Страшно, очень страшно

Страшно, очень страшно

Мне кажется, самая милосердная вещь в мире - это неспособность человеческого разума связать воедино все его составляющие. Мы живем на тихом острове невежества посреди черного моря бесконечности, и это не значит, что нам надо выходить за его пределы.

— Г. Ф. Лавкрафт

Анька опять упёрлась сапогами в жижу.

— Ну чего ты встала? Ноги промочишь! — Елена с досадой дёрнула дочь за руку.

Варежка у малой была противная, липкая. Измазана в засохшем яблочном пюре. Бумажный стакан с кофе, который Елена перехватила у метро, нещадно жёг ладонь через тонкую картонку. Крышка сидела сикось-накось, и коричневая жижа мерзко капала прямо на костяшку пальца, туда, где от ветра треснула кожа.

Восемнадцать минут девятого.

На светофоре у пешеходного перехода уже спрессовалась толпа. Люди стояли впритирку, тёрлись мокрыми плащовками и синтепоном, дышали друг другу в затылки смесью вчерашнего чеснока, перегара и дешевых ментоловых сигарет. В кармане пальто надрывно, мелкой дрожью вибрировал мобильник. Васильев, ясно дело. Опять не сходятся остатки по накладным, а виновата, конечно, она.

Пусть трезвонит. Не сдохнет до девяти.

— Мам, гляди, птичка, — Анька ткнула замызганным пальцем куда-то под колесо припаркованного «Логана».

Там ковырялся жирный, облезлый голубь без половины хвоста, с остервенением долбя клювом брошенный кем-то чебуречный огрызок.

— Не пялься. И не подходи, заразу подцепишь.

Елена перехватила стакан зубами, пачкая губы пластиком, чтобы подтянуть дочери вечно сползающие колготки. Ткань на коленках растянулась пузырями. Надо было вчера плюнуть на всё и зайти в магазин за новыми, но после работы сил хватило только на пельмени из пачки и тупой сериал по телику, под который она и вырубилась, даже не смыв тушь.

От сырого асфальта несло собачьим дерьмом, соляркой и подвальной прелью.

В небе не было просвета. Ровное, липкое, белесое месиво висело так низко, что, казалось, цеплялось за ржавые антенны панельных девятиэтажек. Город хрипел привычными утренними звуками. Дворник у «Пятёрочки» с омерзительным скрежетом драл тротуар совковой лопатой, металлом по бетону, аж в зубах заныло. Пустой мусоровоз с грохотом подпрыгнул на чугунном люке. Засигналила маршрутка, грязно выругался мужик в засаленной дубленке, несший коробку с мороженой рыбой.

Замигал зеленый для пешеходов. Толпа разом качнулась вперед, захлюпала по растаявшей серой каше под ногами. Обычное, тошнотворное утро вторника, когда вся жизнь кажется застрявшей между грязной детской варежкой и не отправленным вовремя отчетом в «1С».

***

Она сделала два шага. Каблук вильнул на ледяной бровке, кофе плеснул на рукав болоньевого пальто, темно-коричневая клякса мгновенно впиталась в шов. Елена уже набрала в грудь воздуха, чтобы привычно, сквозь зубы выматериться: «Да чтоб тебя…»

Не успела.

Мир выключили.

Звук не затих, не угас где-то в переулках, его просто срезало, будто гигантские ножницы перекусили провод, подававший ток в эту часть реальности. Сирена «скорой», истошно оравшая в двух кварталах отсюда, захлебнулась на самой высокой ноте. Ревущий дизель мусоровоза оборвался на полуобороте поршня. Лопата дворника, только что выбивавшая искры из бордюра, замерла, не дочертив полосу.

Уши заложило намертво.

Боль была такой резкой, будто в барабанные перепонки с размаху вогнали ржавый гвоздь. Елена инстинктивно сглотнула слюну, пытаясь выровнять давление, как в самолете при жесткой посадке. Не помогло. Воздух вокруг в секунду сделался плотным, тяжелым, маслянистым. Его стало трудно втягивать ноздрями, он пах не гарью, а сырым железом и старой погребной землей.

Голубь у колеса «Логана» не взлетел. Он просто ткнулся грудью в асфальт, завалился набок и замер с открытым круглым глазом-бусиной. Лапы-спички скрючились.

Никто вокруг не шевелился.

Мужик в засаленной дубленке так и остался стоять с занесенной над лужей ногой. Ни шороха курток. Ни скрипа подошв. Ни одного выдоха пара на холодном ветру. Сам ветер тоже сдох.

А затем они шевельнулись.

Синхронно. Не так, как оборачиваются на визг тормозов или взрыв петарды. Без испуга, без суеты.

Раздался сухой, щелкающий звук, словно в тишине разом переломили сотню сухих сосновых реек. Это хрустнули шейные позвонки. Десятки голов на тротуаре, люди в салонах заглохших автобусов, водитель мусоровоза за лобовым стеклом. Все они разом, с механической точностью запрокинули лица строго вертикально. Под одним и тем же неестественным углом, так, что подбородки натянулись до белизны сухожилий.

Маленькая липкая варежка выскользнула из ладони Елены.

— Ань?.. — собственный голос прозвучал глухо, плоско, будто внутри картонной коробки.

Дочь не ответила. Её розовая шапка с помпоном съехала назад. Маленькая, тонкая шея выгнулась с тем же отвратительным хрящевым щелчком. Анька смотрела прямо вверх, рот её был приоткрыт, и в уголках губ пузырилась слюна. Пустые, немигающие глаза уставились в серую хмарь туч.

Туда, где прямо сейчас начинало проступать то, чего там быть не могло.

***

Елена не хотела смотреть.

Желудок скрутило резким, вонючим спазмом. К горлу мгновенно подкатила кислая желчь, остатки того самого утреннего кофе. Но голову задрало само собой, словно невидимый проволочный крюк подцепил её за нижнюю челюсть и потянул кверху.

Серое полотно туч лопнуло.

Оно не разошлось ветром, не растаяло, как положено пару. Нет. Небосвод разодрало с мокрым, чавкающим хрустом, так с треском рвётся толстая сырая шкура, когда тушу на скотобойне насаживают на крюк.

И оттуда полез свет.

Мозг сразу захлебнулся. Это был не желтый, не синий и не белый. Ни в одной коробке с карандашами, ни на одном экране телефона, ни в природе такого не существовало. Это было физически больно. От этого оттенка внутри черепа вспыхнул сухой электрический зуд, будто по обнаженному глазному нерву полоснули ржавой бритвой.

Капилляры не выдержали.

В глазах что-то сухо щёлкнуло, и мир окрасился ржавой кровяной жижей. Из левой ноздри на верхнюю губу Елены сползла густая горячая капля.

Небо больше не было воздухом.

Там, наверху, не осталось ни космоса, ни облаков, ни стратосферы. Всю ширь над городом, от горизонта до горизонта, заслонило циклопическое, лоснящееся брюхо. Оно висело так низко, что казалось: подпрыгни на крыше девятиэтажки, и достанешь рукой до этой колышущейся слизи. Серо-желтое, в синюшных трупных разводах и пучках лопнувших вен толщиной с шоссейные дороги.

Оно медленно ворочалось.

По жирной, влажной поверхности пробегали мелкие спазмы, будто под тонкой пленкой этой космической требухи копошились миллиарды слепых червей. Свет сочился прямо из пор этой плоти, тусклый, тошнотворный, фосфорный, похожий на гниение мяса в закрытом холодильнике.

Запах ударил следом.

Воздух пропитался вонью мокрых птичьих перьев, аммиака и формалина. Тень от Елены на асфальте вдруг сломалась, оторвалась от подошв и поползла вертикально вверх по стене ближайшей панельки, огибая спутниковые тарелки и кондиционеры. Реальность выворачивало наизнанку.

***

Рядом кто-то глухо чавкнул.

Мужик в дубленке опустил ногу прямо в ледяную жижу, но даже не заметил брызг. Его нижняя челюсть отвалилась с тихим щелчком. Кожа на щеках натянулась до синевы, а изо рта на засаленный мех воротника потекла толстая нитка слюны. В его выкатившихся, налитых сукровицей глазах больше не было ничего человеческого. Ни мыслей о рыбе, ни злости, ни памяти. Мозг просто выгорел за секунду, как старая лампочка на сорок ватт от скачка напряжения.

— Анька… — позвала Елена.

Голос сорвался на сиплый хрип. Дочь не шелохнулась. Стояла столбиком, уронив руки по швам. Маленький рот был распахнут буквой «О», из него толчками выбивался пар. Она не моргала. Роговица детских глаз уже тускнела на ледяном воздухе, но Анька даже не щурилась на нависшее над ними сырое фосфорное месиво.

В голове у Елены что-то с треском лопнуло.

Это не было страхом перед гранатой, маньяком или летящим грузовиком. Нет. Смерть была бы понятной, привычной штукой. Тут было другое. Желудок словно провалился в ледяную черную дыру от осознания: мы — никто. Мы хуже муравьев. Вся ее дурацкая жизнь, кредит за кухонный гарнитур, детские утренники, отчеты Васильева, глажка пододеяльников по воскресеньям, всё это было просто слепой, бессмысленной плесенью на гнилой доске. Мы здесь даже не гости. Мы — случайная перхоть. И оно над ними даже не злилось. Ему было плевать.

Ноги превратились в мокрую вату.

Колени с размаху врезались в асфальт. Ткань джинсов лопнула, сквозь порванные нитки острую боль ожгло ледяной крошкой, но Елена едва это почувствовала. Пальцы сами собой впились в серую жижу тротуара. Ногти с хрустом заломились, содрав кожу до мяса о гравий. Тело предательски сдало, по внутренней стороне бедер потекла горячая струя, тут же остывая на ветру.

Слезы, кровь из носа и слюна смешались на подбородке в липкую грязь.

— Страшно… — выхаркнула она в асфальт, царапая щебень. Горло пережало колючей проволокой. — Господи…

Она задрала залитое кровью и соплями лицо к копошащемуся брюху неба.

— Очень страшно! — зашлась она в бабьем, зверином, утробном визге.

И тогда мир рухнул.

***

Ударило не по ушам — по кишкам.

Звук пришел снизу, из самых недр, но на такой частоте, что барабанные перепонки не лопнули, а втянулись внутрь черепа. Печень и селезенку будто сгребли в один кулак и провернули против часовой стрелки. Елену вырвало прямо на свои пальцы, пустой, обжигающей желчью зубы.

Стекла брызнули разом.

В витрине магазина «Цветы», в аптеке, в сотнях окон панельных коробок, тысячи стекол выплюнуло наружу с единым ледяным звоном. Крошка зависла в воздухе блестящим смертоносным роем.

Асфальт под коленями лопнул.

Черное дорожное полотно разошлось с пушечным грохотом. Трещина вспорола перекресток, выворачивая наружу ржавые ребра теплотрассы, перекрученные кабели и комья мерзлой жирной глины. Из разлома шибануло тухлыми яйцами, паленой изоляцией и запахом сырого могильника. Земля мелко, мерзко затряслась, как спина чесоточной собаки.

Вес исчез.

Сначала оторвало мусор. Окурки, обрывки пакетов, масляные пятна луж и дохлый голубь плавно, медленно снялись с места и поплыли вертикально вверх, к копошащемуся небесному брюху.

Потом взлетел «Логан».

Подвеска машины скрипнула, колеса оторвались от грязи. Полторы тонны серого железа качнулись, провернулись на бок и с глухим шипением рванули в зенит, будто их всосал гигантский насос. За ними с корнем выдрало чугунный фонарный столб. Провода лопнули, брызнув синими искрами, и забились в воздухе, как отрубленные хвосты.

Панельная девятиэтажка на углу застонала.

Ее не разрушило взрывом. Верхние три этажа просто слизнуло. Бетонные плиты, балконы с лыжами и соленьями, чьи-то перекошенные кровати целиком утянуло наверх. Железная арматура ломалась с таким визгом, будто кричали заживо сдираемые с костей жилы.

Гравитация сломалась.

Елену потащило следом. Полы расстегнутого пальто взметнулись к лицу, ноги оторвались от земли, волосы встали дыбом, натягивая кожу черепа до треска. Внутренности подступили к самому горлу, как при падении в шахту лифта.

Она успела сделать только одно: вытянуть руку и вцепиться в торчащий из трещины ржавый штырь арматуры.

Пальцы ободрало до мяса. Холодный металл врезался в ладонь, пачкаясь кровью, но она держала. Держала изо всех сил, повиснув на одной руке над бездной улицы. Встречный ветер свистел снизу вверх, забивая рот ледяной пылью.

Она глянула вниз, туда, где секунду назад стояла дочь.

Аньки не было. В метре над асфальтом сиротливо кувыркалась в потоке воздуха только розовая шапка с оторванным помпоном.

***

Людей потащило табуном.

Они поднимались медленно, нелепо перебирая в пустоте ногами, словно утопленники, всплывающие со дна мутного пруда. Мужик в дубленке летел первым. Полы его тулупа распахнулись, ящик с мороженой рыбой лопнул, и серебристый минтай брызнул в небо вместе с битым стеклом и комьями грязи. Мужик вдруг очнулся. Заорал. Хрипло, басом, захлебываясь собственным языком: «А-а-а-а-а!»

На высоте пятого этажа его переломило.

Воздух вокруг него смяло невидимым прессом. Раздался громкий, сочный треск, так трещит спелый арбуз, когда на него наезжает колесо грузовика. Ноги мужика вывернуло коленями назад. Руки выдернуло из суставов с коротким влажным чпоканьем, будто оторвали крылышки у жареной курицы. Дубленка лопнула по швам, живот разорвало пополам, и наружу, дымясь на ледяном ветру, вывалился горячий лиловый клубок потрохов.

Небо стало жевать.

В складках нависшей над городом туши раскрылись сотни безгубых, мокрых воронок. Людей затягивало туда оптом, ломая кости, выдавливая глазные яблоки, сдирая с черепов волосы вместе со скальпами. Тетка в берете, двое сопливых пацанов с ранцами, их тела столкнулись в воздухе, спрессовались в один судорожно дергающийся ком из пуховиков, сухожилий и школьных тетрадей, а затем этот ком исчез в серой влажной щели наверху.

И сверху полило.

Тяжелые, липкие капли застучали по капотам искореженных машин. Пахло бойней. Горячим калом, парным железом и содержимым лопнувших желудков.

Осклизлый ошметок мяса шлепнулся Елене прямо на лоб, сполз по брови, залепляя левый глаз густой теплой жижей. Она судорожно мотнула головой. Чуть не сорвалась. Пальцы на арматуре онемели, железо уже врезалось до надкостницы, но рука держала мертвой хваткой.

Рядом о край асфальтового разлома стукнулся крошечный сапог.

Розовый. Мембранный. С липучкой, перепачканной в яблочном пюре.

Из разорванного голенища торчал обломок детской берцовой кости с белыми лохмотьями сухожилий. Подошва сапожка от удара сработала, внутри замигал крошечный светодиод.

Зеленый. Красный. Зеленый. Красный.

В голове у Елены что-то тихо, окончательно щелкнуло. Память отключилась, сработал аварийный рубильник. Анька? Какая Анька? Не было никакой девочки в розовой куртке. Никогда не было. Была только эта ржавая железка в кулаке и первобытное, бешеное желание вжаться в землю, закопаться в грязь, раствориться, лишь бы не попасть в эти мерзко чавкающие небесные щели.

***

Оно опустилось без свиста.

Просто из распоротого неба вывалился колоссальный серо-белесый канат толщиной с ветку метрополитена. Земля под ногами охнула. Воздух вышибло из легких Елены теплой, смердящей волной. Воняло свиным нутряным салом, тухлой селедкой и старыми мокрыми тряпками.

Отросток был покрыт мутной, желтоватой коркой, похожей на застывший жир на стенках немытой кастрюли. Сквозь эту корку просвечивали миллионы мелких, слепых наростов. Они моргали, щурились, лопались от давления, брызгая в стороны сукровицей. Вдоль всего хребта этой твари, в глубоких складках кожи, с мерзким хлюпаньем шевелились ряды треугольных костяных зубов, как на пилораме.

Город вокруг поплыл.

Пространство сломалось. Стена панельки напротив вдруг выгнулась дугой, но не упала. Она завернулась сама в себя, будто дешевый линолеум, под углом, от которого глаза мгновенно залило слезами, а в висках застучал тяжелый молот. Горизонт опрокинулся набок. Улица сузилась в щель, хотя дома остались стоять на месте. Мозг отказывался складывать это в одну картинку, от этого кружилась голова и бешено, до судорог колотилось сердце.

Тварь не металась.

Она не крушила всё подряд в слепой ярости. Гигантский жирный отросток медленно развернул слепой бугристый конец и замер над перекрестком. Зашипел, пробуя воздух. Десятки костяных щелей на его боках жадно втянули в себя дорожную пыль и кровавые брызги.

И повернулся к ней.

Елена почувствовала это кожей, будто к голой спине прижали кусок мерзлого железа. Точно на нее смотрели. Не глазами, а всей этой многотонной, свисающей из космоса массой.

Колебание гравитации на секунду отпустило.

Ее с размаху бросило животом на асфальт. Удар выбил дух, челюсти лязгнули, острие собственного зуба рассекло язык до крови. Но боли не было. В голове выл один-единственный звериный сигнал тревоги.

Отросток шевельнулся.

Он неспешно, с тяжелым хрустом смял чугунный остов автобусной остановки, сожрал подвернувшуюся легковушку, раздавив металл в плоский блин, и пополз прямо на нее. Медленно. Уверенно. Словно палец, тянущийся раздавить забившегося в угол клопа.

***

Она вскочила.

Ноги скользили по жирной каше из битого стекла, кишок и мокрой глины. Пальто тянуло назад, как намокший брезент. Елена сдернула его с плеч, швырнула под ноги и побежала. В одном свитере. В спину шибало тяжелым гнилостным сквозняком.

Кругом орали.

Люди сходили с ума быстро и без остатка. Тощий парень в трениках стоял на коленях перед развороченной витриной и ритмично, с размаху бил себя обломком кирпича по переносью, разнося лицо в кашу. Женщина в норковой шубе остервенело выцарапывала себе глаза, выла от боли и тут же дико, страшно улыбалась окровавленным ртом. Кто-то запел. Хрипло, мимо нот, затянул какую-то детскую песенку про солнышко.

Елена не смотрела по сторонам.

Она неслась вперед, пригибаясь к земле, как побитая собака. Сверху сыпалась гранитная крошка, визжали сминаемые крыши машин. В трех метрах впереди рухнул кусок бетонного карниза, прямо на бегущего мужика, перерубив его пополам. Ноги в джинсах еще судорожно дергались в луже, а верхняя часть уже исчезла под серой плитой.

Елена перепрыгнула через хлещущую из-под бетона жижу.

Впереди маячил спуск в метро. Красная буква «М» на чугунной арке треснула пополам и погасла. Стеклянные распашные двери выбило взрывной волной гравитации, осталась только пустая черная пасть подземного перехода.

Она кубарем влетела в проем.

Миновала турникеты, перепрыгнув через оторванную створку. Эскалатор стоял намертво. Елена бросилась вниз по неподвижным рифленым ступеням, перескакивая через три сразу. Железные ребра ступенек сдирали подошвы ботинок. Глубже. Еще глубже. Под толщу гранита, под десятки метров земли и бетона, куда не достанет это проклятое шевелящееся небо.

Она рухнула на платформу уже на четвереньках.

Дыхание вырывалось с хрипом, горло драло до крови. На станции горела лишь пара аварийных тусклых ламп, остальные полопались. На путях замер пустой темный состав с распахнутыми дверями. Вокруг ни души, только брошенные сумки, растоптанные стаканчики из-под кофе и детская варежка на сером мраморе пола.

Елена забилась в глухой угол за массивную гранитную колонну.

Вжалась лопатками в холодный, скользкий камень, подтянула колени к подбородку. Ее колотило крупной, омерзительной дрожью. Пальцы свело судорогой.

Сверху доносились глухие, тупые толчки, будто гигантский молот методично вбивал сваи в живую ткань города. Но здесь было тихо. Гранит казался вечным, несокрушимым.

— Страшно… — темнота впитывала ее сдавленный сип. — Господи, спаси… страшно. Как же страшно…

Колонна за ее спиной дрогнула.

Звук был мелким, шуршащим, так сыплется сухой песок в часах. Затем гранитная облицовка стала мягкой. Камень толщиной в полметра запузырился, потек, как разогретый воск, выпуская наружу черную жирную слизь с запахом тухлого белка.

Стены станции треснули от свода до рельсов.

Толстый слой монолитного бетона не спас. Сквозь трещины в граните пробились тонкие, бледные, полупрозрачные нити. Не толще человеческого волоса. Они шевелились в воздухе, словно паутина на сквозняке. Без шума. Без ярости.

Они не рвали плоть.

Эти белые жгуты мягко скользнули по ее ногам, оплели щиколотки, проникли сквозь крупную вязку свитера к голой коже. Прикосновение было сухим и леденящим душу. Нити спеленали руки Елены, бережно, не ломая костей, оторвали ее от пола и подняли в воздух.

Холодный пот мгновенно остудил ее лоб.

Она поняла. Тварь не охотилась, чтобы сожрать или раздавить. Все эти рушащиеся дома, вспоротая земля и падающие куски тел — монстр просто разгребал мусор, выгоняя ее из щелей, как палкой выгоняют полевку из норы.

Ее не убивали. Ее бережно доставали из коробки.

***

Белые волоски вошли под кожу легко.

Без боли. Словно сухие иглы вонзились в подушечки пальцев, скользнули вдоль предплечий, прошили локтевые суставы и с тихим щелчком сомкнулись у основания шеи. Прямо в спинной мозг.

Елену выгнуло дугой.

Она не закричала. Голосовые связки перестали принадлежать ей. Страх не исчез, нет, он стал холодным, плотным, как кусок речного льда. Нити дернули ее вверх. Бетонный свод станции метро разошелся над ней мягкими, гнилыми лепестками. Она пробила толщу грунта, асфальт, руины панельных домов, не ощутив удара.

Она летела сквозь небо.

Сквозь слой жира, сквозь язвы и висящие в воздухе ошметки плоти. Всё выше. Туда, где мутная желтая пленка истончалась, пока наконец не лопнула с сухим мыльным хлопком.

Мир открылся.

И рассудок Елены выгорел дотла, оставив только голую, оголенную боль.

Земли не было. Не было планеты, плывущей среди звезд. Не было шара, укутанного синей атмосферой. Под ней не лежали материки и океаны.

Под ней лежала кожа.

Бескрайнее, уходящее в бесконечную ледяную тьму поле мертвой, ороговевшей чешуи. Город, где она прожила сорок два года, где брала ипотеку, где варила суп и ругалась с соседями, был всего лишь микроскопическим наростом. Засохшей гнойной коркой на складке чудовищного тела.

Дома были кристаллами соли.

Асфальтовые дороги — запекшимися полосами засохшей лимфы. Люди, миллионы кричащих людей, которых только что рвало на куски гравитацией, были обычными клещами. Мелкой чесоточной заразой, колонией слепых паразитов, вцепившихся в мертвый струп.

Оно не нападало. Оно просто проснулось.

Чудовище пошевелилось во сне и почесало зудящий бок. Падающие обломки плит были чешуйками перхоти. Катастрофа цивилизации была лишь легким движением сонного тела, стряхивающего грязь.

Но самым страшным было другое.

Когда белые нити окончательно срослись с ее нервными узлами, чужое сознание не раздавило Елену. Оно влилось в нее, как океан в треснувшую чашку.

Она почувствовала свой вес.

Триллионы тонн черного, слепого, не знающего смерти мяса.

Она почувствовала свою руку, тот самый бугристый отросток толщиной с ветку метро, усеянный костяными шипами. Это был ее палец. Ее собственный огромный палец, которым она только что скребла чесоточный струп на собственной шелушащейся коже, методично раздавливая бетонные коробки и мелкую копошащуюся дрянь.

Никакой Елены не существовало.

Никогда не было маленькой Аньки с липкой варежкой. Не было детского сада. Не было кухни с чашками и запаха утреннего кофе. Всё это — хрупкое тело, имя, любовь к несуществующей дочери, слезы, память о первом поцелуе — было бредом. Галлюцинацией одного крошечного, случайно воспалившегося нервного окончания. За миллионы лет спячки этот крохотный комок нервов вообразил себя человеком. Придумал себе слабость, страх, материнство, город и панельные девятиэтажки, чтобы не сойти с ума в вечной пустоте.

И теперь нерв зажил. Палец нащупал очаг зуда и содрал его к чертям.

Она взглянула вниз через триллионы своих новых, слепых глаз. На мертвом, серном поле осталась только полоса раздавленной, мокрой слизи. Все, что она любила, она только что лично растерла в пыль ногтем.

Ее человеческое «я» не умерло. Оно застряло внутри колоссальной космической туши. Маленький, живой, плачущий комок боли, обреченный на вечность в теле чудовища размером с галактику. Без права умереть. Без права сойти с ума окончательно.

Колоссальная туша в пустоте космоса распахнула бездну своей пасти.

И сквозь мрак мертвых звезд, сквозь вакуум и время разнесся беззвучный, рвущий вселенную крик крошечной женщины, раздавленной собственным величием:

— Страшно… Боже мой… как же страшно.