело в том ещё, что я и мои сёстры давно не видели своих родителей, так как они… Слишком долго были в Германии. Поэтому прошу, ни слова им, что мы будем на балу. Наше прибытие туда будет сюрпризом. Вы же пригласите свою возлюбленную, верно? А она без своей сестрицы Марго совсем никуда не может, потому мы приедем в полном составе.

- Вот как… Хорошо. Не волнуйтесь, я обо всём позабочусь. Можете на меня положиться.

- Конечно, конечно! Я в вас и не сомневаюсь!

И оба снова расплылись в улыбках.

Совсем скоро Григорий Михайлович и Фёдор Сергеевич уехали. И действительно, вечером следующего дня Герману, Ольге и Марго пришли приглашения на бал от Бестужевых. Все волновались, особенно Герман. Именно ему предстояло впервые поговорить со своими родителями. Все трое после ответов на приглашения начали ждать. Казалось, что время текло медленно.

Настал этот день. День, когда семья снова будет вместе. День, когда дети смогут воссоединиться со своими родителями. Герман, конечно, надеялся на лучшее, о чём каждые десять минут делился со своими сёстрами. Карета слегка покачивалась из стороны в сторону от прохладного, весеннего ветра, всегда носящего с собой, словно какой-нибудь чиновник свой чемоданчик, лёгкий аромат сирени и свежести. У усадьбы Бестужевых их уже ждал Григорий Михайлович, по виду прибывающий в самом хорошем расположении духа. Он помог выйти из кареты своей возлюбленной, а Герман помог спуститься на землю Марго. Фёдор Сергеевич медленно выплыл из дома только через несколько секунд. Все пятеро вскоре зашли в большой и светлый зал. В глаза бросился свет от величественных, хрустальных люстр и от множества восковых свечей. За столами, которые располагались вдоль стен зала, сидели люди. Кто-то играл в карты, кто-то разговаривал. Герман не слышал, о чём разговаривали другие гости, но лица у них были серьёзными и умными. Вальс ещё не начался. Герман наклонился к Григорию Михайловичу.

- Прошу, подскажите мне, где остальные Виноградовы? Что-то я не могу разглядеть их среди других гостей.

- Вот, там у дальнего столика стоят госпожа и господин Виноградовы, - он кивнул головой в противоположный угол зала.

Герман потупился. Он вообще не знал, как поздороваться со своими родителями, как они отреагируют на внезапное появление сына? Но парень надеялся, что они примут его и Марго с Ольгой хоть с небольшой долей тепла. Вздохнув, он начал неуверенными шагами пробираться сквозь людей к дальнему столику. Всё вокруг словно замерло, все звуки притупились. Он шёл медленно, от волнения ноги стали вялыми, в груди увеличивался с каждым мигом ком тревоги. Герман наконец добрался до трёх человек. Среди них была дама и два господина. Они увлечённо переговаривались друг с другом и смеялись. По началу все трое даже не заметили того, кто подошёл. Герман снова потупился.

- Извините, а вы – госпожа Виноградова, верно?..

Все трое резко умолкли и уставились на него. Пути назад уже не было. Дама кивнула, недоумевая, что этому молодому человеку от неё надо.

- Да. Наталья Борисовна Виноградова, если быть точнее, – Виноградова слабо протянула ладонь юноше.

Герман как-то внутренне сжался от этого жеста. Под строгими взглядами двух господинов, что стояли рядом и глазами будто пригвоздили к полу, юноша слабо поцеловал руку матери, на удивление почувствовав холод кожи. Платье дамы было пошито по немецкому стилю. Цвет его изящно сочетался с её длинными, волнистыми, тёмными с рыжим отливом волосами. Её глаза цвета серого камня внимательно изучали рыжеволосого человека перед ней.

- Вы… Вы, может быть, меня помните, но просто не узнаёте… Я – ваш сын…

Повисло напряжённое молчание. Глаза всех троих расширились.

- Вот и племянничек объявился… Ладно, оставлю вас ненадолго, – промямлил один господин с блондинистыми волосами и глазами, цветом похожими на песок и удалился в сторону бокалов с вином.

Третий господин со светло-рыжими волосами и светло-карими глазами ошарашенно смотрел на парня. Он спросил, будто самого себя: «Герман?..». Затем взял юношу под локоть и отвёл в сторону.

- Что тебе нужно?..

- Вы с матушкой нужны нам, отец. Вы бы знали, как нам вас не хватало. Я и сёстры всё ждали вас. Где вы были?

- Много, где… В основном в Германии… Тебе, скорее всего, интересно, что мы там делали? Отдыхали. Проживали свою лучшую жизнь. Мы сами уехали из усадьбы. Пойми нас правильно, мы не были готовы к трём детям. Мы готовы были воспитывать тебя одного, но после появления девочек поняли, что не справимся. Мы приняли решение спокойно путешествовать и ни о чём не беспокоиться. Но, как я помню, мы оставили вам троим предостаточно денег, чтобы вы все смогли прожить в роскоши до смерти. Так что тебе тогда нужно?

- Но…

Роман Андреевич Виноградов – так звали отца Германа, вытащил из кармана брюк пятьдесят рублей и засунул купюру в кармашек фрака парня.

- Вот… Бери и, будь добр, уходи. И делай дальше вид, что мы незнакомы.

Роман Андреевич взял Германа за плечи, развернул его и подтолкнул прочь. Парню даже не захотелось оборачиваться. Он медленно поплёлся к свободному столику и сел за него, откинулся на спинку стула, прикрыл глаза. Чувствовал он сейчас отчаяние, горечь? Нет. Ничего. Из него будто всё вытряхнули. Уже начался вальс. Ольга и Марго танцевали со своими возлюбленными. Брат же их пустым взглядом смотрел куда-то перед собой. Но скоро его отвлекли чьи-то движения рядом с собой. Герман нехотя поднял голову. К нему подошла молодая девушка и как-то обеспокоенно смотрела на него.

- Извините, с вами всё хорошо?.. Просто вы сидите один, пока другие молодые люди танцуют. Кажется, вы не очень веселы на этом балу?

- Со мной всё хорошо, не стоит волноваться, - Герман промямлил обычную отговорку, прекрасно подходящую для подобных случаев. Он встал со стула, что было принято по этикету. Юноша и девушка замолчали и лишь смотрели на танцующие пары в центре зала. Так мелькали чёрные фраки, разноцветные и пышные платья, что глаза разбегались.

- А почему вы не танцуете? Разве у вас нет возлюбленного или он не смог присутствовать сегодня на этом балу?

- Нет у меня возлюбленного… А вы? Тоже ни в кого не влюблены?

Герман отрицательно помотал головой. В его голове невольно промелькнул образ Елизаветы Гавриловны. Сердце больно кольнуло вновь прибывшее чувство вины. Через несколько секунд парень наконец впервые с ясным разумом посмотрел в глаза незнакомки. Ах, какая она была... Локоны её русых волос, что по цвету напоминали лесные орехи, падали на её плечи, а глаза… Они и зелёные, и карие. Эти два цвета будто сражались за главное место, но победила ничья. Взгляд девушки был пронзительным. Герман лишь смотрел на неё какое-то время и хлопал глазами. Первая заговорила девица.

- София Анатольевна Воронова. Будем знакомы.

- Герман Романович Виноградов… Рад знакомству…

По лицу парня расползлась робкая и немного кривая улыбка. От нового знакомства он как-то оживился и встрепенулся.

- Если же вам и вправду взгрустнулось или вы просто заскучали на этом балу, то предлагаю дождаться котильона, - девушка, спокойно улыбаясь, перевала взгляд в центр зала, где всё ещё под музыку кружились пары.

Герман, даже не задумываясь, кивнул. Медленно, постепенно они разговорились. После мазурки начался ужин. За столом они сидели рядом и негромко переговаривались. Оказалось, что у них практически схожи все интересы. Оба любят литературу, чай, кулинарию, езду на лошади. Герман был приятно удивлён хорошей образованности девушки.

После ужина начался котильон. Герману понадобилось несколько минут, чтобы в первый раз решиться пригласить девушку на танец. На балах он бывал редко, да и на них он особо ни с кем не разговаривал. Свершилось. Вместе с Софией Анатольевной он стоял в центре зала среди других пар. Они дурачились, словно малые дети. Герман наконец почувствовал себя легко, непринуждённо и словно забыл о всех проблемах. Парень и девушка смотрели друг другу в глаза, улыбались, изредка смеялись. Пришло время расставаться. Они пообещали себе и друг другу, что обязательно встретятся ещё раз. Распрощавшись со всеми, с кем хотели, сёстры и брат сели в карету и отправились домой.

В родной усадьбе девицы сразу же начали приставать к юноше с вопросами о родителях. Герман сначала долго мялся, не решаясь что-либо говорить, но всё больше понимал, что не может не рассказать об этом. Он смог только выдавить из себя: «Если коротко, то они вовсе не хотят нас видеть…». Девицы удивлённо переглянулись, словно не веря своему брату. Герман с горечью посмотрел на них, а потом обоих обнял.

- Но… Мы же и без них справимся, верно? До этого ведь хорошо жили…

В ответ тишина. Сёстры лишь приобняли своего старшего брата. Более они не разговаривали друг с другом в этот день. Девицы сразу отправились спать. Герман же сидел в кабинете при тусклом свете свечи. Луна скрылась за облаками, поэтому юноша ничего кроме стола не видел. Спать ему не хотелось совсем, голова его была заполнена не этим. Фрак его висел на спинке стула. Герман аккуратно протянул руку и достал из кармашка те пятьдесят рублей, которые дал ему господин Виноградов на балу. Он повертел бумажку в руках.

- Да, вы правы. Вы нам дали достаточно денег, чтобы мы могли хорошо жить. Более нам не надо – думал юноша.

Лёгкое движение руки. Блеснул огонёк. Бумажка загорелась, начала чернеть. Когда огонь почти достиг пальцев Германа, тот задул пламя и оставшийся кусочек бросил на стол.

Вот и закончился день, когда семья окончательно разделилась на две группы. Родители навсегда испарились из представлений Германа о будущем. Но зато неожиданно появился другой человек и совершенно новое чувство.

Глава 5

На несколько дней жизнь для Германа приостановилась. От скуки его пробудило внезапное письмо от Софии Анатольевны. Юноша недавно написал письмо ей, где скромно просил встретиться с ним. К его превеликой радости, София Анатольевна согласилась. Гуляли они исключительно по городу. И как бы Герману не было скучно, каждый раз проходя по одним и тем же улицам несколько раз, он всё улыбался рядом со спутницей. Прогулки их повторялись регулярно, и юноша уже всё меньше обращал внимание на то, где они проходят или что вокруг них происходит. Вёл он себя необычайно робко рядом с ней. Герман каждый раз волновался, что сказал что-то не то, сделал какой-то лишний жест или наоборот, что не сделал чего-то. Ему понадобилось немного времени, чтобы он признался самому себе, что влюбился. Дома же он стал более рассеянным. Ольга и Марго быстро догадались, в чём дело, и часто хитро улыбались в присутствии брата. За ужином они любили задавать нескончаемое количество вопросов: «Как её зовут?», «Что она любит?», «Она красивая?» и прочие. Герман же смущённо улыбался и коротко, с терпением отвечал. Юноша пока не понимал, как лучше выражать свою любовь к Софии Анатольевне. Он рисовал то какой-нибудь цветок, то синицу или воробья в письмах к своей возлюбленной. Всячески старался сделать комплимент при каждой встрече, осторожно держал её за руку, помогая спуститься или подняться по короткой лестнице у центра города, с увлечением поддерживал разговор на любую тему. Так прошёл месяц. Любовь Германа ни разу не утихала, только всё больше разгоралась с каждым днём. Даже один раз он прогуливался с Софией Анатольевной по своему парку у усадьбы. Там, в небольшой беседке у пруда, он читал своей возлюбленной её любимую поэму. Герман старался читать как можно с большим выражением, но не сильно перебарщивая.

Через некоторое время Герману, Ольге и Марго пришли приглашения на бал от Бестужевых. Юноша в тот же день написал письмо к Софии Анатольевне, где спрашивал, пригласили ли её на бал, и после положительного ответа был вне себя от радости. В день перед долгожданным вечером Герман всё время волновался, нервничал. В этот раз сестрицы успокаивали его. Вот знакомая усадьба, знакомый, просторный зал. Юноша почувствовал заметное облегчение, когда взглядом не нашёл господина и госпожу Виноградовых. Герман не спеша подошёл к своей возлюбленной. Она была красива и мила, как всегда… Он улыбнулся ей, она улыбнулась ему. Постепенно зал наполнялся людьми, разговорами, смехом. Начался после полонеза вальс. Собрав всё своё мужество, всю свою смелость в кулак, Герман пригласил Софию Анатольевну на танец. Боже, как же было тяжело! Герман ещё ни разу не танцевал вальс. Один раз он чуть не наступил своей возлюбленной на ногу, но успел вовремя предотвратить это. Однако, чувства были незабываемые. София Анатольевна двигалась плавно и грациозно, а Герман старался ей соответствовать. Они кружились вместе под музыку среди других пар. Все танцевали легко, свободно, словно бабочки в знойный день порхают над высокой, зелёной травой. Герман желал, чтобы чувство это никогда не кончалось. Но скоро танец прекратился. Более юноша не решался пригласить Софию Анатольевну на танец. Герман ходил бесцельно по залу. Время шло. Юноша решил поискать взглядом сестёр. В центре зала он увидел танцующих вместе Ольгу и Григория Михайловича. Бестужев, в отличии от него, двигался уверенно. Даже очень, будто старался впечатлить свою возлюбленную.

- Э-ге-ге, какой молодой человек! Как бы ты не пытался, я по глазам твоим вижу, что ты всё-таки волнуешься – промелькнуло у Германа в голове.

Юноша невольно улыбнулся и отвёл от них взгляд. Тут же он заметил и Фёдора Сергеевича с… Постойте… А где Марго? Девушка, которая кружилась под музыку вместе с этим Языковым, решительно не похожа на Марго! Взгляд юноши моментально помрачнел. Он стоял в стороне и прожигал глазами Языкова насквозь. Через минуту Герман огляделся по сторонам. У одной стены зала стояла Марго рядом с Софией Анатольевной и что-то увлечённо ей рассказывала. Герман решительно подошёл к своей младшей сестре.

- Маргуша, прости, что прерываю беседу, но позволь мне кое-что тебе показать…

Герман аккуратно взял сестру за плечи и повёл ближе к центру зала, затем резко остановился позади Марго.

- Посмотри-ка внимательно в центр зала, на танцующих людей в парах…

Сестрица сначала недоумённо посмотрела на своего старшего брата, а затем сделала так, как он ей сказал. Буквально через несколько секунд девица ахнула, приложила ладонь к груди, а лицо её всё побледнело. Языков, прежде довольно улыбающийся и смотрящий на девушку, которая танцевала с ним, вдруг заметил Марго. Тут же бросив свою партнёршу, Фёдор Сергеевич неуклюжими шагами начал приближаться к побледневшей девушке. Но не успел он близко подойти, как из-за Марго вынырнул Герман и встал перед своей сестрой, тем самым оказавшись прямо перед Языковым.

- Это что ещё такое!?.. Пропустите меня! Дайте мне право объясниться! – лицо Фёдора Сергеевича всё больше багровело от злости с каждой секундой.

- Полно! Вам уже незачем оправдываться.

- Вы всё не так поняли! Это… Это моя сестра!

- Сестра? Очень интересно. Что же, она успела за несколько дней родиться и повзрослеть больше, чем на пятнадцать лет?

- О чём это вы?..

- Я на прошлой неделе наносил визит вашим родителям. Они мне поведали, что в семье вы единственный и очень обожаемый ребёнок. Или вы хотите сказать, что они мне соврали?

- Это просто возмутительно!..

Позади Германа София Анатольевна уже успокаивала Марго. Фёдор Сергеевич слабо махнул рукой, развернулся и поспешно вернулся к той девушке, с которой ему пришлось прервать танец, а затем, запыхавшись, начал утверждать, что всё в порядке. К сестре скоро подошла взволнованная Ольга с Григорием Михайловичем. Вчетвером у них никак не получалось успокоить плачущую Марго, поэтому Герман решил, что, не привлекая лишнего внимания, надо возвращаться скорее в родную усадьбу.

После вечера в доме Бестужевых несколько дней Герман и Ольга занимались исключительно Марго. Плач из комнаты мог раздаться в любой момент, даже ночью. Брат и сестра предлагали Марго то чай, то её любимое ягодное суфле. Плачущую сестрицу обнимали, старались успокоить словами, что этот Языков решительно её не достоин, и ей точно будет лучше без него. И через некоторое время, благодаря Олиной любви и любви старшего брата, горе Марго утихло. Всё вернулось на свои места. Герман был уверен, что ничего уже в ближайшие дни не произойдёт, да ошибался. В один пасмурный день юноша всё не выходил из кабинета. Всё утро он сидел там с хмурым, словно тёмная, грозовая туча, лицом. Он что-то предчувствовал, и предчувствие это было точно нехорошим. И правда. После полудня на первом этаже послышался грохот и удивлённый возглас Вадима. Через секунд тридцать в кабинет Германа вбежал Фёдор Сергеевич. Юноша удивлённо уставился на него, хлопая глазами и недоумевая, что здесь забыл этот Языков.

- Зачем?! Зачем вы это сделали, потрудитесь объяснить?!

- О чём вы?

- Зачем вы настроили Марго против меня?!

- Для вас она Марго Романовна. Вы ей не супруг, не возлюбленный, не друг. Потому называйте её соответствующе.

- Зачем вы это сделали, я вас спрашиваю?!

- А что, вы думаете, что вам всё позволено? Неужели решили, что вы выше морали, выше этики, общества в конце концов? Если вам нет никакого дела до благополучия и чувств моей сестры, то мне совершенно нет никакого дела до вас.

- Вы слишком преувеличиваете. Дело-то ничтожное, если посмотреть с другой стороны… Ничего противозаконного я не сделал! Марго я никак тол…

- Марго Романовне

- … Марго Романовне я никак толком не навредил.

- Я совсем не понимаю, зачем вы здесь?

- Вы поймите, поймите меня!.. Та барышня совершенно оказалась дурной, я сделал большую ошибку, станцевав один раз с ней. Она слишком много просит, кошелёк-то не резиновый у меня! Я хорошенько подумал и решил, что Марго… Романовна несомненно лучше.

- Нет, да вы совсем с ума сошли! - Герман мгновенно подскочил к Фёдору Сергеевичу и схватил его за грудки - Как вы только можете говорить мне такое в лицо?! Вы что же, думаете, я совсем дурак и разрешу вам быть с Марго только потому, что она для вас более удобна?! Поверьте, моя сестра совершенно не хочет продолжать с вами какое-либо общение!

- Возмутительно, возмутительно! Что вы себе позволяете?! Помогите, на помощь!

- Знаете, не могу ручаться за других, но именно вам фамилия Языков очень подходит! Не вздумайте более приближаться к Марго! Клянусь всем, что если увижу вас подле неё, то даже на дуэль не вызову, просто сзади сразу выстрелю из пистолета, да выстрелю я свинцовыми пулями, чтобы нечисть сначала из вас повылазила! - взгляд Германа пригвоздил Языкова к полу. Юноша толкнул Фёдора Сергеевича к выходу из кабинета, после чего второй тут же унёс ноги из усадьбы. В дверном проёме появился Вадим с рассеянным видом.

- Простите, барин… Никак не смог его удержать, а пытался…

Через минут десять по усадьбе раздался стук в главную дверь. Герман тут же подлетел к двери, резким движением руки открыл её и тут же хотел крикнуть, как увидел перед собой Григория Михайловича, и пыл его исчез.

- А, это вы, Григорий Михайлович… Слава Богу…

- Здравствуйте, Герман Романович… Родители ваши дома?

- Родители?.. - юноша слабо прищурился и окинул Бестужева пристальным взглядом. К своему удивлению, Григорий Михайлович прибыл в красивом, бордовом костюме и лакированных туфлях - …Моих родителей дома нет. Их не было и не будет. Они сами давно уехали. А если вы пришли… свататься, то согласие могу и я вам дать, как самый старший в этой усадьбе.

- Как, нет?.. Как, давно уехали?.. - Григорий Михайлович сразу растерялся

- Пройдёмте в дом, там я вам подробно всё объясню.

Юноша в своём кабинете пять минут рассказывал Бестужеву о своих родителях, а потом полчаса слушал пламенную, уверенную и полную любви речь Григория Михайловича об Ольге. Герман периодически кивал головой и слабо улыбался. С болью в сердце юноша дал согласие на свадьбу, после чего радостный Бестужев направился к своей возлюбленной с маленькой коробочкой в руках за спиной.

- Там кольцо… - подумал Герман.

Ночь была спокойной. Ольга и Марго давно уснули. Герман лежал на кровати, укутавшись в одеяло. Юноша прислушивался к тишине. Где-то на первом этаже ветки дерева слабо царапали стекло окон, ветер трепал тёмную траву, а в ней беспрестанно стрекотал одинокий кузнечик. Герман вспоминал Григория Михайловича. Его слова не давали ни на секунду усомнится в его любви к Ольге, в его благородных чувствах к ней. Глаза Бестужева блестели уверенно и так радостно, восторженно, когда Герман дал согласие на свадьбу. Страшно было представить, какая буря эмоций была у того в голове. Герман всё не мог уснуть. Перед его глазами медленно проплывал образ Софии Анатольевной. Было решено. Более скрывать свои чувства невыносимо. Костюм у него есть, кольцо лежало на столе уже больше двух недель… А смелость? Смелость есть? Нет, так нельзя, нужно было наконец взять себя в руки.

Утром Герман наскоро позавтракал, оделся и положил в карман кольцо. Совсем скоро после этого юноша скакал по пыльной дороге на Ястребе. Ветер неприятно обдувал лицо и заносил песок в глаза. Рыжие волосы быстро растрепались. Герман оставил коня недалеко от поместья Вороновых. Юноша встрепенулся, рукой пригладил волосы и приблизился к усадьбе. Но вдруг он остолбенел. На дороге у дома стояла бричка. Рядом стояло множество сундуков с вещами. Из усадьбы слуги выносили всё новые сундуки. Через минуту из дома выбежала София Анатольевна. Тут же заметив Германа, она подошла и обняла его с радостными визгами.

- Ох, Герман, ты просто не можешь себе представить, как я счастлива! Мы всей семьёй переезжаем в Рим! Я давно мечтала уехать отсюда. Будем гулять, попробуем пасту… Но ты не переживай. Я тебе, как доброму другу, обязательно буду писать. Хорошо, что я смогла сейчас с тобой попрощаться. Ты словно чувствовал, что мы уезжаем! Ты чего-хотел?

- Нет… Вовсе нет… - его губы медленно расплылись в улыбке - Просто проезжал мимо… Увидел, что тут бричка стоит, и сундуки… стоят, да и решил узнать, что тут происходит… Рад за тебя… Я слышал, что в Риме… красиво…

- Вот-вот. Все так говорят. Значит, так оно и есть. Что ж, прощай! Да смотри, не забывай меня!

- Не забуду… Не забуду…

Опустела вскоре усадьба Вороновых. Исчезли оттуда все вещи и люди. Стало тихо. Но Герман ещё долго стоял посреди дороги и смотрел туда, где полчаса назад бричка превратилась в ничтожную точку и скрылась из виду навсегда.

Домой юноша вернулся вечером. Он тихо поднялся на второй этаж. Из комнаты Ольги раздавался звонкий смех двух сестёр. Герман бесшумно проплыл в свою спальню и более за весь оставшийся день не выходил из неё.

Ночь была тихой. Где-то на первом этаже ветки дерева слабо царапали стекло окон. На улице ветер трепал тёмную траву, а в ней беспрестанно стрекотал одинокий кузнечик. А из комнаты на втором этаже можно было различить, если только хорошо прислушаться, приглушённые всхлипы.

Глава 6

Долго горевать было нельзя. Просто непозволительно. Совсем скоро намечалось венчание в церкви, а за ним и свадебный пир. Герман понимал, что ни в коем случае нельзя никому портить настроение из-за своего печального расположения духа. Пришлось насилу успокаиваться.

Горечь постепенно утихала. Оставшаяся печаль сменилась непонятной тревогой. И не зря. Одним вечером всё молодое семейство Виноградовых ужинало вместе. Сначала все молчали, но под конец трапезы заговорила Марго.

- Я долго решалась и наконец осмеливаюсь признаться. После свадебного пира я уезжаю в Париж. И буду там жить, продолжу учиться…

Герман и Ольга переглянулись между собой. Старший брат недоумённо моргнул. Первая ответила сестре Ольга.

- Ты не шутишь?..

- Совсем нет. Я уже достаточно взрослая, чтобы самостоятельно принимать важные решения. У тебя скоро появится новая семья, а с ней и новые заботы, проблемы. И у Германа, возможно, тоже. А я решила найти своё счастье в Париже. Может, там я стану поэтессой или же начну писать картины. Посмотрим, что мне подскажет моя судьба.

Герман совсем сжался. Ещё не до конца оправившееся сердце вновь заболело. Ещё не до конца высохшие глаза вновь стали влажными. Через силу он глянул на Марго.

- Конечно… Если ты этого хочешь и уверена в этом, то… конечно…

Обе сестры подошли к своему старшему брату и обняли его с двух сторон. Герман робко улыбнулся и поспешил их успокоить.

- Простите, простите… Я совсем не хотел так реагировать… Я совершенно рад за тебя, Марго… Честно…

- Ничего… Мне тоже очень не будет хватать своей милой, младшей сестрёнки, Герман…

- Бросьте, - возразила Марго - Я не уезжаю от вас навсегда, я обязательно буду вам писать.

Все трое замолчали и следующие минут десять непрерывно обнимались друг с другом.

Настал день венчания. Уже рано утром брат и сёстры сидели в трапезной после завтрака и молчали. Герман сидел рядом с Ольгой, держал её за руку и слабо гладил её ладонь большим пальцем, как бы успокаивая. Хотя и сам Герман нервничал не меньше. Вдруг заговорила Ольга.

- Герман… Заплетёшь мне две косы для венчания, пожалуйста?

- Я тоже хочу, - подхватила Марго.

Герман слабо улыбнулся и чмокнул обеих в макушку.

- Конечно. Только по очереди. Руки у меня две, а не четыре…)

Уже через минуту Герман сидел за Олей на деревянном стуле и аккуратно заплетал ей две большие косы, а затем и Марго.

- Надо же, как время пролетело… Я до сих пор помню вас маленькими.

Солнечные лучи падали и отражались от позолоченных крестов церкви. Если взглянуть на них, тут же заболят глаза и придётся щуриться. День обещал быть жарким. Сегодня облака не мешали солнцу и покорно расступились перед ним. Бестужев вёл свою дорогую избранницу к алтарю. Гостей со стороны жениха было прилично больше, чем со стороны невесты, но венчанию это никаким образом не мешало. Казалось, что всё происходит с невероятной скоростью. Будто только моргнул, а уже на руке Ольги красуется обручальное кольцо. Родители Бестужева с улыбками плакали от счастья. Слёзы Германа и Марго текли же будто от боли, хотя улыбки их ничем не отличались от остальных. Им казалось, будто они больше не увидят свою сестру. Они стояли рядом в совершенном оцепенении, и взгляд их был прикован только к Ольге. После родителей жениха Герман и Марго душевно обняли свою сестру и тепло её поздравили.

Свадебный пир подходил к концу. Герман становился всё задумчивей. У Оли с этого дня начинается собственная семейная жизнь, Марго уезжает в другую страну. А что ему делать? Но идея не заставила себя долго ждать. На следующий день они попрощались с Марго. А ещё через день собрался уезжать и Герман. Он сообщил Ольге о том, что она со своим супругом может спокойной оставаться в родной усадьбе. Сам Герман выкупил небольшой, довольно старый домик покойного гончара, который находится в четырёх часах езды от родных краёв. Юноша надеялся, что там ему будет лучше.

В день его отъезда тучи налезли на небо и полностью поглотили его. Бричка стояла недалеко от усадьбы. Около дома столпились крестьяне, почуяв неладное, что уже было при уезде Марго. Герман с вещами и Вадим стояли перед ними. Молодой помещик шепнул слуге: «Прикати-ка сюда бочку…». И через три минуты бочка стояла перед ним. Герман осторожно поднялся на неё. Первые капли дождя начали падать на землю. Юноша громко заговорил.

- Мне самому очень жаль, что я уезжаю! Я оставляю вас на Ольгу. Она не жестокая, она очень хозяйственная. Так что, не переживайте! Я очень рад, что вы у меня все есть. Иногда буду навещать вас, обещаю! Нет, клянусь! Я точно ещё приеду сюда.

…Дождь беспощадно барабанил по окнам усадьбы, по листьям величавых деревьев в саду. Падали они на людей, будто пытались смыть их с лица земли. Дождь был таким сильным, что казалось, будто на тебя постоянно льётся вода из громадного ведра. Отдалялось, отдалялось солнце от людей! Что же делать теперь, когда мрак почти поглотил до конца поместье? Улетели два птенца из родного гнезда, да неизвестно, вернуться ли они однажды? Как так получается, что совсем нерушимое на первый взгляд может разрушиться в один миг?

Домишко, в котором предстояло жить Герману, одиночно покоился уже как два месяца без своего старого хозяина. От него до ближайшей деревни надо было ехать часа два верхом, а до города и ещё дольше. Но Германа никак это не пугало. Он быстро привык к безмолвной природе, которая единственная теперь приветствовала его каждое утро. С домиком хлопотать пришлось ему долго. Стены из массивных брёвен кое-где поросли мхом, где-то протекала крыша, ветер довольно легко проникал в комнаты через щёлки в оконной раме. Любой другой дворянин воротил бы нос от этой сырости, грязи, скорее бы хотел сбежать отсюда. Лишь бы вернуться в свою привычную усадьбу, сидеть перед огнём в камине и попивать ликёр. Признаться, даже Герману сначала было в старом домике не по себе, но он быстро приютился здесь, создал комфортное для себя гнездо. Сил он потратил много, но через несколько недель домик снова принял пристойный вид. Теперь нужно было найти для себя новое занятие. Сначала Герман надумал заняться живописью, но потом вспомнил, что в доме до сих пор есть гончарный круг и специальная печь. Но купить всё недостающее оказалось сложнее, чем юноша думал. Герман только через две недели нашёл в одной лавке сидельца из дворянского рода, который по-настоящему готов был ему помочь.

- Можно поинтересоваться вашим именем и отчеством?

- Герман Романович.

- О, Герман? Дайте угадаю, где вы родились… Вы приехали из Германии, верно?

Что ж. Такая «остроумная» шутка была ожидаема. Герман заранее после вопроса о своём имени к ней подготовился.

- А какое ваше имя и отчество?

- Евгений Павлович.

- А фамилия?

- Крылов.

- Ах, Крылов. Вы, верно, на обед особо любите куриные крылья, да?

- Всё верно! Вы, на самом деле, правильно сделали, что заглянули в мою скромную лавку. Только у меня глина не из Германии. Надеюсь, вас это не расстроит?

Евгений Павлович залился смехом. Его голос был довольно высок. А смеялся он так, будто часто икал. Германа больше развеселил его смех, чем шутка. Хоть Евгений Павлович и был моложе Германа, но в гончарном деле он понимал не мало. Сиделец объяснил это тем, что с раннего детства его обучал отец. От родителя ему и досталась лавка. Герману почти сразу понравился этот молодой человек. Он был энергичен, бесстрашен. По его рассказам можно было подумать, что этот юноша знает полгорода. Может и не был достаточно опытен в торговом деле, но Герман был очень доволен тем, что из его кошелька не хотят вытряхнуть как можно больше денег. На тот момент других посетителей в лавке не было. Евгений Павлович с наивной честностью рассказывал о каждом товаре, даже не утаивал, если товар был не слишком хорошего качества. Скоро у Германа было всё необходимое, чтобы заняться гончарным делом.

Теперь Герман наконец мог расслабиться. Он начал больше времени уделять себе, притом не чувствуя угрызение совести. У него появился первый друг. Настоящий. Евгений Павлович раз в месяц, иногда даже более, приезжал к Герману. Они много болтали, пили чай, играли в карты на конфеты. Евгений Павлович даже принялся обучать Германа гончарному делу. У того получалось довольно неплохо. Ему хотелось научиться изготовлять небольшие вазы для цветов. Так летом на подоконниках домика стали появляться всякие ромашки или незабудки в аккуратных глиняных вазочках. За это время дружба между Евгением Павловичем и Германом крепла. Скоро Евгений Павлович начал называть того «Гешей». Герман поначалу удивлялся, как другу вообще такой вариант в голову пришёл.

- Как ты меня назвал? Гешей? Что ещё за «Геша»?

- А что? Дружим мы довольно долго, Германом Романовичем называть тебя уже язык не поворачивается, а просто Германом – скучно. Так пусть отныне ты и будешь Гешей!

- Похоже на кличку попугая… Снова шутить надо мной вздумал?

- Почему же сразу «шутить»? А вот из-за своей рыжей шевелюры ты и правда иногда становишься похож на попугая.

- Как знаешь… Тогда я тебя Геней буду называть!

- О! А мне нравится. Похоже на слово «гений». Гений гончарного искусства!

Однако они друг друга называли редко таким образом. Это скорее была всего лишь дружеская шутка. Шутка, которая была понятно только им, и над которой они иногда хихикали. Со временем Герман стал менее нервным, ибо уже не чувствовал на себе тяжёлой ответственности. Наконец, в его руках была только собственная судьба.

Очередное лето для Германа протекало медленно. Нужно было отвлечься от гончарного круга и куда-нибудь выбраться. Геня недавно упомянул, что не так далеко от домика Германа он как-то видел широкую речку, где, по его соображениям, может быть много рыбы. Так Герману пришлось однажды встать очень рано. Сделав пару бутербродов с кусочками варёной курицы, он взял их с собой и отправился в путь. Нужно было пройти через небольшую часть леса. Воздух пока не нагрелся после ночи. Солнце ещё не встало, на горизонте только появлялась багровая полоса. Как же было хорошо… Это вам не улицы в городе. Там нужно уметь уворачиваться от людей, а иногда и от лошадей, которые лениво тащат брички, кареты. На Тележной улице Герману вообще было страшно появляться! Для городских шум тишины слишком громкий. Герман к тишине уже привык. Он отчётливее слышал пение птиц, шелест травы под ногами, жужжание насекомых. Заранее слышал комаров ещё на подлёте и мог вовремя отмахнуться от них.

Вот и берег. Тихий и спокойный… Герман мало что знал о рыбалке. Единственное, что он смутно помнил – это рассказ своего дедушки о том, как тот ловил большого сома. А удочку ему прислал Евгений, как подарок на именины. Всё остальное Герману пришлось покупать по советам лавочников. Ему хотелось разобраться во всём самому. Через некоторое время ему удалось всё подготовить и кое-как забросить удочку в реку. Более Герману просто хотелось посидеть на природе. Он одной рукой медленно поедал бутерброд с курицей. Солнце лениво карабкалось по небу. Мир затих. Казалось, что вот-вот резко всё оживёт, нальётся яркими красками и… Из мыслей его вывело чьё-то тихое чавканье позади себя. Герман сначала осторожно покосился на звук. Неожиданно он увидал… котёнка! Тот неуклюже пошатывался около второго бутерброда с курицей, который лежал на бумажке. Мясо привлекло юного охотника. Котёнок подхватывал кусочки курицы и с трудом их пережёвывал… Жалкое было зрелище. Котёнок был тощим, грязным. Он с испугом поглядывал на громадного человека, но продолжал есть эту несчастную курицу на куске хлеба. Герман сначала удивлённо уставился на того и так же не двигался с места. Он думал, что котёнок тут же убежит, доев курицу. Но зверёк, оставив только кусок хлеба, улёгся на песок. Видно, он сильно устал. После небольшого количества еды его организм дал сигнал, что наконец можно немного отдохнуть, чтобы потом продолжить дальше бороться за жизнь. Герман несколько минут смотрел на этого бедолагу. Скоро он медленно взял котёнка на руки и поднял с земли.

- Малыш, где твоя мама? Я уж думал, что ты к ней побежишь… Ты, небось, удрал от неё, да? Какой же ты тощий…

Герману хватило минуты на раздумья. Он быстро всё собрал и так же поспешно направился обратно к своему домику. Было довольно тяжело всё удержать. Герман нёс грязный, холодный комочек шерсти на руках и не мог посматривать на него без жалости. К счастью, скромный, но такой дорогой домик наконец показался на горизонте, подобно спасительному маяку…