Страшило

Глава 1

…Не бро-о-о-са-а-а-ай!..

Затихающий перестук колёс отдаётся звоном в раскалывающейся голове. Под ногами ржавая листва, сбоку ржавые рельсы, уходящие в ржавый горизонт – мерзкий цвет, бьёт по глазам. На обшарпанной стене вокзала циферблат электронных часов с четырьмя потухшими восьмёрками.

Губами выуживаю последнюю сигарету и бросаю смятую пачку в чавкающую дождевой мутью урну, туда же, куда секундой раньше отправил медицинскую маску. Вот уж действительно сюрприз – и откуда ей было у меня взяться? Друзья что ли прикололись? А может на вокзалы и поезда всё ещё не пускают без масок? Я ж не ездил никуда лет сто.

Пытаюсь нашарить в карманах зажигалку. Как же тут… Не могу подобрать слово. Безысходно?

Колючий ветер треплет волосы, по-зимнему обжигает кожу. Голые деревья, безликие пятиэтажки вдали…

Какой-то козлище вытянул ноги на лавке у высохшей клумбы, подставив осеннему солнцу мохнатое рыло. Готов поклясться, что минуту назад его там не было. Козлище смотрит в мою сторону и до меня, наконец, доходит.

– П-простите?..

Как же это тупо, пытаться говорить с кем-то вот так, когда между вами полсотни метров. И кричать не хочется, и просто развернуться, и уйти уже как-то неловко. Да ещё это муторное состояние. Сколько я вчера выпил?

Тёмные любопытные глазища пытаются прожечь во мне дыру. Морда такая наглая, с хитрым прищуром, одно слово – козлище. Шерсть рыжая в подпалинах, искусственная, конечно. Маска. Но ситуация настолько нелепая, что становится не по себе. Что это ещё за маскарад? Новый способ докопаться? Сигаретку стрельнуть?

– У меня последняя! – зачем-то почти кричу я и театрально развожу руками. Резкий порыв ветра прокатывается над пустым перроном, унося слова прочь.

Расправляю на груди скомканный шарф, застегиваю куртку до самого подбородка. Ещё раз проверяю все карманы – где эта долбанная зажигалка?!

Пока я вожусь, козлище встаёт и уходит. Медленно, не поворачиваясь ко мне спиной, не отводя взгляда. Просто пятится, пока не скрывается за углом здания вокзала. Наверное, какой-то местный дурачок. Ну и ладно, главное – ушёл. Зачем мне лишние проблемы? У меня и своей хватает…

Позвонила мне пару дней назад. Сначала щебетала пташкой – рассказывала, как у неё всё хорошо. Она, мол, перебралась за город – квартирка осталась от бабушки. Это не далеко, в области. Тихо и спокойно: никакой спешки, никаких стрессов и панических атак. Потом заплакала. Долго хлюпала носом в «трубку». Наконец, собралась.

– Приезжай, пожалуйста. Хотя бы на чуть-чуть. Ты же знаешь, я не могу одна в этот день…

Эх, Алька… Надо было сбросить вызов раньше…

А ещё мне надо купить новую зажигалку и минералки заодно.

Ларёк прямо тут, на перроне – древняя будка, прямиком из «моих нулевых». Широкие застеклённые проёмы схвачены ржавой решёткой, заставлены изнутри пивными бутылками, пачками сигарет и сока. Окошко закрыто, но висящая рядом вывеска утверждает обратное.

Решаю испытать судьбу. Тук-тук-тук. Каждый удар, как гвоздь, вбитый в затылок, а в ответ – тишина. Наклоняюсь и всматриваюсь в покрытое толстым слоем пыли стекло. За ним царит мрак – солнечные лучи не проникают внутрь – но мне кажется, что во мраке кто-то есть. Морщусь, предвкушая новый приступ похмельной мигрени, но стучу опять, громче и настойчивей, всем своим видом давая понять, что никуда не уйду, пока меня тут не обслужат. Тактика работает. Внутри щелкает щеколда и дверца приоткрывается наполовину.

– Здрасьте! – встречаюсь взглядом с безмолвной тенью, укутанной мраком. Затхлый воздух бьёт в лицо и будто застревает в лёгких – становится совсем уж дурно.

– А минералка холодная есть у вас?

В узком клинышке света, падающем с улицы, пляшут пылинки и бесформенная фигура, зажатая со всех сторон тенями, словно чёртик в табакерке, начинает обретать очертания.

Рыхлое отёчное лицо. Тугой пучок седых волос на макушке. В складках морщин почти не видно глаз.

– И зажигалку, если можно, пожалуйста, - включаю я свой самый вежливый тон, и, чтоб казаться ещё приличней, вытаскиваю изо рта сигарету. – Вы карты принимаете?

Дряблые руки сложены на прилавке. Вывернутые артритом пальцы с длинными желтоватыми ногтями больше похожи на птичьи. Бабка не шевелится, кажется, даже не дышит, словно передо мной посадили манекен. Дышит и шевелится тьма где-то в районе её затылка. Тьма отваливается клочками, тихонько шуршит в складках одежды.

Моргаю, пытаясь стряхнуть наваждение. В висках стучит, но на время боль вытесняют проснувшиеся инстинкты – ощущение некой, неведомой ещё, опасности.

– У вас всё в порядке?

Я никак не могу разглядеть глаза продавщицы – они кажутся двумя черными точками, спрятанными глубоко в глазницах.

С противным скрипом створка окошка открывается чуть шире. Руки старухи на прежнем месте – как у покойницы. Лоскуты тьмы падают на прилавок, вьются, сплетаются в комки.

Ещё шире. Абсолютно неподвижная до этого фигура начинает медленно клониться в мою сторону, по-гусиному вытягивает шею. Оторваться от этого зрелища просто нет сил, и я уже не замечаю ничего вокруг – остаётся только квадрат окошка и старуха за ним.

Капельки пота чертят борозды в густом слое румян на её как будто вовсе лишённом глаз лице. Жирные от помады губы всё ближе – вот-вот прикоснуться. Так мерзко и так неизбежно.

Что-то с силой бьёт меня в бок, сбрасывая тупое оцепенение. Земля уходит из-под ног, дыхание перехватывает. Хлопаю глазами, уставившись в блёклое небо, словно вынырнул с глубины, за мгновение до того, как лопнут лёгкие.

– Ну ты дебил! Чего к ней полез?! - Козлище смотрит на меня сверху вниз, трясёт синтетической бородой. Джинсы плотно обтягивают его костлявые ноги, руки спрятаны в карманах безразмерного худи. Сухая листва скрипит под подошвами тяжёлых говнодавов. Козлищу лет четырнадцать, не больше.

– Да я… - в голове сумбур: то ли наорать, то ли поблагодарить. Поднимаюсь на ноги, на ходу прислушиваясь к ощущениям организма – кости целы? Слышу, как со скрежетом захлопывается окошко ларька.

– Нах… - материться на ребёнка как-то неловко, хотя он наверняка уже давно превзошёл меня на этом поприще. – Нафига ты так?! Я чуть рёбра не переломал!

– Ха! Надо было дождаться пока страшило затянет тебя в свою будку?! – Козлище смеётся. Голос у него ещё не сломавшийся, дребезжащий, как жесть на ветру.

– Страшило? – в излишних подробностях вспоминаю непомерно длинную шею, чуть приоткрытый, лиловый от помады рот, полоску бесцветных усиков над верхней губой… Она что реально пыталась меня поцеловать?! Ну не съесть же, в конце концов?! Кошусь на ларёк, всё ещё не зная, как лучше поступить.

– Странная она какая-то…

– Она-то?! – Козлище тоже косится на ларёк. Глаза в узких прорезях маски карие, настороженные. – Базаришь! Но ты не ссы, она крепко там корни пустила – до темноты точно не вылезет. Лучше скажи откуда сам такой взялся?

– Приехал, - рассеянно пожимаю плечами, а воображение услужливо рисует проросшую белёсыми ростками старуху – рыхлую, сморщенную – похожую на картофелину в тёмном погребе. Корни пустила, значит…

– Как это – приехал?! – удивляется Козлище.

– Вот так. В гости, к девушке…

– Да ладно?! Не местный значит! А она местная? Ну, девка твоя…

– Знаешь, что… – недоумение постепенно сменяется раздражением.Тебе-то какое дело?!

– Ладно, ладно, Ромео, - Козлище скрещивает руки на груди. – Честно – мне пох. У тебя там вроде сига была, последняя… Не просрал?

– А? – немного опешив, лезу в карман. – Помялась только…

– Пох. Покурим? - он достает из складок худи спичечный коробок, чиркает спичкой и подносит огонёк к моему лицу, бережно пряча его в узких ладонях. Пальцы у Козлища тонкие, с неровно обкусанными ногтями.

– Эх, рожу бы тебе прикрыть, конечно… - вздыхает, с завистью глядя как я делаю первую затяжку.

– Чего?

– Да ладно, забей. Где живёт-то девчуля твоя? Адрес помнишь?

– Помню, - слишком самонадеянно отвечаю я.

– Ну пошли тогда, провожу что ли, а то вдруг скоро стемнеет…

Что значит – вдруг? Небо вроде светлое, только солнце тусклое какое-то, как сквозь затемнённую линзу... Да и абориген уж больно странный.

– Сам доберусь, - бурчу неуверенно.

Козлище очень серьёзно смотрит на меня, на сигарету.

– Не дури, дядя. У нас тут такси не ездят.

Табличка «ВЫХОД В ГОРОД» бессовестно врёт – нет никакого города. Сразу за вокзалом начинается частный сектор. По обе стороны разбитой вдребезги дороги выстроились низкие домишки – где вполне добротные, со спутниковыми тарелками на стенах, где покосившиеся, с забитыми ставнями.

– Так на чём, говоришь, приехал? – спрашивает меня Козлище, сплёвывая дотлевшую до фильтра сигарету. В прорези для рта видны бледные потрескавшиеся губы.

– На поезде, - автоматически отвечаю я, осматриваясь по сторонам. Уж слишком безлюдно даже для такого Богом забытого места. Хотя, вот мелькает какая-то тень в окошке, в зазоре между занавесками. Кто-то провожает нас цепким взглядом, от которого холодок бежит по позвоночнику.

– Или на электричке… Электрички у вас тут ходят?

Из вросшей в землю у самого забора будки, раздаётся грозное рычание. Морды не видно, но судя по голосу псина должна быть раза в три больше своей конуры.

– Электрички? – усмехается Козлище. – Может и ходят. Тебе видней, раз приехал…

Я слушаю его вполуха. Странно, а ведь я и впрямь практически ничего не помню. Как покупал билет? Как садился? Долго ли ехал? Кажется, меня провожали друзья и мы напились. Или я нажрался в одного? Да я даже названия этого места не знаю, какой уж там адрес! Так куда он тогда меня ведёт?!

Боковым зрением замечаю, чей-то взгляд из припаркованной на обочине легковушки. Оборачиваюсь и едва не подпрыгиваю на месте. Белое лицо, хитрая ухмылка, пустые глазницы…

– Да чтоб тебя!..

Маска на спинке пассажирского сидения. Анонимус из фильма «Ви, значит вендетта».

Козлище замирает у самого капота, с сомнением всматривается в лобовое стекло. Смотрит на маску, потом на меня.

– Не-е-е, - почти блеет. – Полюбак, замануха какая-нибудь. Вот зря ты свою бросил…

– Кого? – не понимаю я.

– Да маску! Она, конечно, хлипенькая у тебя была, но лучше, чем ничего! Щас бы намалевали чё-нибудь – за своего бы сошёл… А теперь изгаляться придётся…

– Да вы тут все помешались на масках своих что ли?! – окончательно не выдерживаю я. – Что это за херня?!

Пытаюсь стянуть козлиную личину с его лица, но он отскакивает как ужаленный и крик срывается почти на девчачий писк:

– Руки убери, мудак!

Козлище наклоняет голову, целя мне в грудь пластиковыми рогами и впрямь становится похожим на настоящего козла.

– Даже не думай, понял?!

Плечи его едва заметно подрагивают – не хватало, чтоб пацан разрыдался.

– Ой, да ладно, - поднимаю руки в знак примирения, на всякий слушай кошусь по сторонам – ещё обвинят потом, что пристал к малолетке.

– Если нравится так – ходи козлищем, пофиг. Просто я не пойму, что у вас тут творится? Зачем тебе эта маска? Где весь народ?

– Где-где… Тебе в рифму ответить? – Козлище и сам смутился от своей короткой истерики. – Нет больше народа – кончился. А те, кто остались, по норам сидят, темноты дожидаются. Какое число сегодня помнишь?

…Я не могу одна в этот день…

– Помню! – хоть в чём-то я действительно уверен. – Тридцать первое октября!

Алька всегда боялась этой даты. Говорила, что мёртвые могут вернуться. Не буквально, конечно, но… Моя глупенькая Алька… Моя ли?

– Постой, так в этом всё дело?! Сегодня Хэллоуин, будь он не ладен! - почти кричу я и сам не верю своей догадке.

Дурацкий праздник очень популярен на западе, но у нас, да ещё в глубинке… А впрочем, может у малолеток сейчас какой-то новый челлендж – вот Козлище и ходит в маске. А остальные ждут темноты, потому что…

– А вот ни хера! – злорадствует Козлище. – Твой поезд слишком долго ехал…

– В смысле?

– Опоздал ты, дядя! Кончился октябрь. Кончился праздник. Всё кончилось – только мы остались.

Этого не может быть. Когда мне звонила Алька? Вчера? Позавчера? Она должна была позвонить заранее. Не дурочка ведь – понимала, что я не смогу просто так сорваться, придется отпрашиваться с работы и всё такое… М-да, не дурочка… А я?

Горькая усмешка кривит губы. Да нет – не верю. Не мог я так напиться! И какое сегодня число? Первое? Второе? Как она тут, одна?

Рука тянется в карман за телефоном – нужно проверить, убедиться – но телефона нет, так же, как и зажигалки. Выронил по дороге? Надо бы вернуться, поискать…

Но тут жуткий скрежет раздирает тишину пустынной улицы, и я забываю про всё на свете. Капот машины внезапно проваливается внутрь, сминается серебристый кузов как будто под ним вдруг образовался вакуум.

В салоне срабатывают подушки безопасности. Анонимус болезненно скалится прижатый к лобовухе складками полиамидной ткани, а потом стёкла взрываются брызгами осколков.

– Пошли, пошли! – Козлище уже тащит меня за рукав. – Говорил же – замануха!

– Стой! – упираюсь я.

Кажется, кто-то возится на заднем сидении. Кто-то мелкий остервенело скребёт кожаную обшивку – серая тень во мраке покорёженного салона. А когда успело так стемнеть?

– Надо помочь!

– Себе помоги, дятел!

Крыша машины разрывается пополам, словно под лезвием гигантского консервного ножа, металлические лепестки расходятся всё шире и шире.

– Валим, валим! – вопит Козлище. – А-а-ай! Да стой ты!

Он подскакивает ко мне – рога чуть не упираются в подбородок – дёргает вниз молнию моей куртки и срывает с шеи шарф.

– На рожу повяжи! Живее, так чтоб одни глаза!.. Чтоб не развязался!

Я уже не в силах спорить. Я делаю то, что он говорит и мы бежим. Бежим прямо по дороге – а здесь у них ни то, что такси, вообще машины не ездят! Только сминаются сами собой в жестяные комки!

Поворот направо, поворот налево. Под ногами шуршат листья. Частные хибары кончаются и начинается пустырь. Бурые стебли мёртвой травы цепляют за ботинки, на джинсах остаются репьи.

Впереди, грязно-серой глыбой торчит одинокая пятиэтажка – вырастает прямо из кучи мусора и гнилья. А может и не пяти…

Нет, это не дом, это какой-то пьяный бред проектировщика! Окна – все разные по размеру и форме – разбросаны каждое на своём уровне, словно ласточкины гнёзда в отвесной бетонной скале!

Мы перескакивает забитую строительным мусором канаву, огибаем покосившийся грибок песочницы и оказываемся на пяточке у крайнего подъезда.

– Ну всё, тормозни, дядя! – Козлище бухается прямо на грязные ступени, шумно дышит под маской.

В горле окончательно пересохло, язык прилипает к нёбу, зато шарф промок. Хочется сорвать его с лица, вздохнуть полной грудью, но я не решаюсь. Упираюсь руками в колени, жадно глотаю ртом воздух из-под сырой ткани, но не спросить не могу.

– Что это такое было?!

– Да хз! – выдыхает Козлище. От бега его рукава задрались, и я вижу свежие, едва затянувшиеся шрамы на тонких запястьях. Задело осколками?

– Поверь тут лучше вообще не знать, что да кто… Тут друзей нет! Увидел кого-то – не разбирайся, беги! Или бей, если кишка не тонка!

– А ты?

– Что – я?

– Ты тоже не друг?

Козлище пристально смотрит на меня и в прорезавшихся непонятно откуда лучах заката, глаза его кажутся жёлтыми.

– Тут каждый в первую очередь думает о своей жопе, понял?

Раззявленная пасть подъезда дышит сыростью и уксусным зловонием. В темноте под лестницей кто-то мелкий и неприметный шуршит мусорными пакетами. Кошка? Крыса?

– Пойдём, - говорит Козлище.

– Туда? – удивляюсь я. Снаружи дом не выглядит жилым – пёстрые граффити на стенах, кое-где выбиты стёкла. Даже звуки с запахами какие-то искусственные. Уж тут-то Альки точно быть не может!

– Ага, - легко соглашается он. – Да не ссы, тут свои!

Я поднимаю голову и только теперь замечаю в одном из окон, непонятно на каком этаже, тёмную фигуру с белым, застывшем в крике лицом. И ещё свирепую медвежью харю, выглядывающую у фигуры из-под локтя. Остаётся только надеяться, что это всего лишь маски.

Они встречают нас на лестничной площадке. Оригинальная парочка. Кричащее Лицо впереди, в одной руке кусок арматуры, в другой – длинный металлический фонарик. Пальцы тонкие, побелевшие от холода. Ногти матово-черные, как и платье под потертой косухой.

Медведь на пару ступеней выше, таится в тени, таращится глазами-пуговицами в щель между перилами.

– Ты кто такой?! – Кричащее Лицо изо всех сил старается говорить грозно, но луч фонаря нервно пляшет на стене, прежде чем ударить меня по глазам.

– Он нормальный, не гони! – тут же вступается Козлище. – К тёлке в гости, говорит, приехал, прикидываешь?

– Чего?! К какой ещё…

– Да пох к какой! При-е-хал! Понимаешь?! На по-ез-де!

– Это правда? – спрашивает она меня после секундного раздумья.

Любопытствующая медвежья рожа всё плотнее вжимается в перила. На полоске белого пластика скалятся нарисованные клыки.

– Допустим, - отвечаю я спокойно, но ситуация начинает подбешивать. Я и так чувствую себя нелепо из-за этого шарфа на лице – ни дышать, ни говорить нормально, а тут ещё в глаза светят, как на допросе. Невольно опускаю голову, пялюсь на её потасканные кеды и драные на коленях капронки. Ещё одна малолетка? А может меня втянули в какую-то игру? Может всё это – пранк?

Заметив мой взгляд Кричащее Лицо неловко одергивает кружевной подол, отступает на шаг и фонарик гаснет. В углах тут же сгущаются тени. Кажется, солнце снова скрылось за тучей.

– Сними шарф, - уже не требует, а просит она.

В пустом оконном проёме за её спиной мелькает размытое пятно. А может это просто отпечаток на сетчатке?

– Давай-давай, - подбадривает Козлище. – Сейчас можно. Им же надо убедиться, что ты не страшило.

– Нельжя! Так нельжя! – вдруг начинает шепелявить медведь. Голос у него на удивление тонкий и писклявый. – Нельжя приводить чужих! Нельжя показывать лица!..

– Завали, малявка! – не выдерживает Козлище. – Голова от тебя болит!

– Я не малявка! А ты… А ты…

Медведь – нет, так, медвежонок – неуклюже выбирается из-за перил, сбегает вниз метя́ ступеньки полами изъеденной молью шубы и обнимает Кричащее Лицо за ноги.

– Шкажи им! Пушть уходят! Я не хочу! Я боюшь!

– Да ты вечно всего боишься! – психует Козлище. – Страшно – сиди дома, не отсвечивай!

– Нет дома! – захлебываясь слезами верещит Медвежонок. – Нет ба-а-у-у-у-бушки!..

Козлище матерится в полголоса.

– Тихо, тихо… - устало и почти ласково успокаивает мелкого Кричащее Лицо. И вдруг сама срывается на крик:

– Ну-ка, прекратили!

Все и впрямь замолкают, только Медвежонок глухо хлюпает носом под маской. Я сдергиваю с лица шарф. Все смотрят на меня, даже Козлище – как будто в первый раз увидел.

Над усыпанным битым стеклом подоконником поднимается розовая кошачья мордочка. Розовая, потому что на ней практически не осталось шерсти – всего несколько бурых клочков, слипшихся острыми сосульками. Из стянутой коростой кожи сочится белёсая сукровица. Челюсти крепко сжаты на… загривке другой кошки!

Причудливо корчась, сладкая парочка забирается на подоконник. Кошечка чистенькая, с белой пушистой шерстью. Кот почти голый, покрытый гноящимися струпьями. Но тела их будто срослись – так тесно они прижаты друг к другу. Глаза у обоих пустые, остановившиеся, но смотрят оба как будто на меня.

Запоздало вспоминаю, что мы успели пройти несколько лестничных пролётов. Значит, чтобы забраться сюда кошка должна была карабкаться по отвесной кирпичной стене ещё и волоча на себе ухажёра. Но додумать эту мысль не успеваю.

Единой живой массой кошки срываются с подоконника и оказываются на перилах, потом на потолке – быстро-быстро перебирают сразу восьмью лапами. Вниз густо сыплется побелка.

Повинуясь общему инстинкту, «маски» бросаются в разные стороны. Воздух рассекает арматура – в пустую. С жестяным дребезгом катится по ступеням фонарь.

– Ша-а-арф! – вопит Кричащее Лицо.

Козлище отпихивает меня в сторону как раз, когда кошки оказываются прямо над моей головой. Тела их вытягиваются, провисают вниз тягучей каплей, и я вижу, что они действительно представляют собой единое целое. Там, где кот отрывается от кошки – раскрывается широкая алая пасть с острыми зубами-колючками по краям. Сросшиеся кончиками хвосты пульсируют в общей перистальтике, прогоняя под кожей непонятное содержимое.

Я вижу, как напружинились лапы этого чудовища, понимаю, что не уйду от следующего прыжка, но тут Козлище натягивает мне на лицо шарф и кошкопаук застывает. Он всё ещё смотрит в мою сторону, но как будто больше не видит меня. Две пары глаз похожи на мутные стекляшки.

Кричащее Лицо размахивается и запускает в тварь арматуриной. Железка с глухим шлепком врезается в податливую плоть. Желтоватый гной брызжет на стены, на одежду и на поднятые кверху лица-маски. Кошкопаук отлипает от потолка и мешком обрушивается на бетонный пол, пытается ускрестись обратно к оконному проёму, волоча сразу три перебитые лапы, но козлище придавливает его своим говнодавом. Под его ногой мерзко хрустит и чавкает. Тут же подскакивают остальные, начинают с остервенением пинать и топтать. Все, даже Медвежонок, подобравший полы своей шубы!

Тварь яростно извивается до последнего борясь за жизнь, но из ощеренной пасти не вырывается ни звука – ни жалобного писка, ни предсмертного стона. Только хлюпает мясо, только когти остервенело скребут по бетону. Тяжело дышат под масками уставшие палачи.

– Хватит! – наконец, командует Кричащее Лицо. Все отступают на шаг, и я вижу бесформенную мешанину плоти, уже лишенную каких бы то ни было узнаваемых черт. Плоть вспенивается чёрными пузырями, поднимается и опадает – дышит – всё реже и реже.

Козлище отмирает первым. Подбирает с пола арматуру, брезгливо поддевает мясной блин и вышвыривает его в окно.

– Вот так вот, дядя!

По пустырю ползут длинные тени, космами виснут на высохших стеблях борщевика.

Солнца больше не видно, но небо остаётся рыжевато-серым, таким же как запылённое оконное стекло.

Тени оплетают жёлтый грибок песочницы. В самом его центре, словно в гигантской вывернутой ладони распростёрлось тело ребёнка. Мальчик или девочка – не понятно. Синенькая курточка, вязанная шапочка. Голова свешивается с одного края. Глаза широко распахнуты.

– Сколько времени прошло?

Они мне всё рассказали, но поверить до сих пор сложно. Даже после того, что я уже увидел.

– Мы не знаем.

С одной ноги мёртвого ребёнка сполз резиновый сапожок и лежит теперь на грязном песке. Обнажившаяся ступня совсем синяя, и тем не менее, я никак не могу отделаться от мысли, что паршивец наблюдает за мной.

– Но ведь октябрь закончился?

– Октябрь закончился, а ноябрь так и не наступил…

– У нас тут всегда закат, дядя! Иногда видно солнце – страшилы вялые и отсиживаются по тёмным углам, а потом снова – будто кто свет пригасил – и тогда клювом не щелкай!

Безвременье... Сумерки, перекрёстки, смена сезонов – магия пограничья! В давние времена люди верили, что помимо нашего мира, существует целое множество миров, живущих по собственным законам. И что есть особые дни, когда барьеры между мирами истончаются. Тогда люди одевали маски, чтобы другие, те кто придут с той стороны, принимали их за своих и не причиняли вреда. Но кто эти «другие»?

Снизу раздаётся гулкий перестук каблуков. Кто-то вышагивает по узкому тротуару, не спеша, но впечатывая каждый шаг в остатки щербатого асфальта.

Внутренности скручиваются в тугой узел. По ощущениям мы не выше третьего этажа, и я могу разглядеть всё до мельчайших подробностей. Модная стрижка, волосы цвета пепельный блонд… Ноги длинные, гладкие до блеска – вывернуты в обратную сторону, как у кузнечика. Откляченный зад едва прикрыт мини-юбкой. Ногти на руках глянцево-красные и такие длинные, что едва не волочатся по земле.

Это гротескное подобие женщины останавливается прямо под нашим окном и медленно поднимает голову.

Огромные груди баскетбольными мячами рвутся из-под тонкой кофточки. Пухлые губы закрывают собой пол лица. Жгутики ресниц хищно ощупывают пространство вокруг остекленевших глаз. Она смотрит, но не видит – секунда, две, три, десять… А потом отворачивается, отступает посрамлённо. Длинные лакированные шпильки, растущие прямо из пяток, снова отбивают свой ломанный ритм, пока асфальт под её ногами не сменяется влажным суглинком.

Мне протягивают бутылку с водой, и я жадно пью, давлюсь, закашливаюсь. Головная боль потихоньку отступает. Спрашиваю не своим голосом:

– Кто эти страшилы?

– Духи, демоны, чудовища… Не всё ли теперь равно?

…Мёртвые могут вернуться…

– Но ведь они когда-то были нормальными? Люди, животные… Почему они стали такими? Что это – древняя магия? Правительственные эксперименты? Паразиты из космоса? Неужели никто больше не уцелел?!

Слишком много вопросов, и конечно, ни у кого нет на них ответов.

– Мы же уцелели. Сто пудов ещё кому-то повезло, - успокаивает меня Козлище.

– Всё дело в масках, да?

– За масками они не могут нас разглядеть, - разводит руками Кричащее Лицо. Она больше не пытается держаться строго. Голос у неё тихий, но твёрдый, совсем взрослый. – Когда мы в масках, они думают, что мы с ними одинаковые. Такие же чудовища…

Алька… Могла ли она одеть хоть какое-то подобие маски, когда всё это началось… Она, менявшая сотни лиц за день…

Женщина-кузнечик добредает до песочницы, вцепляется ногтями-педипальпами в синюшную детскую ножку и стаскивает тело вниз. Принимается набивать в рот ребёнка грязь и прелую траву, пока не раздуваются щеки, пока чёрная жижа не начинает вытекать через ноздри…

Я отхожу от окна не в силах на это смотреть.

– Но почему ВЫ так вовремя оказались в масках?! У нас ведь не празднуют Хэллоуин! Не ходят по соседям собирая конфеты! Я бы ещё понял на Рождество, но сейчас…

Кричащее Лицо тихонько смеётся, кажется она у них тут самая старшая. Сидит на подоконнике, влажной салфеткой деловито оттирает с куртки засохшие пятна кошачьего гноя. Медвежонок неприкаянно бродит из угла в угол, закутался в шубу так, что не видно даже ладошек. Козлище бесстрашно раскачивается на перекошенном табурете, закинув ноги на покрытый белой скатеркой стол.

Их убежище – крохотная однушка с низким потолком – настоящий привет из советского прошлого. На стенах – тяжелые ковры, в углу – пузатый телевизор, чайный сервиз в серванте за стеклом. Декорация! Остатки фальшивого уюта, которого, быть может, никогда и не было.

Страшная реальность лезет из-под ковров обрывками выцветших обоев, свисает оголёнными проводами с потолка, прорастает зелёной плесенью на сложенных пирамидкой подушках.

Прямо посреди комнаты чернеет потухшее кострище. Рядом свалены запасы провизии, позаимствованные из ближайшего супермаркета: печенье, консервы, вода в бутылках…

На столе, рядом с говнодавами Козлища, в пузатой банке бьются серые мотыльки.

– Вот это вот мелкое недоразумение, - Кричащее Лицо кивает на Медвежонка, наконец, удостаивая меня ответом, - пыталось напугать бабушку…

– А я – пацанов, - поясняет за себя Козлище. – Шарились на заброшке одной, там укромных мест – куча… А ещё, говорят, что там в стенах…

– Бабушка так шмешно пугалась, - перебивает его Медвежонок, бормочет себе под нос, - никогда не могла догадатьшя, что я в шкафу. А я как выпрыгну – у-у-у!

По маскам не понять, но, отчего-то кажется, что все улыбаются.

– А ты? – спрашиваю я Кричащее Лицо.

– Мне тоже не повезло, - вздыхает она.

Повисает многозначительная тишина, только мотыльки продолжают биться о стекло.

– Почему ты не выпустишь их на волю? – приходится сменить тему.

– Жачем? – Медвежонок ловит мой взгляд. – Чтобы стлашилы шожрали? Чтобы шами штали чудовищами?

– Что и такое возможно?

– Здесь всё возможно, - вздыхает Кричащее Лицо, – здесь у всего есть глаза и зубы…

– Кроме нашего Медвежонка! – Козлище заходится звонким хохотом.

Малыш берёт банку в руки и дрожащие крылья мотыльков начинают мерцать в полутьме.

А ведь и Алька сейчас может сидит где-нибудь взаперти и ждёт пока её спасут. Ждёт меня… Я должен её найти…

Кажется, я размышляю вслух.

– Твою девушку? Как её зовут? – осторожно спрашивает Кричащее Лицо.

– Её зовут Алька! И она не должна остаться одна сегодня!

– Но она уже ошталашь, - рассудительно пищит Медвежонок.

– Вы же сами говорите: ноябрь так и не наступил! За окном… - я делаю широкий жест – убедитесь, мол, там всё ещё закат, а значит, формально, я не опоздал… Но слова застревают в глотке.

Тени снаружи колеблются и дрожат, растекаясь чернильными пятнами. Внизу стоит невысокий мужичонка в какой-то бесформенной фуфайке – глаза весёлые, на губах играет лёгкая улыбка. На первый взгляд, он вполне нормальный, даже слишком нормальный, и от этого становится только жутче.

Из-под фуфайки торчат полы белого халата. Может за мной уже приехала дурка? Это бы многое объяснило!

Незнакомец приглаживает взъерошенные ветром волосы, как-то виновато склоняет голову к плечу и вдруг отращивает второе лицо! Глаза круглые, выпученные, цвета жидкой ртути. Рот растянулся в пол-лица, скалится стальными иглами вместо зубов.

Хочется сорваться с места и бежать, бежать… Может, чёрт с ней, с Алькой? Чёрт с ними с поездами! Хоть пешком по шпалам, лишь бы свалить из этого проклятого городка. Но ноги прирастают к полу.

Кричащее Лицо спрыгивает с подоконника, как ни в чём ни бывало одергивает платье. С досадой цокает языком.

– Зачастили они…

Ножки табурета бахают в пол. Козлище подходит к нам и тоже выглядывает наружу.

– Мне кажется, это расплата.

– Чего? – хриплю я.

– А что, кто-то же должен расплачиваться.

– Но что мы такого сделали?

– Да не мы, дядя! Помнишь, ты спрашивал, где весь народ? Многие ведь просто исчезли, но те, кто остался, кто стал страшилами… это они расплачиваются. Они как напоминание о чём-то таком, о чём нельзя забывать.

– Напоминание кому?

– А хз! Нам?

Двуликий доктор всё ещё улыбается, весело и свирепо одновременно. Он всё ещё не видит меня.

– Но разве они… - осмелев, я прочищаю горло. – Они вообще разумны?

– Определённо, - подхватывает Кричащее Лицо. – Просто они не такие как мы. Мне вообще кажется, что у них общий разум, как у муравьев. То, что видел один рано или поздно узнают и остальные. Поэтому если есть возможность – лучше избавляться от лишних свидетелей.

– Как с кошаком, да? Погоди, а как же та ларёчница с перрона…

– Какая ларёчница?! – Кричащее Лицо косится на пацана. Козлище виновато разводит руками.

– А что я-то? Мне вообще сначала показалось что он один из них. А потом… Да если бы не я, она бы его там и оприходовала…

– Страшило видело его?! – шипит Кричащее Лицо.

– Да она, наверное, до сих пор в своей будке сидит… А он… Он же теперь типа в маске…

– А ещё непонятная тварь из машины… - вспоминаю я.

– Они знают про него! Они будут искать!

Кто-то долготелый, по-паучьи длинноногий мерит пустырь циркульными шагами. В небе выцветают последние краски, воздух теряет прозрачность. Унылый пейзаж превращается в карандашный рисунок – ломанные линии, штрихи и светотени. Мир теряет пропорции – кажется, что всё вокруг становится ближе и больше.

– Как темно-о-о… - нюнит Медвежонок.

– Же-е-есть, – тихо выдавливает Козлище.

Кричащее Лицо смотрит в окно, потом на меня и я замечаю неподдельный ужас во тьме её глазниц.

– Ночь наступила.

Внезапно воцарившаяся тишина сводит с ума. Разуму просто не за что зацепиться в расплывшемся безграничном мраке, и я чувствую, как проваливаюсь в некое подобие транса.

Быть может, я сплю и вижу лишь творение своего внутреннего взора? Мир, созданный сном. Но что, если каждый из нас спит, даже когда бодрствует?

Сны обращаются кошмарами и подчиняют дух. Воспоминания о былом рассыпаются на части. Привычный мир умирает, а в воздухе витает яд для сознания. Пораженные умы блуждают во тьме хищными чудовищами. Остаётся лишь принять новую реальность и торжествовать вместе с ними…

А может, ничего этого нет? И меня тоже нет…

В санузле глухо бурчат трубы и этот такой обыденный, с детства знакомый звук, вырывает меня из хаоса собственных то ли мыслей, то ли видений.

Маски сгрудились в кучку, мнутся с ноги на ногу. В руках у Кричащего Лица фонарик, но зажигать его она не решается, и я её понимаю – в такой темноте фонарь может стать настоящим маяком.

Гул в трубах нарастает. Смеситель рычит, выхаркивая воздух. Грохочет бачок унитаза.

– Да что там такое?! – мой шепот совершенно неожиданно разносится многократно усиленным эхом.

Маски молчат. А чего я, собственно, от них хочу? Они – всего лишь дети, а я взрослый мужик… Да куда уж там – в лучшем случае «молодой человек», но делать то что-то нужно.

Я вырываю из побелевших пальцев фонарик, толкаю ногой дверь с фигуркой писающего мальчика и щелкаю тумблером. Что толку бояться тех, кто снаружи, когда опасность подстерегает прямо под боком?

Широкий луч высвечивает пожелтевший унитаз, ржавое лезвие бритвы на краю раковины, зеркало в белую крапинку. Я шарахаюсь от собственного отражения – дурацкий шарф – от меня как будто остались одни глаза. Да и те – мои ли? Я больше не я. Я лишь тень себя. Тень, оторванная от тела.

Что-то явственно скребёт по дну. Кто-то стонет и ворчит в ржавых трубах.

Слив забит комом белых, лоснящихся волос. Волосы свиваются в жгутики, пытаются ползти по осклизлым стенкам, вытягивают следом за собой какие-то гнилые лоскуты и ошмётки.

Под прямым светом фонаря они слегка замедляются, но к моему ужасу, вовсе не собираются отступать. А потом на одном из лоскутов открывается глаз, и я шарахаюсь к выходу, не в силах выдержать его взгляда.

Луч мечется по обшарпанному потолку. В предплечье мне тут же впиваются чьи-то пальцы. Матерится Козлище.

Я стараюсь загородить собой жуткое нечто, что поднимается уже над краями ванной, что смотрит уже десятком глаз. Не получается.

Пронзительно взвизгивает Медвежонок. Я расталкиваю мелюзгу, захлопываю дверь и прижимаюсь к ней спиной.

– Оно не боится света! – кричу в застывшие лица-маски. – Почему оно не боится света?!

Но ещё больше меня пугает другое, то, в чём я ещё не готов признаться даже себе – тварь видела меня! Не смотрела мимо, как те, другие, на улице! Отчего-то моя импровизированная маска не смогла её одурачить.

Дверная ручка болезненно упирается в поясницу – тварь уже давит изнутри!

Я отскакиваю и дверь тут же распахивается. В проеме застревает лишённое контуров тело. Огромные внимательные глаза болезненно щурятся от света. В мясистых складках открываются лиловые рты, окаймлённые бесцветными усиками.

Страшило медленно клонится вперёд, уже слишком большое, чтобы протиснуться в дверной проём. Со стен сыпется штукатурка, надрывно скрипят косяки.

Оно узнало меня, быть может потому, что раньше видело моё лицо! А теперь мы оба узнали друг друга!

Я запускаю в старуху табуретом, и ухитряюсь не попасть ни в один из глаз. Косяки скрипят с новой силой, выдираемые из бетонного проёма. На полу вспучивается линолеум, с хрустом отлетают деревянные плинтуса. Что-то сыпется из-под них прямо мне под ноги, но разбираться некогда.

– Бежим! – вопит Козлище.

– Она не видит вас! Ей нужен только я!

– Мы с тобой! – вцепляется мне в рукав Кричащее Лицо. – Ты нужен нам!

Мы успеваем выскочить в коридор, когда дверной проём ванной комнаты взрывается кусками дерева и бетона. Я оборачиваюсь и высвечиваю фонарем бурую массу глаз, ртов и щупалец, вывалившуюся в коридор. А за всем этим – Медвежонка, маленького, растерянно сжимающего в руках стеклянную банку. Мотыльки бешено колотятся о прозрачные стенки. Их уже не спасти! Никого не спасти! Глупые малолетки надеются, что я смогу вывести их из этого ада, но я даже не знаю, как сюда попал! Тут каждый думает о своей жопе, ведь так?!

…Ты нужен...

Седые щупальца тянутся ко мне, свиваются кольцами, бьют по полу.

– Давай-давай, дядя! – Козлище суёт мне в руку арматурину. – Не уходи от ответственности!

Я размахиваюсь и бью по подкравшемуся слишком близко отростку, просто потому что понимаю – бежать уже поздно. Потом ещё раз и ещё, с каждым ударом прорываясь всё ближе к кипящей массе глаз. Первый лопается с оглушительным хлопком, забрызгивая стены зеленоватой слизью. Разом кривятся десятки ртов. Второй от удара вылетает из глазницы и повисает на седых нервных окончаниях.

Корни-щупальца оплетают железку, выдирая её из моей руки, сдавливают запястья, поднимают меня под самый потолок… Заталкивают шарф мне в рот не давая сделать вздох.

Катящийся по полу фонарь снова высвечивает Медвежонка. Тот сидит на корточках и методично собирает с линолеума крохотные белые кругляшки с тонкими рисками посередине. Таблетки?..

Свет начинает моргать, а вместе с ним угасает и мой разум.

Медвежья харя скалится нарисованными на пластике зубами.

Блёклые, в красных прожилках глаза смотрят пугающе заботливо.

Тонкая детская ручка высовывается из рукава шубы.

Щупальца роняют арматуру на пол за ненадобностью.

Мелкая дробь, пущенная детской рукой, ударяет в бесформенное тело, забивается в шамкающие рты.

На удивление, этот залп оказывается куда более действенным, чем бесполезная железка. Чудовище вздрагивает всеми своими отростками, и тут же как-то скукоживается, впрямь теперь похожее на картошку. Глаза рассеянно моргают и закрываются один за другим. По телу прокатываются волна за волной.

Я падаю на пол, тяну руку Медвежонку. Он успевает перепрыгнуть пульсирующие отростки, прежде чем тварь снова начинает раздуваться. Он хватается за меня и тут же рядом оказываются Козлище и Кричащее Лицо, подхватывают нас под руки, тащут к выходу. Я успеваю заметить только огромные пузыри на месте лиловых ртов и волны плоти, натягивающие дряблую кожу. А едва мы переступаем порог – за спиной раздаётся оглушительный хлопок, многократно усиленный замкнутым пространством.

В ушах звенит. Ступени лестницы крошатся под нашими ногами, куски бетона откалываются и улетают куда-то вниз, далеко-далеко. Хлопьями ржавчины осыпаются перила.

Мы перепрыгиваем целые пролёты, обгоняя друг друга. На головы сыпется штукатурка. Фонаря больше нет, он остался там, в квартире, но оказывается в темноте тоже можно видеть. На самом деле – свет только мешал.

Мимо мелькают запертые двери квартир, почтовые ящики, и звонки, а за нашими спинами бурлит и клокочет бурая жижа, в которой всё ещё можно рассмотреть ослеплённые болью и яростью глаза. Жижа водопадами стекает вниз через проломы в ступенях, «кусает» за пятки, наполняя воздух едкими испарениями жженой подошвы.

Шарф болтается на шее, но поправлять его некогда. Я жадно глотаю ртом воздух. Кровь пульсирует в висках и возвращается головная боль.

Мой разум истощен. Бесконечные перила и ступени под ногами кажутся размытыми. Стены и двери идут волнами и плавятся, заставляя меня чувствовать тошноту. Позволяя заглядывать за них.

Там в кромешной темноте таятся жуткие переплетения языков, рук и глаз. Там рты, искажённые мучительными криками, ноги, стянутые коконами паутины, и гигантские паучьи лапы, растущие из забинтованных голов. Там чёрные птичьи крылья, путы, шнуры и колючая проволока, ножи, лезвия, капельницы и иглы…

Сколько этажей мы уже пробежали? Почему лестница не кончается?

В такие ночи наши предки предпочитали не выходить из дома – они верили, что даже знакомые дорожки могут изменить своё направления, и вывести неосторожного путника совершенно не туда, куда он направлялся. Но может это работает и в обратную сторону?

– За мной! – командую я на очередном круге и ныряю в темноту провала, туда, где пространство истончается перед моим взором. В конце концов, что нам терять?

Впереди узкий коридор. Бурые от сырости стены в пятнах плесени. Где-то размеренно капает вода, но бурления за спиной больше не слышно. За спиной глухая стена, выцветший пожарный щит с ведром в виде конуса и ржавым топором в жестяных пазах.

Я прижимаюсь плечом к щиту, хватаюсь за правый бок, пытаясь отдышаться.

– Куда это ты нас привёл, дядя?! – голос у Козлища подрагивает, дыхание с присвистом. До меня не сразу доходит, что он тихонько хихикает под своей маской.

– Вообще-то ты меня привёл! – язвительно замечаю я. – Забыл?

– Я?! Что?! – деланно удивляется Козлище и начинает размахивать руками прямо у меня перед носом. – Нет-нет-нет! Это… Это…

Смех душит его, переходя в безумный хохот и слова растягиваются на манер козлиного блеянья.

– Эт-т-то уж-ж-же не-е-е то-о-о ме-е-ест-о-о-о!

Я смотрю на Кричащее Лицо – в бездонных глазницах царит безразличный мрак.Она моргает и на миг мне кажется, что моргает сама маска.

Тьма позволяет видеть, но скрадывает истину, дополняет реальность.

– Надо найти способ выбраться отсюда, - говорю как можно уверенней.

– Как будто у наш ешть выбол, - ворчит Медвежонок и голос его внезапно кажется не таким уж детским, грубым и хрипловатым как при простуде. – А ждолово я жашадила этой штлашиле!

– Ага, ты молодчина! – до меня не сразу доходит. Засадила? Медвежонок – девчонка?!

– На что ты рассчитывал, дядя! – вдруг взрывается Козлище. От веселья не остаётся и следа. – Зачем потащил нас сюда?!

– Честно?! – тоже повышаю голос я. – Я решил, что в такую ночь только случайная тропа может вывести к заветной цели!

– Это к какой же?!

Я лишь пожимаю плечами.

– К Альке?

– Ах, вот как! – не унимается Козлище. – И кто такая эта твоя Алька?! Что ты сам о ней знаешь?

И правда, что я знаю?

– Иногда мир похож на калейдоскоп и тогда он прекрасен. Солнце кровоточит над городом, осенние листья возлагают свою дань... Цвета такие яркие, как будто они светятся… Но люди боятся смотреть на мир моими глазами, потому что, если предположить, что чужая реальность искажена, придётся признать, что искажённой может быть и твоя… Ты любишь детей?

Вопрос звучит жутко неуместно, и я лишь неопределённо передергиваю плечами.

Формально, это наше третье свидание, что называется – вживую. При других обстоятельствах оно могло пройти бы в каком-нибудь ресторане, с претензией на бурное продолжение. Но мы просто сидим на лавочке у её подъезда и смотрим на играющую на площадке малышню.

– Я их ненавижу! – ещё пару секунд назад Алька жалась на другом конце лавки, несла свой экзистенциальный бред, а теперь придвинулась близко-близко, заглядывает мне в лицо снизу вверх, как преданная собака.

– Они вечно шумят и всё ломают. Не дают мне спать…

Щеки бледные, в россыпи мелких веснушек, карие глаза лихорадочно блестят, растрепанные ветром волосы облепили лоб.

У неё длинные мягкие пряди, медно-красные у корней, горящие кленовой осенью в лучах заката. Иной раз она сама в восторге, но чаще – этот цвет её бесит. Бесит так, что готова обриться наголо. Ржавая крыша – в подвале сыро… В школе над ней издевались, я это знаю. И ещё знаю, как люто она ненавидит всех этих искусственных ботексных девиц, а сама комплексует, что даже не умеет одеваться по-женски.

Я знаю её слишком хорошо – мы столько времени проторчали в разных мессенджерах – но самое главное я узнал только сегодня. И как раньше не догадался?

– Они совсем беззащитные… - продолжает Алька, рассеяно улыбаясь. – Взрослые постоянно помыкают ими, делают удобными, пытаются вылепить своё подобие, как из теста… А ещё дети такие тупые и жестокие… Вот у меня в детстве была кошка…

Я больше не слушаю. Я смотрю как малыш в синей куртке лепит из песка куличи. Малыш оборачивается и…

– Эй дядя!

Перед глазами всплывает козлиная рожа.

– Ты живой вообще? Глаза вроде открыты, но тебя как будто нет…

Со стоном вываливаюсь из одного кошмара в другой. В руках у Козлища банка – крошечные серые тушки валяются на дне кверху лапками.

– Нужно уходить отсюда! - волнуется Кричащее Лицо.

Пытаюсь собраться, сфокусироваться. Перед нами по прежнему бесконечной коридор, заканчивающийся чернильной тьмой, но что-то изменилось.

В стенах щелкает, трещит отгорающей проводкой. Вспучивается отсыревшая штукатурка. Прямой угрозы не видно, но это не значит, что её нет.

– Я не пойду! – заявляет Козлище, мотая бутафорскими рогами. – Я. Туда. Не. Пойду.

– Кажется, у нас нет выбора.

– Срать мне на ваш выбор!

– Просто останешься здесь?

– Дождусь пока закончится ночь!

– А если она не закончится?

– Тогда подожду пока снова откроется этот сраный проход!

Он бьёт кулаком в стену, и она вздрагивает в ответ. На пол шлепается кусок штукатурки и из образовавшейся дыры высовывается палец. Сначала один только палец – указательный, потом кисть, а потом и целая рука по локоть. Тянется к нам, хлопает, хватая воздух.

Козлище взвизгивает и первый бросается по коридору, но далеко убежать не успевает. На соседних стенах тоже лопаются гнойники штукатурки и руки вырываются со всех сторон, одна за одной. С треском проковыривают себе путь на свободу, словно земляные черви, роющие свои ходы – синюшно-бледные, большие и маленькие, правые и левые – вразнобой. Они слепы, но сильны и быстры. Они выстреливают в пространство ударами кнута. В одно короткое мгновение сплетаются перед Козлищем ловчей сетью, ловят, словно муху в паутину, опутывают, обездвиживают, выкручивают запястья. Он визжит, совсем как… девчонка!

Землистая ладонь тут же зажимает Козлищу рот. Руки лезут под толстовку, настойчиво елозят по бёдрам.

Я вижу в сплетении плоти покорёженную гримасой боли маску. Безумный тёмный ужас в широко распахнутых глазах. Взгляд направлен мимо меня, за мою спину. Топор!

Я кидаюсь к пожарному щиту. Он ходит ходуном – хищные руки ищут выход наружу, но скинуть щит им не хватает силы.

Я срываю с крючков топор. Он тяжелее, чем казалось, и лезвие на вид совсем тупое, но выбирать мне не приходится. Я бегу, размахиваясь на ходу, я бью в стены – туда, откуда прорастают руки, чтобы ненароком не задеть Козлище. Некоторые даже удаётся отрубить, другие – с треском ломаются и плетьми повисают на обрывках кожи. Но их не становится меньше. Ледяные пальцы, маленькие и твёрдые, забиваются ко мне в волосы, царапают лицо, стягивают шарф. Это руки детей, в лучшем случае подростков. Ладони в ссадинах и бородавках. Чёрная грязь под ногтями. Гнилое мясо заусениц.

Краем глаза замечаю, как мимо нас проскальзывает Кричащее Лицо, тащит за собой Медвежонка - пробираются по мёртвым обрубкам. Если мы не поторопимся, то скоро останемся тут одни!

Ловкая рука перехватывает топорище, тянет в распахнутые объятия своих товарок. Взамен я выдираю у них Козлище – почти равноценный обмен. Мы прорываемся, словно рыбки через заросли хищных актиний. А потом снова ныряем в темноту…

– А вдруг мы не можем проходить сквозь зеркала лишь потому, что наше отражение не пускает нас? Может они, отражения, приставлены к нам, чтобы защитить от того, что находится в зеркале. Может по ту сторону только боль и страдание, поэтому они не дают нам пройти. А может я уже по ту сторону?

– Тогда ты и есть отражение, - я вымученно улыбаюсь, вот только Алька не улыбается мне в ответ.

– Значит, это я должна сдерживать тех, кто может прийти из тьмы…

– Из какой ещё тьмы?

– Из той, что прячется за твоим затылком, когда ты стоишь перед зеркалом.

И когда мы успели поменять тему?

Я смотрю на верещащего малыша в синей куртке и думаю: только бы он заткнулся, только бы они оба заткнулись. Но сбыться моим надеждам не суждено.

– Это сложно рассказать, - Алька снова отсаживается от меня подальше. – И понять тоже сложно. За этим нужно наблюдать, за этим нужно смотреть, об этом надо думать и тогда…

Сама смотрит не мигая, изучает. Подозревает?

– Просто попробуй сказать своему отражению: я знаю, что ты не я. Следи за его реакцией. Даже незаметные изменения в образе могут привести к определённому выводу. Просто попробуй и тогда ты тоже начнёшь бояться своё отражение. А ещё появится ощущение, что ты сказал то, что не должен был говорить. Словно это противоречит каким-то законам внутри. А может внутренний голос запротестует, что это всё чушь. Ему тоже не верь. Он – не ты. Мне как-то попадался один фильм. Там была балерина, которая однажды заметила, что отражение от неё отстаёт. Она начала наблюдать за ним и в итоге отражение сделало прокол и убило балерину. Я его не смотрела, но по комментариям поняла, чем всё закончилось. Вся информация есть, она открыта, просто нужно немного поискать…

«Сколько же дерьма у тебя в голове» - думаю я.

Барахтаюсь в темноте, словно муха в киселе. Бегу, не понимая куда, не понимая от кого. Рядом тоже бегут. Гулко стучат копыта. Тяжело шлёпают по влажному полу когтистые лапы. Урчат, ворчат, пищат и шепчут вразнобой разные голоса.

Подлинный ужас срывает остатки эго, превращает маски в лица. Тьма уравнивает друзей и врагов, перемалывает, заставляя одинаково бояться и тех и других, заставляя не доверять собственным чувствам и ощущениям.

Гигантская мясорубка, из которой вытекает само пространство, которая рождает материю…

Впереди маячит свет? Тусклое пятно, но оно приближается и растёт, обретает контуры и форму. Что там, ещё один коридор? Комната? Квартира? Больничная палата?

Преследователи не отстают ни на шаг, бьют локтями мне в бока. Остаётся всего пара шагов, но я поскальзываюсь и…

Открываю глаза, вижу отблески люминесцентных ламп в намытом до блеска кафеле. Самих ламп над головой, впрочем, нет. Свет обманчив и не постоянен. Тьма – абсолют.

Поднимаюсь на ноги. Серые кабинки туалетов с широкими зазорами под дверьми. Писсуары, раковины, сушилки и дешёвые зеркала. Очень много зеркал. Одно, с трещиной из угла в угол, показывает мне правду – шарфа больше нет – улыбаюсь сам себе, хищной и кровожадной ухмылкой.

Нет, чёрт возьми, это не я! Это тот, другой! Что там говорила Алька?!

…Бабушка не хотела её стерилизовать, пичкала таблетками, так же, как и меня. Но всё равно каждый апрель кошка вопила так, что соседние котяры ломились к нам прямо через форточку. И вот однажды я выхожу на кухню, а там огромный такой кошак «душит» мою Бусечку. Ну, я хватаю чайник с плиты и к этому Ромео…

Нет, не то! Не надо это вспоминать!

В соседних зеркалах мелькают отражения каких-то уж совсем отдалённо похожих на меня фигур. За дверью одной из кабинок слышится возня. Кто-то давится, захлебывается, хрипит.

…А иногда пространство разделяется на кусочки как фотография, которую порвали и собрали снова. Если ты двигаешься это пугает...

Я стараюсь не вспоминать, не слушать. Дергаю дверь, вторую, третью… Где вы, девчонки?! Вы так нужны мне!

Кабинки пусты, только в каждой висит по зеркалу. Все эти лица, я знаю, не принадлежат мне, но из зеркал на меня смотрят мои же глаза. Они издеваются надо мной, смеются над моей беспомощностью. Вместо зрачков у них крохотные объективы телефонных камер. Они хотят запечатлеть меня грязным и жалким…

Нет, я тут не при чём! Это ведь не я, правда?

Бросаюсь прочь, отыскиваю выход, так коварно притаившийся среди зеркал, но за дверью бурлит тьма. Там бродят чудовища, стонут, рычат и шепчут дикие голоса. Тьма рождает страшил, и у меня больше нет защиты от них. Они идут за мной. Как трупные черви прогрызают себе дорогу. Изнутри.

…Спасатели вскрывали остатки машины как консервную банку, чтобы выковырнуть меня оттуда. Говорили – повезло – отделалась черепно-мозговой. Но может быть повезло не мне? Я так боюсь, что в этот день, в день, когда всё случилось, папа с мамой могут вернуться из того, лучшего мира и увидеть мой ад…

В бешенном порыве срываю со стены одно из зеркал. Чудовищное, перекошенное ненавистью лицо в отражении разлетается на сотни осколков, фрагментов, отдельных вселенных, существующие наперекор сознанию. Вывернутая действительность, бесконечно множит моё существо, показывает мне, то, что я больше всего на свете хотел бы забыть.

…Бабушка была строгая, но она, конечно, любила меня, по-своему. А я боялась. Не понимала, что это только в моей голове. И она тоже боялась. Сидела в своём ларьке сутками, брала дополнительные смены. Чтобы выжить – говорила всем. Но мне, кажется, чтобы не видеть меня лишний раз…

Ну, хватит, хватит – мысленно умоляю я. Хватит уже этих историй!

…Ты только не бойся. Это ненадолго. Это короткое обострение. Пару недель стационара, таблетки… Ты только не бросай меня, ладно? Не бро-о-о-са-а-а-ай!..

Голос дрожит, зубы стучат. На лбу выступила испарина.

Зачастую заболевание провоцируют не симптомы, сами по себе, а изоляция, как следствие непринятия окружающими… Кажется, так говорил врач.

Мы все хотим заглянуть за завесу тайны, но, если это удается – отворачиваемся и делаем вид, что ничего не видели.

– Ты нашёл её? – Кричащее Лицо выплывает из тьмы за моим затылком, улыбается пустым чёрным ртом. Я шарахаюсь в сторону едва не разбиваю лбом зеркало. Натыкаюсь на Козлище.

– Ты-ы всё-ё вспомни-и-ил, дя-дя?! – блеет она. Трясётся, рыжая в подпалинах, борода.

– Кажется… - в её глазах я вижу свои отражения. Эти глаза – два осколка зеркала, и мне страшно. Очень страшно.

– И что ты шказал ей тогда? – рычит Медвежонок.

– Ничего…

Маски ждут. Свет становится тусклее. Зеркала мутнеют, как будто их изнутри залили молоком, плавятся, стекая на потёртый кафель слезами чёрной амальгамы.

– А что я должен был ей сказать?! Что с ней тяжело?! Что у наших отношений просто не может быть будущего?! Что я сам боюсь её до одури, боюсь её недуга, как будто он может быть заразен?!

– Ты просто ушёл…

– Ки-и-инул е-е-ё-ё ка-а-ак по-о-оследне-е-е чмо!

– Не жвонил, не отвечал на шообщения!

– Мне надо было подумать! В конце концов, я же не мог заговорить с ней о расставании прямо в период очередного обострения!

– И поэ-э-этому реши-и-ил про-о-осто про-и-и-игнори-и-ить!

– Ладно. Вы правы. Это я тут главный козлище! Я струсил, испугался ответственности. Чего вы теперь от меня хотите?!

Дверь дёргается на петлях, неразборчивые шёпоты с той стороны становятся всё настойчивее.

– Ты должен встретиться с ней.

– Зачем?

– Так будет чешнее...

– Пусть она отпустит тебя.

– Отпу-у-устит на-а-ас!

– Но у меня нет маски, я не пройду через тьму, через всех этих чудовищ. Помогите мне!

– Извини, - Козлище тянет себя за острый витой рог, как бы показывая, что ей уже не снять эту личину.

Медвежонок скалит в хищной ухмылке жёлтые клыки.

– Тьма давно стала частью её существа, - говорит Кричащее Лицо. – Она давно перестала её бояться. Она боялась только одного, что ты увидишь в ней эту тьму, эту растущую гниль, и отвернёшься от неё.

– Я действительно испугался! А вы… Вы – это ведь тоже она. Вы отправные точки её болезни! Ты… - я тычу пальцем в Медвежонка. – Это ты прятала таблетки за плинтусом! А, потом подсыпала их бабушке в чай и чуть не убила её… Ты…

Поворачиваюсь к Козлищу.

– …убегала из дома, шарахалась где-то с соседскими пацанами… Пока на той заброшке твои малолетние дружки не зажали тебя толпой. Кажется, они были слишком бухие или обдолбанные – по сути до изнасилования даже не дошло. Но ты пришла домой и вскрыла вены в ванной – чудом откачали… А ты…

Кричащее Лицо отступает под моим напором.

– Ты впервые по-настоящему влюбилась. Готова была на всё ради него, а он привёл тебя в мужской туалет и заставил…

– Хватит! – кричит она. – Хватит! Хватит!

– Ещё и заснял на телефон! Вот почему ты в маске! Ты боялась быть узнанной, боялась косых взглядов… Пыталась спрятаться от всего мира!

– Да! – в её голосе звенят слёзы. – А потом появился ты! Тот, кто мог стать единственным светлым пятном в её жизни, но ты тоже предал её, ввергнув в пучину этого хаоса! Ты такой же, как и мы!

Свет почти угас. Воздух густой и серый. В стеклянной банке ползают белёсые черви.

– Я не могу одна…

За дверью раздаются шаги. Шёпоты превращаются в голоса.

– Не бросай меня…

Кто там? Алька? Тьма? Одно и тоже!

Козлище и Медвежонок пятятся, жмутся по углам. Только Кричащее Лицо остаётся рядом.

– Помоги мне! – бормочу я сквозь слёзы. Она долго смотрит на меня и мне кажется, что я замечаю в черноте глазниц движение зрачков.

– Помоги мне! – молю я. – Мне очень страшно…

Чёрные ноготки поддевают края маски, погружаются в пластик, как в расплавленный воск. Она пыхтит от натуги, моя Алька, моя другая Алька… И маска подаётся нехотя. Отрывается сначала от одной щеки, потом от другой. За пластиковыми краями тянутся розовые нити…

Я слышу, как за спиной опускается вниз дверная ручка.

– Помоги же мне! – почти рычу от ярости и от нетерпения. У меня больше нет времени ждать!

Я вцепляюсь в маску и тяну изо всех сил. Обнажаю алые жгуты мышц, провалы ноздрей, бешено вращающиеся глазные яблоки с карими радужками. Нижний край маски отламывается и вместо рта у неё остается чёрный провал, растянувшийся в безмолвном крике…

Мне немного жаль её, но у меня нет времени для колебаний. Когда дверь распахивается я прижимаю маску к лицу…

Это не далеко, за городом. Тихо и спокойно…

За зарешёченным окном пустая лавка и высохшая клумба. Сломанные часы на стене в коридоре показывают четыре потухшие восьмёрки.

Приезжай, пожалуйста. Хотя бы на чуть-чуть…

За стеной бормочут неразборчивые голоса. Отражение в оконном стекле больше похоже на призрака. Больничная ночнушка в синенький цветочек. Сальные волосы торчат ржавыми рожками. Чёрные мешки под пустыми глазами…

Он не приехал. Я не приехал. Кто не приехал?!

Я затерялась в лабиринте боли, в королевстве кривых зеркал и сама превратилась в искривлённое мутное полотно, отражающее все грехи и пороки этого мира. Жива ли я?

Осколки стекла окружают меня, вонзаясь и кромсая кожу, заставляя пасть на колени, пред образами собственной жизни, призывая исчезнуть среди её руин.

Я истошно кричу пред зеркалом бытия, чьи острые грани, разрывая плоть, позволяют увидеть истину, пожирающую меня изнутри.

Кто расскажет мою историю? Никто кроме меня, не может знать, как острые иглы воспоминаний, прокручиваются внутри, терзая мысли, прорываются всё глубже, давая снова взглянуть на себя, в самую глубину – быть может там есть выход?

Безвременье. Зыбкое пограничье между реальностью и больным бредом. Мир, которого нет, населённый чудовищами, которых нет. Успела ли Тьма разглядеть меня? Признала ли? Кто же я?! Мужчина в дешёвой маске? Девушка в отражении? Мой рот под обломком белого пластика искажает гримаса ненависти и отчаянья. Теперь это жуткая пасть, способная кусать и рвать, высасывать кровь из жил и мозг из костей.

Я – Страшило! Но я здесь для того, чтобы защитить её. Она нуждается в этом.

За окном снова зыбкие сумерки. Тусклый луч солнца пробивается сквозь тучи, льнёт к грязному стеклу и силы оставляют меня, доводя до кататонии. Быть может, теперь это не закат, а рассвет?

Я буду ждать. Ведь впервые за всё последнее время я чувствую себя так комфортно в этой маске.