Страшная тайна

Глава 1

Я свернула за угол и вышла на набережную. На том берегу реки раскинулись башни церквей, величественно возвышающиеся одна над другой. Это великолепие сосчитать несложно: девять куполов и шесть отдельно стоящих зданий, справа окружённых плотным деревянным забором, слева отделённых белой кирпичной стеной и маленькими окошками под треугольной крышей. Стены церквей потрескались и оголили рыжеватый кирпич. Видеть столько церквей в одном месте, да ещё и со стороны, было торжественно приятно. По берегам реки схватился неровными краями иней, а по тёмной воде толпилась очередь острых льдин.

Я осмотрелась по сторонам. Мне надо пройти вперёд по набережной несколько километров, потом перейти через мост и проделать тот же маршрут, только по другому берегу. Я вздохнула и накинула на голову капюшон, прикрывая шапку. С реки незаметно для меня веяло лёгким бризом, и уже через несколько минут пряди моих волос и ткань куртки покрылись стойкими каплями замёрзшей воды. На календаре двадцать четвёртое декабря, а снег на улицах едва ли прикрывает асфальт. Я шла, глядя под ноги, сжавшись от холода. Хотелось бы смотреть по сторонам, но мешал капюшон. Дома на набережной кардинально отличались от архитектуры города. Здесь, как будто бы образовался другой маленький мирок в одну полоску. Все дома были двухэтажными, и их особенность иногда заключалась в роскоши, иногда в безобразных следах времени, но в основном — в оригинальной планировке. Был даже один дом с каменными стенами и башнями, как в замке. Впрочем, люди так и называли его «замок на набережной».

Перейдя на мост, я ненадолго вздохнула с облегчением. Из-за постоянно проезжающих мимо машин здесь не так холодно, а по левой стороне открывается замечательный вид на реку. Как только мост закончился, я свернула в переулок, у которого, мне кажется, даже не было названия. Дорога тянулась сначала в две подмёрзшие колеи, проложенные лишь ради четырёх домов, среди которых столовая, деревенский тип дома, трёхэтажный особняк и художественная школа. Эти постройки были довольно стары и расположены так, что казалось, холмы возле них росли сами по себе. Так, например, зелёный домик стоит на самом берегу реки. Над ним целый холм с узенькой тропинкой, по которой проходила я. Этот дом стоял полубоком к реке из-за неровностей почвы. Забор был лишь в одном месте, и за него можно было спокойно заглянуть, просто проходя мимо.

Я чуть ли не бегом спустилась с горки и дальше пошла своим торопливым шагом. Вытирая слёзы, которые текли из глаз благодаря холодном ветру, я увидела красную нить на мизинце правой руки. Она была обмотана толстым слоем, но не сдавливала кожи. Я усмехнулась глядя на свою руку, которая от холода стала бледной как снег, а нитка была на нём единственной живой краской. Вчера у нас по физике была лабораторная работа и учительница учтиво выдала нам красные нити. Мы должны были привязать их к штативу и установив грузчики, раскачивать их и считать амплитуду колебаний. Нашу компанию очень хвалили за сообразительность, а в частности хвалили меня. Двоечники же сидели весь урок не сумев даже привязать к штативу нить. Кто-то из них скрутило её в кольцо и поигравшись оставил на парте. Я же его забрала.

Обогнув деревянный забор я поднялась к церкви, проходя то место, где толстый слой кирпичей был чем-то разбит и теперь здесь неизменно пахло сыростью в дождливые дни. Я мимоходом вглядывалась в маленькие углубления целой стены, разглядывая местный мусор и осколки бутылок. В последний раз сделав усилие и преодолев горку, я вышла к тротуару и перебежав через дорогу, пошла по тихим улицам, скрывающим меня от ветра и посторонней архитектуры.

Пройдя мимо школы я вышла на прямую улицу. На встречу мне шла женщина, одетая в средней длины шубку и в шарф на голове вместо шапки. Я не сразу узнала в ней нашу учительницу по математике. Мы с ней поравнялись и она подошла ко мне так, будто бы хотела расказать секрет. По крайней мере, мне так показалось. Она говорила своим обычным голосом: чуть тихим, но достаточно эмоциональным и улыбчивым.

- Ты откуда идёшь?

- Я Владика провожала до набережной.

- А что это у тебя пальто такое мокрое, будто бы тебя водой облили?

- С реки влажность большая. Мальнькие капли на куртке осели, а когда я дотронулась - начали таять.

- А я то, уж подумала, что, ты только со школы идёшь.

Я попрощалась и мы с учительницей разошлись. Посмотрев на свою куртку, я поняла, что выгляжу действительно, как человек, которого облили водой. Я ещё раз провела рукой по замороженным каплями. Теперь они не таяли, по тому что моя рука уже не была горячей. Вся ткань куртки была усыпана мелкими крупицами, которые образовали собой одно целое полотно.

Сжимая в карманах замороженные пальцы, я зашла в магазин. Продавщица очень быстро достала со склада тонкую коробку 45 на 55 см. Меня удивило то, что коробка казалась в несколько раз длиннее, чем ожидалось, но поблагодарив улыбчивую девушку, я снова вышла на улицу. Теперь мои руки больше не мёрзли. Я не могла, да и не хотела избавится от ощущения того, что держу в руках святыню, хотя это была просто картина по номерам. Простой подарок, но в моём понятии он значило многое.

Завтра у моего дедушки день рождения. О его подарке я задумывалась давно, но только неделю назад мне в голову пришла мысль подарить ему картину. Я уже рисовала по номерам и собирала алмазную мозайку, но свои картины я дарила бабушке. Эта картина будет напоминать моему дедушке о моей любви к нему, а ещё, о нашем доме в деревне. К счастью или к сожеленью, эта картина приехала на склад только сегодня, а чтобы нарисовать картину мне обычно требовалось времени чуть поменьше месяца. Я шла домой в смешанных чувствах: радость, трепет, опасение и неугасаемая волна мыслей. Мне хотелось бы прийти завтра утром к дедушке с тортом и картиной чтобы поздравить его. Но во сколько мне нужно выйти, чтобы успеть дойти? Разве дедушка с бабушкой не спят в такое время? Да и к тому же, они будут сильно волноваться о том, что я опаздаю в школу. Противоречий было много, но эта идея не переставала радовать меня, а я не переставала питать её надеждами.

Подходя к дому, мысли о том, куда спрятать картину усилились. К тому же, я думала над планом "Б" - что будет если картину увидит моя бабушка Надя. Я наверное скажу, что мне её подарили. Хотя... Нет, лучше сделать так, чтобы она не увидела. Из смутных побуждений о безопасности своей тайны, я обдумывала то, как могла бы спрятать картину в гараже и вынуть её оттуда дождавшись когда бабушка уедет. Но уедет ли она сегодня? И во сколько она уедет?

Я зашла в дом, непослушными руками поставив картину за табуретку. Бабушка, к счастью, была не на кухне и не могла видеть мой приход. Я зашла в комнату, поздоровалась с ней, рассказала как мои дела и поинтересовалась её делами. После я прошла обратно в прихожую и кое как, в торопях накинув на картину свой шарф, прошла на второй этаж. Вопросов в мою сторону не последовало и я со вздохом упала на кровать. Распоковав картину я обрадовалась ещё сильнее тому, что акриловые краски были чрезвычайно яркими, а под холостом была фанера, не позволявшая случайно проткнуть картину.

Я пошарилась по полкам в поисках банки для воды, заправила кровать и устроившись на ней, начала рисовать. Сначала был тёмно-зелёный цвет. Линии получались резкими, ровными и от того, невероятно выразительными. Меня ни сколько не смущал объём работы и то, что детали были очень мелкими. В тот момент во мне было столько интузиазма, что его хватило бы ещё на несколько картин. Хотя может быть, чувство которое я тогда испытывала, называлось немного не так.

Бабушка уехала пол пятого вечера. Только тогда я, спустилась вниз, чтобы налить себе большую кружку чая.

С обеда и до завершения своей работы я слушала музыку. В общем, за тот день я послушала более пятиста песен. Если сейчас начать их вспоминать, то я вряд ли вспомню хоть десять из них. Всё это следствие моей привычки постоянно размышлять, вспоминать, придумывать. Иногда эти занятия никчёмны как например тогда, когда я прокручиваю в голове разговор, который только должен состояться. А иногда, очень даже полезны. К примеру, именно в ходе моих рассуждений я пришла к идее того, что навещу дедушку завтра после уроков.

После ужина я перебралась с кровати за стол. Такая смена положения прибавила мне ещё немного сил, но по правде сказать, мне было холодно. Я стянула со своих плюшевые игрушек одеяло и укутавшись им, села рисовать дальше. Положив ноги на батарею, я поняла, что она почти холодная, а ведь на той неделе от неё исходил такой жар, что я открывала на ночь окна.

Двадцать четыре цвета краски постоянно чередовались в целях разнообразия и экономии времени. Я сидела склонившись над картиной и подпирая левой рукой голову. Музыка на фоне постепенно начинала создавать ощущение монотонного гула, но с другой стороны, она хоть как-то разбавляла тишину. Несколько раз я спускалась на кухню, чтобы налить воды. Пожелав бабушке спокойной ночи, я ушла в комнату, но спать конечно же не собиралась. Иногда в моей голове мелькала утешительная мысль о том, что я скоро дорисую картину, что дальше дело пойдёт быстрее и я уже нарисовала очень много. Время шло. Краем глаза я иногда посматривала на часы. Когда пробило 00:00 я позволила себе немного отдохнуть, сидя на коленях перед окном и задумчиво провожая взглядом клубы дыма заводских труб.

Прошептав "С Днём рождения, дедушка" я вернулась к работе. Невольно приходилось думать "Что если я не дорисую?". В таком случае ответ был один, да и к тому же очень простой - значит подарю картину в другой день. Но тогда зачем, я сегодня отдаю всю душу на то, чтобы её нарисовать? Картина потеряет половину своей ценности, если я подарю её не сегодня. Я представляла как пройдёт этот день для дедушки с бабушкой и воображение меня не радовало. Меня не радовало то, что дедушка скорее всего проведёт этот день так же, как и обычно. Его конечно же поздравят, но я должна сделать всё, что в моих силах, чтобы с гордостью сказать: "Я сделала этот день лучше".

Время шло к четырём часам ночи. Мои мысли каждый час сбивалиь. То мне казалось, что я не успею, то казалось, что успею непременно. Я снова перебралась на кровать, развернув настольную лампу так, чтобы она хорошо освещала картину. Тут я опять заметила, что руки мои трясутся. Они тряслись ещё днём, после нескольких часов работ над картиной. Дело в том, что нависая над ней на логтях, руки находились в напряжении. От этого их неприятно сводило, а потом бросало в дрожь. Движения кисточки становились трепещущими, не очень чёткими. Я всеми силами старалась положить руку на холст и рисовать не отрываясь от него. Глаза слипались и кисточка то и дело попадала мимо баночки с водой или пачкала мне пальцы.

На часах пол седьмого утра. В голове вместо мыслей - каша, которая сводила меня с ума своей хаотичностью. При всей моей силе воли и моральных принципах, организм требовал сна. Стараясь себя поддержать я вспоминала девчёнок из класса, которые не спали ночами на пролёт. Также я думала о том, что можно было бы сейчас поспать полтора часа, потом пойти в школу и в случае чего, дорисовать там. Но зачем мне эти полтора часа, если я не всегда высыпаюсь после восьми часов сна?

В итоге, сложив несколько внушительных аргументов (которые то и дело разбегались по сторонам), я решила лечь спать. Вместо будильника (который сработал бы немного раньше, а перезаводить его мне не хотелось) я завела таймер. Разница заключалась в том, что на будильнике стояли мои мелодии, которые были чуть громче, чем на таймере. Со смешанным чувством волнения и усталости, я легла в кровать, сжавшись в комок и укрывшись с головой одеялом. Сон пришёл в течении нескольких минут, что показалось мне мучительно долгим.

Утром я проснулась из-за яркого солнца, которое по-летнему светило в моё окно. Мне не понадобилось много времени чтобы понять то, что время движется к обеду и школу я проспала.

Я вскочила с кровати и сон ушёл вместе с осознанием ситуации. По комнате до сих пор валялись краски, кисточки и упаковка от картины. Я подошла к шкафу и вдруг услышала

шаги на лестнице. Дрожащими руками спрятав картину и прочие следы бессонной ночи, я начала натягивать на себя белую блузку. Тут же в дверях появилась бабушка Надя. Я сбивчиво, неясно, в торопях объяснила ей то, что не услышала будильник. Она кивнула головой и вышла. Я думала, или скорее надеялась, что проспала только первые два или три урока (с учётом того, что в тот день первый урок заканчивался в 08:20 и нам нужно было прийти ко второму). Все сборы заняли не больше двух минут. Схватив картину без особого раздумья, я спустилась вниз. К счастью моему, бабушка мыла на кухне посуду и не могла меня увидеть. Я положила картину за табуретку, так что в полумраке прихожей её небыло видно. Одевшись и поцеловав бабушку, я вышла из дома, торопливо вынимая картину и несколько раз задевая ею дверной косяк. Уже у ворот дома я поняла, что оставила в комнате телефон, но было, уже поздно.

Дорогу до школы я не помню. Когда я зашла в гардероб, там стояли две девочки из нашего класса. Снимая куртку я спросила у них о том, что они делали на географии и спрашивала ли учительница о тех, кого на уроке небыло. Они ответили, что про моё отсутствие никто из учителей не спрашивал, а ещё я узнала, что прогуляла целых три урока (не считая того, что нам ко второму уроку). Вручив картину одной из девочек, параллельно слушая от проходивших мимо восхищённые возгласы, я побежала на второй этаж к своей классной руководительнице. Она готовилась к представлению перед Новым годом и отвечала мне коротко: "Опаздала? Ну и что мне теперь, бить тебя?". Я улыбнувшись убежала обратно в гардероб.

Прижав к груди картину, я зашла в раздевалку. Девочки не без удивления посмотрели на меня, спрашивая о том, зачем я вообще пришла на два последних урока, если могла бы остаться дома. Но по другому было никак, ведь именно после школы я могла отнести картину дедушке. Учительница по физкультуре, увидев картину в моих руках и беспокойно-мягкую улыбку на лице, разрешила не идти на урок, а остаться в раздевалке дорисовывать картину. Я была счастлива. Сорок пять минут пролетели как миг. Краски, которые я взяла утром из комнаты, слились с моими руками как единое целое. Кисточки я держала в зубах, чтобы они не падали на пол, а лишнюю краску смазывала об собственную ладонь. На правой порчине моих брюк до сих пор виднеется зелёная, полоска - приятный отпечаток края картины.

Когда урок закончился, я не без сожаления начала собираться. Одноклассники смотрели на меня как-то особенно понимающе, как на человека гораздо старше их, человека, которого они не до конца понимали, но были уверены в его лучших намерениях.

Кабинет английского языка был закрыт. От проходящих мимо детей мы узнали, что наша учительница по английскому сейчас находится на детском празднике и придёт не скоро. Я радовалась этому как дару. Я сидела на полу, на коленях перед подоконником, держала картину на весу, всеми силами стараясь докрасить её как можно быстрее. Через двадцать минут бесполезного ожидания наша группа отправилась в другой кабинет английского языка, где находилась вторая половина класса. Ситуацию мы объяснили шуточно и поэтому учитель "выгнал нас" и мы побежали на первый этаж, пока он не передумал. Мы сидели на скамейке у столовой и слушали музыку, доносившуюся из актового зала. Я продолжала рисовать и наконец, дорисовав последние штрихи, я с радостью показала картину своей подруге, попросив её проверить все ли цвета я докрасила.

Когда прозвинел звонок с урока, мы пошли в столовую, быстро пообедали (я пила компот и немного поела макароны) и пошли каждый по домам. Все кроме меня. Я побежала со школы по безлюдным широким улицам к белокаменной церкви, от неё спустилась вниз и оглядываясь по сторонам свернула на другую улицу. Поминутно мой быстрый шаг сменялся на бег. Я смотрела на машины, вглядывалась в их форму, цвет и номера. С неба падал мягкий, пушистый снег и я сжимала картину как что-то святое, означавшее для меня гораздо больше, чем холст и краски. Я вышла в парк возле городского дома культуры. Весь мой вид выражал нечто необычное, не свойственное характеру ни одного человека: быстрая походка, слишком лёгкая и устойчивая для полузаснеженных дорог, длинное тёмно-красное пальто, сумка через плечо, картина без всякой упаковки или хотя-бы признаков того, что я иду в художественную школу. Я осознавала нелепость своего образа, размышляя о том, куда вообще человеку в моём возрасте можно так торопиться со школы. Почему-то в голову не приходила мысль о том, что мой путь закончится скоро. Я шла уже вдоль дороги по прямой к нужному мне дому, задумываясь о том, что не помню номер квартиры. В детстве я как-то слышала о том, что дом у нас под номером 37,а квартира 39. Единственное, что чётко было в памяти - это цифры, а дом или квартира под номером 39 я забыла.

Подойдя к подъезду я набрала номер 39. Раздались гудки, знакомые с детства гудки, но за ними ничего не последовало. Внутри меня всё осталось как есть. Я чётко ожидала такого исхода, не веря в своё счастье застать дедушку дома. Я набрала тот же номер ещё раз, но в стеснение тут же сбросила вызов. Потом набрала 37 квартиру. Любому человеку, который хоть когда-нибудь долго дожидался звонка, понятно, что после первых трёх гудков очень редко следует ответ. Люди из приличия прибегают к телефону раньше, чем их собеседних успеет обеспокоиться.

Я вздохнула и посмотрев по сторонам вышла со двора в противоположном направлении. По узкой едва протоптанной тропинке я вышла к повороту и побежала, свернув на просторную улицу. Домов здесь было мало и находились они вдали друг от друга. По правой стороне потянулась возвышенность, похожая на ров, там дома стояли ровнее, впритык друг к другу. Возвышенность оканчивалась церковью, которая годами стояла в ожидании того, что её отреставрируют. В детстве я каталась там с горки, а дедушка меня ловил.

Вновь взбираясь в гору, прокручивая в голове справедливый факт о том, что наш город построен на возвышенностях, я смотрела по сторонам с торопливым интересом. Ходить по этим улицам мне пришлось в последний раз четыре года назад. Пятиэтажный дом здесь стоял в самой низинке, в приятном окружении елей, которые то-ли были особой породы, то-ли просто чахлыми, часто осыпались, а иголки их обладали особой мягкостью и золотоватым оттенком. По весне здесь частой россыпью растут голубые колокольчики, которые я всё время называла подснежниками.

Стоя возле дороги и оглядываясь по сторонам, каждый раз невольно замирает сердце, когда смотришь направо. В биологии, это должно быть называется рефдексом. Дороги в этой части города прямые как поля в игре "Крестики нолики", да и расположены также, пересекая друг друга. Я никогда не знала в какой поворот зайти, чтобы выйти в нужном месте, да мне никогда и не надо было это знать. Только сейчас, в девятом классе у меня появилась не то чтобы тяга. Возможность и какая-то новая черта характера, позволяющая сюда ходить. По этим улицам можно проехать к пруду, церкви, дачам, лесу, мосту через реку и наконец, к нашей деревне. Поэтому глядя в ту сторону, память возвращала мне все картинки моего чудесного детства, для прелести которого человечество не придумало ни одного стоящего слова. Ведь это так просто сказать: "Человечество не придумало".

Я зашла во двор, первым делом бросив взгляд на окна нашего балкона. Конечно же, я не увидела ровным счётом ничего, даже не разглядела его цвет, но факт остаётся фактом - я посмотрела. Все машины под окнами стоят на прежнем месте. Нет, я не запоминала их расстановку, но от чего-то мне кажется, что ничего не изменилось. По крайней мере большая грузовая машина, стояла как всегда чуть загораживая узенькую тропинку. Библиотека (и ЗАГС по совместительству) стояла на месте. Здание это довольно приятное, с серыми стенами и красивыми прямоугольный окошками, крыльцо с большими ступенями и коричневая крыша под небольшим углом. Я сказала бы, что здание почти сожрано пылью, как и прочие государственные здания, но вспоминая уютную библиотеку, хочется лучше промолчать. У нашего подъезда всё по-старому. Удивил только разноцветный качан капусты, торчащий в декабре из клумбы. Я набрала в домофоне номер. Восемьдесят два. Потом Восемьдесят три. И снова восемьдесять два, но домофон не издал гудков. Я в отчаянной попытке повторила тоже самое несколько раз, но получив в ответ тишину вместо вызова, спустилась с крыльца. Окно на четвёртом этаже было открыто настижь. Я заметила это ещё подходя к подъезду и это породило надежду, что кто-нибудь сейчас дома.

Озираясь по сторонам как потерянный ребёнок, я окликнула какую-то женщину и спросила про то, нет ли у неё ключа от домофона, но та, окинув меня холодным взглядом свысока, фыркнула и пошла дальше. Через какое-то время я окликнула мужчину, который очищал свою машину от снега. Он спросил к кому я. И я отвечала глупо: "Мне в 82 или в 83 квартиру к Светлане. Она живёт на четвёртом этаже". Мужчина сначала сказал что помочь не может, потом предложил перепробовать разные коды, которые тоже не помогли, прикладывал к домофону свой ключ, но всё без толку. Я поблагодарила его, он сел в машину и уезжая сказал мне ещё несколько советов, которые он только что вспомнил. Я оглянула безлюдный двор, осознав, что выгляжу как туристка в этих местах. Уцепившись взглядом за открытое окно на четвёртом этаже, я крикнула "Мама!". Ответа не последовало. Я вздохнула и пошла обратно, местами срываясь на бег и останавливаясь при виде людей. Выходя на поворот с безлюдный улицы, я подумала: "А вдруг они в деревне? Не в магазине, не где нибудь в городе, а в деревне? Бабушка давно хотела туда съездить, тем более нужно проверить то, насколько замело там дороги".

Обратно я вернулась разгорячённая от бега и опять позвонила. Гудки. Гудки. Гудки. Ответа нет. Я вздохнула, обернувшись к железной двери спиной. Она была старой и не до конца прилегала к проёму. В какой-то момент во мне даже загрезила надежда приоткрыть её, но надежда легко растворилась при первой же попытке. Я посмотрела на картину в своих руках, вытряхивая из подрамника снег. Меня можно было бы давно положить в больницу, если перечислять то, сколько раз у меня с болью сжималось сердце, когда дело касалось моих дедушки с бабушкой. Вот и сейчас, глядя на картину, мне представилось, будто бы это просто холст и несколько сотен граммов акриловой краски. В голове мелькнуло: "Стоило ли оно того? Нужна ли хоть кому-то эта картина, раз даже я, зная её цену, считаю её ничтожной. Я бегаю с ней по всему городу, будто бы сделала великий подвиг, нарисовав её". Но тут же вспоминались мои недавние мысли, о том, что я никогда не дарила дедушке картин, о том, что я очень люблю его и создала бы для него целую картинную галерею не умея рисовать, лишь бы увидеть на его лице блаженное сияние счастья. Я видимо слишком испорченный стереотипами человек, раз считаю, что моего дедушку должны обрадовать материальные ценности. Он будет рад открытке, небрежно вырезанной и второпях подписанной от руки и радость его что от открытки, что от картины будет одинакова. Вот и сомкнулся круг. Никогда не пойму я что такое любовь, пока меня любят сильнее, чем можно уместить в моём сознании. Может быть то "блаженное сияние счастья" что я так жду, это лишь плод моей невнимательности, в то время как мой дедушка улыбается мне часто и искренне. Всегда одинаково радостно: от шутки ли, или от признания - всё одно, всё та же честность. Теперь я саму себя считаю неблагодарной, если я не ценю этого, ведь какой же великий труд, делать всю жизнь добро, когда этого в упор не видят и не считать нужным указывать на свои поступки пальцем.

Я оглянулась по сторонам. Во двор к серому гаражу прошла компания девочек, моего возраста. Они стояли на месте, смеялись, надвигали друг другу шапки на глаза. Я почему-то их боялась. Мне казался нелепым мой вид, хотелось спрятаться, спрятать картину. Кончики пальцев на руках и ногах начали замерзать. Я с ожиданием смотрела то вправо, то влево ожидая, что там покажется знакомая фигура, а потом поочерёдно убирала одну из рук в карман, другой удерживая на весу картину. То-ли от того, что конечности мои замёрзли сильнее, то-ли от нетерпения я решила пройтись от забора к забору, а потом и к дороге.

Через несколько минут такой ходьбы я оглядела все витрины магазинов и переулки, насколько это было возможно с моей позиции. С трепещущим чувством я вглядывалась в людей, но чем ближе ко мне они находились, тем больше теряли сходство с моей бабушкой. Без особых рассуждений я ждала именно её, ведь если машины у дома не стоит, значит дедушка точно куда-то уехал, а бабушка могла и не поехать с ним.

Вернувшись на своё прежнее место, я продолжила ждать спиной к двери, отведя голову немного направо и прислушиваясь к звуку проезжающих машин. Вот из-за калитки бегло показалась женщина среднего роста и в тёмно-синем пальто. Она была бы похожа на мою бабушку, если бы не имела склонности ходить медленными, старческими шагами, вдумчиво глядя под ноги. Потом по другую сторону улицы шла другая женщина в тёмном пальто и чёрных ботинках. Её выдавала бордовая кожаная сумка, которую она несла без особого внимания к тому, что карманы сумки были расстёгнуты. Ещё несколько женщин прошли мимо, не успев появиться в поле зрения. Странная закономерность - столько женщин и ни одного мужчины. Я уже хотела присесть на скамейку, но вдруг побоялась намочить своё пальто и в конце концов простудиться. Руки уже мёрзли чуть ли не мучительно, вызывая невольное сочувствие ко всем птицам, которые не носят перчаток. Я обернулась лицом к двери, в очередной раз скользнув взглядом по листу с афишей, криво и небрежно приклеенной возле домофона. В голове уже пронеслась мысль о том, чтобы оставить картину здесь, но страх потерять её отверг эту идею. Я перевернула афишу. С другой стороны лист оказался чистым, хоть и тонким. В сумке я нашла красную ручку с зелёным колпачком и, стараясь выводить каждую букву, написала: «Поздравляю с днём рождения дорогого дедушку! Я тебя очень сильно люблю, желаю крепкого здоровья и долгих лет жизни». Под поздравлением я нарисовала девять цветов, которые получились вполне прилично, несмотря на дрожь в руке. Окинув взглядом покидаемое мною место, я вышла со двора.

Голову занимали пустые, звенящие мысли. Я думала о том, как мне поздравить дедушку. Неужели такой день он проведёт обычно? Конечно же, это стереотип о важности дня рождения. Просто люди придумали, что это важно, но если рассуждать по-другому, то каждый день важен и должен быть наполнен счастьем. Раз так, то я постараюсь.

Зайдя в калитку дома, я открыла дверь в гараж и тут же вошла. Оглядевшись по сторонам, я решила спрятать картину за шкафом. Исполнив это, я вошла в дом, поздоровалась с бабушкой, рассказала о том, что забыла телефон, и о том, как в школе отреагировали на моё опоздание. Я прошла в свою комнату и, не раздеваясь, села на край кровати, скрестив ноги. Телефон лежал тут же, на кучке одежды. Я взяла его в руки, набрала номер и посмотрела на время, дожидаясь гудков. Время 15:12. Я, должно быть, поторопилась уходить. На звонок дедушке трубку взяла бабушка. Я обратилась к ней с первым вопросом о том, где они. Она сказала, что они ездили в деревню и теперь остановились у магазина, чтобы купить тортик и что-то ещё. Я прислонила телефон к губам и, улыбаясь, заплакала беззвучно. По щекам катились тёплые слёзы — слёзы горячей души, согревающие тело ещё холодное. Я спрашивала быстро, внимательно, будто бы общалась с бабушкой впервые. Я слушала её долго, затаив дыхание, так что бабушка иногда спрашивала о том, слышу ли я её. Она сказала о том, что приедет мой брат Артём с его женой Владой и дочкой Алисой. Он заедет за мной, если мне разрешат навестить сегодня дедушку. Бабушка дала ему трубку, когда он вышел из магазина и поздравив его, я пошла спрашивать разрешение.

Я уснула и проспола до вечера, проснувшись лишь от звонка брата. Взяла со стола открытку, сделанную мной после звонка дедушке. Она представляла собой наклейку, которую я содрала с упаковки картины и наклеила на картон, а с другой стороны расчертила поле для текста и рамку - страницу, вырванную из книги "Угрюм - река". Когда я выходила в гараж, бабушка провожала меня стоя на пороге. Меня её присутствие пугало, потому что я хотела забрать картину. Дождавшись когда бабушка скроется за дверью я тихонько приоткрыла дверь из котельни в гараж и забрав картину, побежала на улицу к брату. Он встретил меня так, как встречал всегда, так, как встречают друг друга если не все, то большинство людей - чуть заметно улыбнулся и спросил как дела. С ним был его друг или коллега по работе. Такой же как и он сам, молодой человек, довольно высокий, но в пропорции тела его рост был звеном не выбивающимся и бросался в глаза только в сравнении. Глядя на своего брата мне казалось, будто бы он живёт в своём мире, правильном и от того особенном. Я задавалась вопросом: "Откуда он берёт таких друзей? Кротких, умных, воспитанных. Они говорят о работе: машины, детали, провода, короткие прозвища людей". И всё это так быстро, на таком простом, но в то же время недосягаемо сложном языке, что мне приходилось лишь вдумываться в их речь, не понимая и половины сказанного. Конечно я отчасти и не должна понимать взрослых разговоров, но и говорить можно по разному: так как говорят они и так, как говорят все.

Артём сказал, что сначала мы доедем до конца города чтобы довезти этого молодого человека до дома. Потом заедем домой к брату, чтобы он переоделся, и поедем к дедушке. Проезжая по городу, утонувшему в сумерках, невольно перестаёшь думать. На сердце накатывает грусть, а в тот день особенно. Я не могла в полной мере насладится тем, что сейчас вокруг меня, ведь я тороплюсь. Я всегда тороплюсь, это свойственно взрослым, но разве много людей в моём возрасте торопятся также? Я хожу быстро, быстро думаю, быстро делаю все дела, быстро ем и стараюсь провести каждую минуту жизни с пользой. Пожалуй, последний пункт самый приятный по тому что он зависит от меня, в то время как остальное зависит от ситуации. И вот сейчас, меня мучали переживания о том, что мне дали час или полтора и за это время я должна была успеть.

К дедушке с бабушкой мы ехали уже вчетвером: Артём, Влада, Алиса и я. Зайдя в подъезд я побежала по ступеням, бережно сжимая в руках картину. Дедушка стоял на лестничной клетке. Я обняла его крепко и поздравила с днём рождения уже глядя в глаза. Он принял картину, но времени её рассматривать не было, он встречал внука, его жену и правнучку. Снимая куртку, я заметила на двери ванной комнате перевёрнутую афишу "Поздравляю с днем рождения дорогого дедушку! Я тебя очень сильно люблю, желаю крепкого здоровья и долгих лет жизни". Этот лист висит там до сих пор, подтверждая мои недавние мысли: "Он будет рад открытке, небрежно вырезанной и второпях подписанной от руки и радость его что от открытки, что от картины будет одинакова". Только я не могла не заметить того, что этой самой афише он рад больше, чем картине. По крайней мере, мне так кажется.

Я обняла бабушку. Волосы её были убраны в непривычную мне причёску. Я и не сразу заметила того, что она их обстригла. Белые как снег, тонкие, мягкие, волосы, которые я знала с детства от длины до запаха, валялись сейчас где-то в мусором ведре. Я пожалела о том, что не могу взять себе хоть одну прядь.

Мы сели за стол. Я сидела справа от дедушки, передо мной сидела Влада, левее от неё сидела бабушка, а Артём с Алисой сидели по середине другого края стола. Бабушка угощала нас голубцами, салатом, блинами с мясом и конечно же тортом. Я обнимала дедушку и обнимала бабушку, не могла от них отойти. Мне хотелось плакать и пару раз я чуть не сдержалась, но к чему здесь слёзы? Как я смогу объяснить их причину? Ведь всё так хорошо, большая семья, счастливые бабушка с дедушкой, у которых уже есть правнучка, Артём с Владой у которых есть чудесная дочка и я, у которой есть бабушка, дедушка, брат и племянница. Я смотрела на то, как Алиса играет с игрушечной кошкой. Её я привезла этим летом из Москвы. Когда я была маленькой и мы ездили в цирк, бабушка подарила мне маленького игрушечного котёнка бело-рыжей окраски, с розовым носом и закрытыми глазками. Он звонко и протяжно мяукал если нажать на кнопочку снизу. В магазине я увидела игрушку бело-рыжего окраса, с розовым носиком, только поза была другая и глаза открыты. Она была одна и я не задумываясь купила её и подарила бабушке.

Алиса смотрела на кошку своими большими глазами и сувала в рот её лапки и хвост, потом бабушка взяла её на руки и они переключали каналы на телевизоре, что очень занимало малышку. А конца у этого вечера не было. Как не было и начала, ведь всё хорошее как правило, просто есть с рождения. Иногда его не видно, но стоит сделать шаг, протянуть руку, приложить хоть какое-то усилие и вот оно - счастье, вот они, вечера в квартире, где чем меньше места, тем больше улыбка на лице, вот они, глаза родных людей, которые говорят тебе больше, чем книги классиков. А что для счастья надо? Чтобы все были здоровы, чтобы виделись чаще, чтобы было какую книгу обсудить, чтобы не заканчивались вечера у окна на кухне или в кресле у телевизора. И они не закончатся, причиной тому хотя бы этот рассказ. Пусть он лежит где нибудь в шкафу, пусть станет страшной тайной.

Дедушка, это самый лучший подарок, который я могла бы подарить тебе. Я тебя люблю.